 Иван Гончаров – Обыкновенная история. Часть первая – глава третья. Это звукозапись «Левревокс» является общественным достоянием. Прошло более двух лет. Кто бы узнал нашего провинциала в этом молодом человеке с изящными манерами в щегольском костюме? Он очень изменился, возмужал. Мягкость линии юношеского лица, прозрачность и нежность кожи, пушок на подбородке, все исчезло. Не стала иробкой из-за стенчивости и грыциозной неловкости движений. Чертелица созрели и образовали физиономию, а физиономия обозначила характер. Лилии и розы исчезли, как будто под легким загаром. Пушок заменился небольшими бакенбардами. Легкая и шаткая поступь стала ровную и твердую походкою. В голосе прибавилось несколько басовых нот. Из подмалёванные картины вышел оконченный портрет. Юноша превратился в мужчину. В глазах блистали самоуверенность и отвага, не та отвага, что слышно за версту, что глядит на всё нагло и ухватками и взглядами говорит встречному и поперечному. Смотри, берь-гись, не за день, не наступи на ногу, а не то, понимаешь, с нами расправа коротка. Нет, выражение той отваги, о которой говорю, не отталкивает, а влечёт к себе. Она узнаётся по стремлению к добру, к успеху, по желанию уничтожить заграждающие их препятствия. Прежняя восторженность на лице Александра умерялась легким оттенком задумчивости, первым признаком закравшейся в душу недоверчивости и, может быть, единственным следствием уроков дяди и беспощадного анализа, которому тот подвергал всё, что проносилось в глазах и в сердце Александра. Александр усвоил, наконец, и такт, то есть умение обращаться с людьми. Он не бросался всем на шею, особенно с тех пор, как человек, склонный к искренним излияниям, несмотря на предостережение дяди, обыгрывал его два раза, а человек с твёрдым характером и железной волей перебрал у него немало денег взаймы. И другие люди и случаи много помогли этому. В одном месте он замечал, как из-под тишка смеялись над его юношескою восторженностью и прозвали романтиком. В другом едва обращали на него внимание, потому что от него никому не было ни шоу, ни фуа. Он не давал обедов, не держал экипажа, не играл в большую игру. Прежде у Александра болело и ныло сердце от этих стычек розовых его мечтаний с действительностью. Ему не приходило в голову спросить себя, да что же я сделал отличного, чем отличился от толпы, где мои заслуги и за что должны замечать меня. А между тем самолёбие его страдало. Потом он стал понемногу допускать мысль, что в жизни видно не всё одни розы, а есть и шипы, которые иногда покалывают, но слегка только, а не так, как рассказывает дядюшка. И вот он начал учиться владеть собой, не так часто обнаруживал порывы и волнения, и реже говорил диким языком, по крайней мере, припосторонних. Но всё ещё к немалом огуре Петра Ивановича он далеко был от холодного, разложения на простые начало всего, что волнует и потрясает душу человека. О приведении же в ясность всех тайных загадок сердца он не хотел и слушать. Петра Иванович даст ему утром порядочный урок, Александр выслушает, смутится или глубоко задумается, а там поедет куда-нибудь на вечер и воротится сам не свой. Дня три ходит как шальной, и дядя на теория пойдёт вся к чёрту. Обаяние и чат больной сферы, гром музыки, обнажённые плечи, огонь взоров, улыбка розовых уст не дадут ему уснуть целую ночь. Ему мерещится то талия, который он касался руками, то томный продолжительный взор, который бросили ему уезжая, то горячее дыхание, от которого он таял в вальсе, или разговор в полголосы у окна, подрёв мазурки, когда взоры так искрились, язык говорил Бог знает что. И сердце его билось, он с судорожным трепетом обнимал подушку, и долго ворочился сбоку на бок. — Где же любовь? — О, любви, любви же ажду, — говорил он. — И скоро ли придёт она, когда настанут эти дивные минуты, эти сладостные страдания, трепет блаженство, слёзы? И прочее. На другой день он являлся к дяде. — Какой дядюшка вчера был вечер у Зарайских, — говорил он, погружаясь в воспоминания об Али. — Хорош! — О, дивный! — порядочный ужин был. — Я не ужинул. — Как так? — В твои лета не ужинать, когда можно. — Да ты, я вижу, не шутя привыкаешь к здешнему порядку, даже уж слишком. — Что ж, там всё прилично было? — Туалет освещения. — Да, ас. — И народ порядочный? — Да, очень порядочный. — Какие глаза? — Плечи. — Плечи? — У кого? — Ведь вы про них спрашиваете? — Про кого? — Да про дивиц. — Нет, я не спрашивал про них, но всё равно. Много было хорошеньких. — О, очень. Но жаль, что все они очень однообразны. Что одна, скажет и сделает в таком-то случае, смотришь, тоже повторит и другая, как будто затверженный урок. Была одна, не совсем похожа на других, а то не видно ни самостоятельности, ни характера, и движения, и взгляды всё одинаково, не услышишь самородные мысли, ни проблеска чувства, всё покрыл и закрасил одинаковый лоск. Ничто, кажется, не вызовет их наружу, и неужели это век будет заперто и не обнаружится ни перед кем? Неужели карсет вечно будет подавлять и вздох любви и вопли растерзанного сердца? Неужели не даст просторы чувства? — Перед мужем всё обнаружится, а то, если рассуждать по-твоему, вслух, так пожалуй, многие и в век в девках просидят. Есть дуры, что прежде времени обнаруживают то, что следовало бы врятать, да подавлять. Ну, зато после слёзы до слёзы не расчёт. — И тут расчёт, дядюшка? — Как и везде, мой милый. — А кто не расчитывает? — Того называют по-русски безрассчётным дураком. Коротко и ясно. — Удерживать в груди своей благородной порыв чувства. — О, я знаю. Ты не станешь удерживать. Ты готов на улице, в театре, броситься на шею, приятелю и зарыдать. — Так что же, дядюшка? Сказали бы только, что это человек с сильными чувствами. — Что кто чувствует так, тот способен ко всему прекрасному и благородному, и не способен, не способен рассчитывать, то есть размышлять. — Филика фигура человек с сильными чувствами, с огромными страстями. — Мало ли какие есть темпераменты? — Восторги, экзотация. Тут человек всего менее похож на человека, и хвастаться нечем. Надо спросить, умеет ли он управлять чувствами, если умеет, то и человек. — По вашему и чувствам надо управлять, как паром, — заметил Александр. — То выпустить немного, то вдруг остановить, открыть клапан или закрыть. — Да, этот клапан недаром природа дала человеку, это рассудок. — А ты вот не всегда им пользуешься, жаль, а малый порядочный. — Нет, дядюшка, грустно слушать вас. Лучше познакомьте меня с этой приезжей барыней, с которой. — С Любецкой? Она была вчера? — Была. Долго говорила со мной, а вас спрашивала о своем деле. — Ах, да, кстати, дядя вытащила из ящика бумагу. Отвези ей эту бумагу, скажи, что вчера только и то на силу выдали из палаты. Объясни ей хорошенько дело, ведь ты слышал, как мы с чиновником говорили? — Да, знаю, знаю, я уж объясню. Александр обеими руками схватил бумагу и спрятал в карман. Петр Иванович посмотрел на него. — Да чего ж тебе вздумалась познакомиться с ней? Она кажется неинтересна с бродавкой у носа. — С бродавкой? — Не помню. — Как это вы заметили, дядюшка? — У носа, да не заметить. — Что ж тебе хочется к ней? — Она такая добрая и почтенная. — Как же это ты бродавки у носа не заметил? — А уж узнал, что она добрая и почтенная. — Это странно. — Да позволь. У ней ведь есть дочь. Это маленькая бренетка. — А, теперь не удивляюсь. Так вот от чего ты не заметил бродавки на носу. Оба засмеялись. — А я так удивляюсь, дядюшка, — сказал Александр, что вы прежде заметили бродавку на носу, чем дочь. — Подай-ка назад бумагу. — Ты там, пожалуй, выпустишь все чувство и совсем забудешь закрыть клапан. Наделаешь здоровую и черт знает, что объяснишь. — Нет, дядюшка, не наделаю. И бумаги, как хотите, не подам. Я сейчас же. И он скрылся из комнаты. А дело до сих пор шло-дошло своим чередом. В службе заметили способности Александры и дали ему порядочное место. Иван Иванович и ему с почтением начал подносить свою табакерку, предчувствуя, что он, подобно множеству других, послужив, как он говорил, безгоду неделю, обгонит его, сядет ему на шею и махнет в начальнике отделения, а там чего доброго и в вице-директоры, как вон тот или в директоры, как этот, а начинали свою служебную школу и тот и этот под его руководством. — А я работай на них, — прибавил он. В редакции журнала Александр тоже сделался важным лицом. Он занимался и выбором, и переводом, и поправкой у чужих статей, писал и сам разные теоретические взгляды о сельском хозяйстве. Денег у него, по его мнению, было больше, нежели сколько нужно, а по мнению дяди еще не довольна. Но не всегда он работал для Денег. Он не отказывался от отрадной мысли о другом в высшем призвании. Юношеских его сил ставало на все. Он крал время у сна, у службы, и писал и стихи, и повести, и исторические очерки, и биографии. Дядя уж не обклеивал перегороды к его сочинениями, а читал их молча, потом посвистывал или говорил, «Да, это лучше прежнего». Несколько статей явилось под чужим именем. Александр с радостным трепетом прислушивался к одобрительному суду друзей, которых у него было множество и на службе, и по кондитерским, и в частных домах. Исполнялась его лучшая после любви мечта. Будущность обещала ему много блеску, торжества. Его казалось, ожидал не совсем обыкновенный жребий, как вдруг. Мелькнуло несколько месяцев. Александра стала почти нигде не видно, как будто он пропал. Дядю он посещал реже. Тот приписывал это его занятием и не мешал ему. Но редактор журнала однажды при встрече с Петром Ивановичем жаловался, что Александр задерживает статьи. Дядя обещал, при первом случае объясниться с племянником. Случай представился дня через три. Дядя как сумасшедший. В его походке и движениях видна была радостная суетливость. Здравствуйте, дядюшка! Как я рад, что вас вижу! Сказал он и хотел обнять его, но тот успел уйти за стол. Здравствуй, Александр. Что это тебя давно не видно? Я занят был, дядюшка. Делал извлечения из немецких экономистов. Что ж, редактор лжет? Он третьего дня сказал мне, мой журналист, я ж его при встрече отделаю? Нет, вы ему ничего не говорите, перебил Александр. Я ему еще не посылал своей работы от того, он так и сказал. Да что с тобой? У тебя такое праздничное лицо? Ассессора, что ли, тебе дали? Или крест? Александр мотал головой. Ну, деньги? Нет. Так что ж ты таким полководцем смотришь? Если нет, так не мешай мне, а вот лучше в Москву, к Кубцу Дубасову, а скорейшие в Высылке остальных денег. Прочти его письмо. Где оно? Вот. Оба замолчали и начали писать. Кончил, сказал Александр через несколько минут. Провор на молодец. Покажи-ка. Что это? Ты ко мне пишешь? Милыстый государь Петр Иванович? Его зовут Тимофей Никоныч. Как 520 рублей? 5200? Что с тобой, Александр? Петр Иванович положил перо и поглядел на племянника. Тот покраснел. Вы ничего не замечаете в моем лице? Спросил он. Что-то глуповато? Постой-ка. Ты влюблен? Сказал Петр Иванович. Александр молчал. Так что ли? Угадал? Александр с торжественной улыбкой с ящим взором кивнул утвердительной головой. Так и есть. Да я сразу не догадался. Так вот от чего ты стал лениться? От чего и не видать тебя нигде? Азарайские и скаченные пристают ко мне. Где-то, где Александр Федорович? Он вон где, на седьмом небе. Петр Иванович стал опять писать. Наденьку любецкую, сказал Александр. Я не спрашивал. Отвечал дядя. В кого бы ни было? Все одна дурь. В какую любецкую? Ты что, с бородавкой? Эй, дядюшка. С досадой перевил Александр. Какая бородавка? У самого носа. Ты все еще не разглядел? Вы все смешиваете. Это кажется у матери есть бородавка около носа. Ну все равно. Все равно. Наденька, это ангел. Неужели вы не заметили ее? Видите однажды и не заметить? У нее нет? Далась вам эта бородавка. Не грешите, дядюшка. Можно ли сказать, что она похожа на этих светских чепорных марионеток? Вы рассмотрите ее лицо. Какая тихая. Глубокая дума покоится на нем. Это не только чувствующая. Это мыслящая девушка. Глубокая натура. Дядя принялся скрипеть пиром по бумаге. Александр продолжал. В разговоре Вы не услышите пошлых общих мест? Каким светлым умом блестят ее суждения? Что за огонь в чувствах? Как глубоко понимает она жизнь? Вы своим взглядом отравляете ее. Наденька мирит меня с нею. Александр замолчал на минуту и погрузился совсем в мечту о Наденьке. Потом начал опять. А когда она поднимет глаза, вы сейчас увидите, как ему сердцу служит они проводником. А голос, голос. Что за мелодия? Что за нега в нем? Но когда этот голос прозвучит признанием, нет выше блаженства на земле. Дядюшка, как прекрасна жизнь. Как я счастлив. У него выступили слезы. Он бросился и с размаху обнял дядю. Александр скричал, вскочив с места Петр Иванович. Войскорее свой клапан весь пар выпустил. Ты сумасшедший. Смотри, что ты наделал. В одну секунду ровно две глупости. Перемял причёстку и закапал письмо. Я думал, ты совсем отстал от своих привычек. Давно ты не был таким. Посмотри, посмотри, ради Бога на себя в зеркало. Ну может ли быть глупее физиономии? А не глуп? Ха-ха-ха! Я счастлив, дядюшка. Неправда ли? В моём взоре, я знаю, блещет гордость. Я гляжу на толпу, как могут глядеть только герой, поэт и влюблённый, счастливый взаимную любовью. И как сумасшедший смотрят, или ещё хуже. Ну что я теперь стану делать с письмом? Позвольте, я соскаблю и незаметно будет. Сказал Александр. Он бросился к столу, с тем же судрыжным трепетом начал скаблить, чистить, тереть и протёр на письме скважину. Стол от трения зашатался и толкнул этажерку. На этажерке стоял бюстик из итальянского алебастра, софокла или эсхила. Почтенный трагик, от сотрясения. Сначала раза три качнулся на зыбком пьедестали взятых вперёд, потом свергнулся с этажерки и разбился в дребезги. Третья глупость, Александр. Сказал Пётр Иванович, поднимая черепки. «А это 50 рублей стоит!» «Я заплачу, дядюшка! О, я заплачу, но не проклинайте моего порыва! Он чист и благороден! Я счастлив, счастлив! Боже, как хороша жизнь!» Дядя сморшился и покачал головой. «Когда ты умнее будешь, Александр! Бог знает, что говорит!» Он между тем с сокрушением смотрел на разбитый бюст. «Заплачу!» сказал он. «Заплачу! Это будет четвёртая глупость! Тебе, я вижу, хочется рассказать о своём счастье. Но не о чём делать. Если уж дяди обречены принимать участие во всяком вздоре своих племянников, так и быть. Я даю тебе четвёрть часа. Сиди смирно, не сделай какой-нибудь пятой глупости и рассказывай, а потом после этой новой глупости мне некогда. Ну, ты счастлив! Так что же, рассказывай же поскорее! Если и так, дядюшка, то эти вещи не рассказываются!» С скромной улыбкой заметил Александр. «Я было приготовил тебя, а ты, я вижу, всё-таки хочешь начать с обыкновенных прелюдей. Это значит, что рассказ продолжится целый час. Мне некогда. Почта не будет ждать. Постой! Уж я лучше сам расскажу. Вы! Вот, забавно! Ну, слушай же, очень забавно! Ты вчера виделся с своей красавицей наедине. «А вы по чём знаете?» С жаром начал Александр. «Вы поцелаете смотреть за мной? Как же! Я содержу для тебя шпионов на жаловании. С чего ты взял, что я так заботюсь о тебе? Мне что за дело?» Эти слова сопровождались ледяным взглядом. «Так почему же вы знаете?» спросил Александр, подходя к дяде. «Сиди, сиди ради Бога и не подходи к столу, что-нибудь разобьёшь. У тебя на лице всё написано. Я отсюда буду читать». «Ну, у вас было объяснение», сказал он. Александр покраснил и молчал. Видно, что дядя опять попал. «Вы оба как водится были очень глупы», говорил Петр Иванович. Племянник сделал мне терпеливое движение. Дело началось с пустяков, когда вы остались одни с какого-нибудь узора. Продолжал дядя. «Ты спросил, кому она вышивает?» Она отвечала «маменьки» или «тетеньки» или что-нибудь подобное. А сами вы дрожали как в лихорадке. «А вот нет, дядюшка, не угадали, не с узора. Мы были в саду», проговорился Александр и замолчал. «Ну, с цветка, что ли?» сказал Петр Иванович. «Может быть ещё жёлтого, всё равно. Тут, что попадётся в глаза, будет разговаривать разговор. Так-то слова с языка не идут. Ты спросил, нравится ли ей цветок?» Она отвечала «да». «Почему дескать?» Так, сказала она и замолчали оба, потому что хотели сказать совсем другое и разговор не вязался. Потом взглянули друг на друга, улыбнулись и покраснели. «Ах, дядюшка, дядюшка, что вы», говорил Александр в сильном смущении. «Потом», продолжал неумолимый дядя, что вот, где перед тобой открылся новый мир. Она вдруг взглянула на тебя, как будто слушает неожиданную новость. Ты, я думаю, стал в тупик, растерялся. Потом опять чуть внятно сказал, что только теперь ты узнал цену жизни, что и прежде ты видал её, как её Марья, что ли. Наденька, но видал её, как будто во сне, предчувствовал встречу с ней, что вас свела симпатия и что дескать. Теперь ты посвятишь ей одной все стихи и прозу. А руками-то, я думаю, как работал, верно, опрокинул или разбил что-нибудь. «Дядюшка, вы подслушали нас», скричал вне себя Александр. «Да, я там за кустом сидел. Мне ведь только и дела, что бегать за тобой да подслушивать всякий вздор». «Почему же вы всё это знаете?» спросил с недоумением Александр. «Мудрено! Садама и Евы, одна и та же история у всех. С маленькими вариантами. Узнай характер действующих лиц, узнаешь и варианты. Это удивляет тебя, а ещё писатель. Вот теперь будешь прыгать из кака дня три, как помешанный, вешаться всем на шею, только ради бога не мне. Я тебе советовал бы запереться на это время в своей комнате, выпустить там весь этот пар и проделать все проделки с Евсеем, чтобы ты повидал. Потом немного одумаешься, будешь добиваться уж другого, поцелуя, например, «Поцелуй, Наденький! Высокая небесная награда!» почти заревел Александр. «Небесная! Что же материальная земная по вашему?» Без сомнения. Действие электричества. Влюбленные всё равно, что две лейдинские банки оба сильно заряжены, поцелуями и когда разрешится совсем прости любовь, следует охлаждение. «Дядюшка, да? А ты думал как? Какой взгляд! Какие понятия! Да, я забыл, у тебя ещё будут фигурировать вещественные знаки. Опять нанесёшь всякой дряни и будешь задумываться до разглядывать отделов в сторону». Александр вдруг схватился за карман. «Что уж есть! Будешь делать всё то же, что люди делают с сотворения мира». «Стало быть то же, что и вы делали, дядюшка?» «Да, только поглупее». «Поглупее? Не называете ли вы глупостью то, что я буду любить глубже, сильнее вас? Не издеваться над чувством, не шутить и не играть им холодно, как вы и не сдёргивать покрывалось священных тайн? Ты будешь любить, как и другие, не глубже, не сильнее. Будешь так же сдёргивать и покрывалось тайн. Но только ты будешь верить в вечности неизменность любви да об одном этом и думать. А вот это-то и глупо сам себе готовишь горе более, нежели сколько бы его должно быть». «Это ужасно, ужасно, что вы говорите, дядюшка? Сколько раз я давал себе слово таить перед вами то, что происходит в сердце? Зачем же не сдержал? Вот пришел, помешал мне. Но ведь вы одни у меня, дядюшка, близкие с кем же мне разделить этот избыток чувств? А вы без милосердия вон за эти свой анатомический нож, самые тайны из гибы моего сердца. Я это не для своего удовольствия делаю. Ты сам просил моих советов. Отскольких глупостей я остерёк тебя. Нет, дядюшка, пусть же я буду вечно глуп в ваших глазах, но я не могу существовать с такими понятиями о жизни, о людях. Это больно, грустно. Тогда мне не надо жизни. Я не хочу ее при таких условиях. Слышите ли, я не хочу? Слышу. Да что ж мне делать? Ведь не могу же я тебя лишить ее. Да, говорил Александр, вопреки вашим предсказаниям я буду счастлив, буду любить вечно и однажды. Ох, нет. Я предчувствую, что ты еще много кое-чего перебьешь у меня. Но это бы все ничего. Любовь-любовью, никто не мешает тебе, ни нами заведено заниматься особенно прилежной любовью в твои лета. Но, однако ж, не до такой степени, чтоб бросать дело. Любовь-любовью, а дело делом. Да я делаю извлечения из неменских полно. Никаких ты извлечений не делаешь. Предаешься только сладостные неги, а редактор откажет тебе. Пусть его. Я не нуждаюсь. Могу ли я думать теперь о призренной пользе, когда о призренной пользе. Призренная, ты уж лучше построи в горах хижину, ешь хлеб с водой и пой. Мне хижина убога, с тобой будет рай. Но только как не станет у тебя призренного металла, у меня не проси, не дам. Я, кажется, не часто беспокоил вас. До сих пор, слава Богу, нет. А может случиться, если бросишь дело. Любовь тоже требует денег, тут и лишнее щегальство, и разные другие траты. Ох, это мне любовь в 20 лет. Вот уж призренная так призренная, никуда не годится. Какая же дядюшка годится? В 40? Я не знаю, какова любовь в 40 лет. А в 39? Как ваше? Пожалуй, как моя. То есть никакая? Ты почему знаешь? Будто вы можете любить. Почему же нет? Разве я не человек? Или разве мне 80 лет? Только если я люблю, то люблю разумно, помню себя, не бью и не опрокидываю ничего. Разумная любовь, хорошая любовь, которая помнит себя, насмешливо заметил Александр, которая ни на минуту не забудется. Дикое животное, перебил Пётр Иванович, не помнит, а разумная должна помнить. В противном случае, это не любовь. А что же так? Гнусность, как ты говоришь. Вы любите? Говорил Александр, глядя недоверчиво на дядю. Пётр Иванович молча писал. Кого же дядюшка? Спросил Александр. Тебе хочется знать? Хотелось бы. Свою невесту. Не, невесту! Едва выговорил Александр, вскочив с места и подходя к дяде. Неблизко, неблизко, Александр, закрой клапан. Заговорил Пётр Иванович, увидев, какие большие глаза сделал племянник, и проворно придвинул к себе разные мелкие вещицы, бюстики, фигурки, часы и чернильницу. Стало быть, вы женитесь? Спросил Александр с тем же изумлением. Стало быть. И вы так покойны. Пишите в Москву письма, разговаривайте о посторонних предметах, виздите на завод и еще так адски-холодно рассуждаете о любви. Адски-холодно. Это ново. В аду говорят жарко. Да что ты на меня смотришь так дико? Вы женитесь? Что ж тут удивительного? Спросил Пётр Иванович, положив перу. Как что? Женитесь? И ни слова мне. Извини, я забыл попросить у тебя позволения. Не просить позволения дядюшка, а надо же мне знать. Дядя жениться, а я ничего не знаю, мне и не сказали. Вот ведь сказал. Сказали, потому что кстати пришлось. Я стараюсь по возможности все делать кстати. Нет, чтоб первому мне сообщить вашу радость. Вы знаете, как я люблю вас и как разделю? Я вообще избегаю дележа. А в женитьбе и подавно. Знаете что дядюшка? Сказал Александр с живостью. Может быть? Нет, не могу таиться перед вами. Я не таков. Все вы скажу. Ох, Александр, некогда мне. Если новые истории, так нельзя ли завтра? Я хочу только сказать, что может быть и я близок к тому же счастью. Что? Спросил Петр Иванович слегка на Мастри Фуши. Это что-то любопытно. А, любопытно? Так и я помучаю вас. Не скажу. Петр Иванович равнодушно взял пакет, вложил туда письмо и начал запечатывать. Да, может быть, женюсь. Сказал Александр на ухо дяди. Петр Иванович не допечатал письма и поглядел на него очень серьезно. Закрой клапан, Александр. Сказал он. Шутите, шутите, дядюшка. А я говорю не шутя. Попрошу у маменьки позволения. Тебе жениться. А что же? В твои лета. Мне 23 года. Пора. Только мужики, когда им нужна работница в доме. Но если я влюблен в девушку и есть возможность жениться, так по-вашему не нужно. Я тебе никак не советую. Жениться на женщине, в которую ты влюблен. Как, дядюшка? Это новое. Я никогда не слыхал. Мало ли ты чего не слыхал. Я думал все, что супружество без любви не должно быть. Супружество с супружеством. А любовь любовью. Сказал Петр Иванович. Как же жениться по расчету? С расчетом, а не по расчету. Только расчет этот должен состоять не в одних деньгах. Мужчина так создан, чтобы жить в обществе женщины. Ты и станешь рассчитывать, как бы жениться, станешь искать, выбирать между женщинами. Искать, выбирать. С изумлением, сказал Александр. Да, выбирать. Поэтому то и не советую жениться, любовь пройдет. Это уж пошлое истина. Это самая грубая ложь и клевета. Ну, теперь тебя не убедишь. Увидишь сам со временем, а теперь запомним мои слова только. Любовь пройдет, повторяю я, и тогда женщина, которая казалась тебе идеалом совершенства, может быть, покажется очень несовершенную, а делать будет нечего. Любовь заслонит от тебя недостаток качеств, нужных для жены. Тогда, как выбирая, ты хладнокровно рассудишь, имеет ли такая-то или такая женщина качества, которые хочешь видеть в жене, вот в чем главный расчет. И если отыщешь такую женщину, она непременно должна нравиться тебе постоянно, потому что отвечает твоим желанием. Из этого возникнут между ею и табою близкие отношения, которые потом образуют любовь, спросил Александр. Да, привычку. Жениться без увлечения, без поэзии, любви и без страсти, рассуждать. Как и зачем? А ты женился бы, не рассуждая и не спрашивая себя зачем? Да. Так точно, как поехавши сюда, тоже не спросил себя зачем. Так вы женитесь по расчету, спросил Александр. С расчетом, заметил Петр Иванович. Это все равно. По расчету, значит, жениться для денег – это низко. Но жениться без расчета – это глупо. А тебе теперь вовсе не следует жениться. Когда же жениться? Когда состараюсь? Зачем я буду следовать нелепым примером? В том числе и моему. Спасибо. И я не про вас говорю, ядюшка, а про всех вообще. Услышишь о свадьбе? Пойдешь посмотреть и что же? Видишь прекрасное, нежное существо, почти ребенка, которая ожидала только волшебного прикосновения любви, чтобы развернуться в пышный цветок. И вдруг ее отрывают от кукол, от няне, от детских игр, от танцев и слава Богу, если только от этого а часто не заглянут в ее сердце, которое, может быть, не принадлежит уже ей. Ее одевают в газ, в блонды, убирают цветами и, несмотря на слезы, на бледность, влекут как жертву и ставят под для кого же, под для пожилого человека, по большей части некрасивого, который уж утратил блеск молодости. Он или бросает на нее взоры оскорбительных желаний, или ходно осматривает ее с головы до ног, а сам думает, кажется, хорошатый, до чай с блажнем в голове, любовь дорозы. Я уйму эту дуль, это глупости. У меня полно вздыхать до мечтать, оведи себя пристойно, или еще хуже мечтает об ее имении. Самому молодому мало-мало 30 лет он часто слысенную, правда с крестом, или иногда со звездой, и говорят ей, вот кому обречены все сокровища твоей юности, ему и первое биение сердца, и признания, и взгляды, и речи, и детственные ласки, и вся жизнь. О кругом толпой тесняться те, кто по молодости и красоте, под пару ей, и кому бы надо было стать рядом с невестой. Они пожирают взглядами бедную жертву, и как будто говорят, вот, когда мы истощим свежесть, здоровье оплешивием, и мы женимся, и нам достанется такой же пышный цветок. Ужасно, дико, нехорошо, Александр. Пишешь ты уж два года, сказал Петр Иванович, и о на зиме, и о картофеле, и о других серьезных предметах, где стиль строгий, сжатый, а все еще дико говоришь. Ради Бога, не придавайся экстазу, или, по крайней мере, как этот дурь найдет на тебя, так уж молчи, дай ей пройти путного, ничего не скажешь и не сделаешь. Выдет непременно нелепость. Как дядюшка, а разве не в экстазе родится мысль поэта? Я не знаю, как она родится, а знаю, что выходит совсем готовая из головы, то есть когда обработается размышлением, только тогда она и хороша. Ну, а по-твоему, начал, помолчав Петр Иванович, за кого же бы выдавать эти прекрасные существа? За тех кого они любят, кто еще не утратил блеска юношеской красоты, в ком и в голове и в сердце, всюду заметно присутствие жизни, но зах не угас еще блеск, на щеках не остыл румянец, не пропала свежесть, признаки здоровья. Кто бы неистощенной рукой повел по пути жизни прекрасную подругу, а принес бы ей в дар сердце полная любви к ней, способная понять и разделить ее чувства, когда права природы довольна, то есть для таких молодцов как ты. Если мы жили среди полей и лесов дремучих, так а то жени вот этого млаца, как ты, много будет проку. В первый год с ума сойдет, а там и пойдет заглядывать за кулисы, или даст в сопернице жене ее же горничную, потому что права-то природы, о которых ты толкуешь, требуют перемены новостей, славный порядок, а там и жена, заметив мужнины проказы, полюбит вдруг каски, наряды до сделает себе того, а без состояния так еще хуже. Есть, говорит, нечего. Петр Иваныч сделал кислую мину. Я, говорит, женат, продолжал он. У меня, говорит, уж трое детей, помогите, не могу прокормиться. Я беден. Беден. Какая мерзость. Нет, я надеюсь, что ты не попадешь ни в ту, ни в другую категорию. Я попаду в категорию с счастливых мужей и дядюшка, а Наденька с счастливых жен. Не хочу жениться, как жениться, большая часть. Наладили одну песню, молодость прошла, одиночество нас кучело, так надо жениться. Я не таков. Бредишь, милый. Да почему вы знаете? Потому что ты такой же человек, как другие, а других я давно знаю. Но скажи-ка ты, зачем женишься? Как зачем? Наденька жена моя. Воскликнул Александр, закрыт лицо руками. Ну что? Видишь? И сам не знаешь. О, дух замирает от одной мысли. Вы не знаете, как я люблю ее дядюшка. Я люблю, как никогда никто не любил, всеми силами души, ей все. Лучше бы ты, Александр, выбронил или уж так и быть обнал меня, чем повторять эту глупейшую фразу. Как это у тебя язык повратился? Как никогда никто не любил? Петр Иванович пожал плечами. Что ж, разве это не может быть? Впрочем, точно. Глядя на твою любовь, я думаю, что это даже возможно. Глупее любить нельзя. Ну она говорит, что надо ждать год, что мы молоды должны испытать себя целый год. И тогда год. А, давно бы ты сказал, перебил Петр Иванович, это она предложила? Какая же она умница? Сколько ей лет? 18. А тебе 23. Ну, брат, она в 23 раза умнее тебя. Она, как я вижу, понимает дело. С тобою она пошалит, покакетничает, время проведет весело, а там есть между этими девчонками приумные. Ну, так ты не женишься. Может быть, поскорее повернуть детальком. В твои лета эти глупости так проворно делаются, что не успеешь и помешать. А то через год до тех пор она еще наддует тебя. Она наддует? Какая ничья? Девчонка? Она наденька? Фи, дядюшка. С кем вы жили всю жизнь? С кем имели дела? Кого любили, если у вас такие черные подозрения? Жил с людьми, любил женщину. Ангел, это олицетворенная искренность, женщина, которую кажется, Бог впервые создал во всей чистоте и блески. А все-таки женщина, и вероятно обманет. Вы после этого скажете, что и я надую. Со временем, да, и ты. Я, про тех, кого вы не знаете, вы можете заключать что угодно, но меня не грехли вам подозревать в такой гнусности. Что же я в ваших глазах? Человек. Не все одинаковы. Знаете же, что я, не шутя, искренно дал ей обещание любить всю жизнь. Я готов подтвердить это клятвой. Знаю, знаю. Порядочный человек не сомневается в искренности клятвой, когда дает ее женщине. А потом изменит, или охладеет и сам не знает как. Это делается не с намерением или нет. Некого винить. Природа вечно любить не позволила. И верующие в вечную и неизменную любовь делают то же самое, что и не верующие. Только не замечают или не хотят сознаться. Мы дескать выше этого. Не люди, а ангелы. Глупость. Как же есть любовники и супруги, которые вечно любят друг друга и всю жизнь живут? Вечно. Кто две недели любит, того называют ветренником, а два-три года так уж и вечно. Разбери-ка, как любовь создана, и сам увидишь, что она не вечно. Живость, пылкость или харадочность этого чувства не дают ему быть продолжительным. Любовники и супруги живут всю жизнь вместе, правда? Да разве любят всю жизнь друг друга? Будто их всегда связывает первоначальная любовь? Будто они ежеминутно ищут друг друга, глядят и не наглядятся? Да, под конец денутся мелочные угождения, беспристанная внимательность, жажда быть вместе, слезы, восторги, все эти вздоры. Холодность и неповоротливость мужей вошла в пословицу. Их любовь обращается в дружбу, говорят все важно. Так вот уж и не любовь. Дружбу. А что это за дружба? Мужа с женой связывают общие интересы, обстоятельства, одна судьба. Вот и живут вместе. А нет этого, так и расходятся, любят других, иной, прежде, другой после. Это называется изменой. А живучи вместе живут потом привычки, которые, скажу тебе наухо, сильнее всякой любви. Недаром называют ее второй натурой. Иначе бы люди не перестали терзаться всю жизнь в разлуке или по смерти любимого предмета, а ведь утешаются. А то наладили вечно, вечно, не разберут, да и кричат. Как же вы дядюшка не опасаетесь за себя? Стало быть и ваша невеста извините, надует вас? Не думаю. Какое самолюбие? Это не самолюбие, а расчет. Опять расчет. Ну, размышление если хочешь. А если она влюблена в кого-нибудь? До этого не надо допускать. А если бы случился такой грех, так можно поискуснее расхолодить. Вот это можно, разве в вашей власти весьма. Это бы делали все обманутые мужья, сказал Александр, если был способ, не все мужья одинаковые мой милый. Одни очень равнодушны к своим женам не обращают внимания на то, что делается вокруг них и не хотят заметить. Другие из самолюбия и хотели бы до плохи не умеют взяться за дело. Как же вы сделаете? Это мой секрет. Тебе не втолкуешь, ты в горячке. Я счастлив теперь и благодарю Бога о том, что будет впереди и знать не хочу. Первая половина твоей фразы так умна, что хоть бы не влюбленному ее сказать. Она показывает умение пользоваться настоящим, а вторая, извини, никуда не годится. Не хочу знать, что будет впереди, то есть не хочу думать о том, что было вчера и что есть сегодня. Не стану ни соображать, ни размышлять, ни приготовлюсь к тому, не остерегусь этого так, куда ветер подует. Помилуй, на что это похоже? А по вашему как же, дядюшка, настанет миг блаженства, надо взять увеличительное стекло, да и рассматривать нет. Уменьшительное чтобы с радостью не одуреть вдруг, не вешаться всем на шею или придет минута грустей, продолжал Александр, так ее рассматривать в ваше уменьшительное стекло? Нет, грусть увеличительная, легче перенести, когда вообразишь неприятность вдвое больше, нежели она есть. Зачем же? продолжал Александр с досадой, я буду убивать вначале всякую радость холодным размышлением, не упившись ею, думать, вот она изменит, пройдет. Зачем буду терзаться заранее горем, когда оно не настало? А за то, когда настанет, перебил дядя, так подумаешь, и горе пройдет, как проходила тогда-то и тогда-то, и со мной, и с тем, и с другим. Надеюсь, это не дурно и стоит обратить на это внимание. Тогда и терзаться не станешь, когда разглядишь переменчивость всех шансов в жизни, будешь хладнокровен и покоен, сколько может быть покоен человек. Так вот, где тайна вашего спокойствия? Задумчиво сказал Александр. Петр Иванович молчал и писал. Но что за жизнь? Начал Александр не забыться, а все думать, думать. Нет, я чувствую, что это не так. Я хочу жить без вашего холодного анализа, не думая о том, ожидает ли меня впереди беда, опасность или нет. Все равно. Зачем я буду думать заранее и отравлять? Ведь я говорю, зачем, а он все свое. Доставь меня сделать на твой счет какого-нибудь обидного сравнения. Затем, что когда предвидишь опасность, препятствие, беду, так легче бороться с ней или перенести ее, ни с ума не сойдешь, ни умрешь. А когда придет радость, так не будешь скакать и опрокидывать бюстов, ясно ли? Ему говорят, вот начало, смотри же, соображай, поэтому конец, а он бывает глаза, мотает головой, как при виде пугала какого-нибудь и живет по-детски. По-твоему, живи день за днем, как живется, сиди у порога своей хижины, измеряй жизнь обедами, танцами, любовью до неизменной дружбы. Все хотят золотого века. Уж я сказал тебе, что с твоими идеями хорошо сидеть в деревне, с бабой дополдюженный ребят, а здесь надо дело делать. Для этого беспрестанно надо думать и что делал вчера, что делаешь сегодня, чтобы знать, что нужно делать завтра, то есть жить безпрерывной поверкой себя и своих занятий, с этим дойдем до чего-нибудь дельного, а так да что с тобой толковать, ты теперь в бреду. Скоро час, ни слова больше, Александр, уходи и слушать не стану, завтра обедаю меня, кое-кто будет. Не друзья ли ваши? Да, Конев, Смирнов, Федоров ты их знаешь, и еще кое-кто Конев, Смирнов, Федоров да это те самые люди, с которыми вы имеете дела? Ну да, все нужные люди. Так это у вас друзья? В самом деле, не видовал, чтобы вы кого-нибудь принимали с особенной горячностью. Я уж тебе сказал, что друзьями я называю тех, с кем чаще вижусь, которые доставляют мне или пользу или удовольствие. Милый, что ж даром-то кормить? А я думал, вы прощаетесь перед свадьбой с истинными друзьями, которых душевно любите, с которыми за чашей помяните в последний раз веселую юность, и может быть при разлуке крепко прижмете их к сердцу. Ну, в твоих пяти словах все есть, чего в жизни не бывает или не должно быть. С каким восторгом твоя тетка бросилась бы тебе на шею. В самом деле, тут и истинные друзья, тогда как есть просто, друзья, и чаша, тогда как пьют из бокалов или стаканов, и объятия при разлуке, когда нет разлуки. Ох, Александр! И вам не жаль расставаться или, по крайней мере, реже видеться с этими друзьями? Сказал Александр. Нет! Я никогда не сбежался ни с кем до такой степени, чтобы жалеть, и тебе тоже советую. Но, может быть, они не таковы, и, может быть, жаль потерять в вас доброго товарища-собеседника. Это уж не мое, а их дело. Я тоже не раз терял товарищей, да вот не умер от того. Так ты будешь завтра? Завтра, дядюшка, я… Что? Отозван на дачу? Верно к Любецким? Да. Так, ну как хочешь? Помни о деле, Александр. Я скажу редактору, чем ты занимаешься. Ах, дядюшка, как можно? Я непременно до кончу извлечения из немецких экономистов, да ты прежде чни их. Смотри же, помни, призренного металла не проси, как скоро совсем придажся сладостной неги. Конец третий главы первой части. Иван Гончеров, обыкновенная история, часть первая, глава четвертая. Это звукозапись «Либревокс» является общественным достоянием. Жизнь Александра разделялась на две половины. Александра поглощала служба. Он рылся в запыленных делах, соображал вовсе некосавшееся до него обстоятельства, считал на бумаге миллионами непринадлежавшие ему деньги. Но порой голова отказывалась думать за других, перо выпадал из рук, и им овладевала та сладостная нега, на которую сердился Петр Иванович. Тогда Александр опрокидывался на спинку стула и уносился мысленно вместо злочно, вместо покойно, где нет ни бумаг, ни чернил, ни странных лиц, ни вид смундиров, где царствует спокойствие нега и прохлада, где в изящно убранной зале благоухают цветы, раздаются звуки фортепиано, в клетке прыгают попугай, а в саду качают ветвями березы и кусты сирени. И царицы всего этого она. Александр утром, сидя в департаменте, невидимо присутствовал на одном из островов, на даче Любецких. А вечером присутствовал там видимо всей своей особой. Бросим нескромный взгляд на его блаженство. Был жаркий день. Один из редких дней в Петербурге солнце животворило поля, но морило Петербургские улицы, накаливая лучами гранит, а лучи, отскакивая от камней, пропекали людей. Люди ходили медленно, повесив головы, собаки, высунув языки. Город походил на один из тех сказочных городов, где все, по мановению волшебников, вдруг окаменело. Экипажи не гремели по камням, маркизы как опущенные веки углас прикрывали окна, торцовая мостовая лоснилась как паркет, по тротуарам горячо было ступать. Везде было скучно, сонно. Пешихот, отирая под с лица искал тени. Емская карета с 6 пассажирами медленно тащилась с загород, едва подымая пыль за собою. В 4 часа чиновники вышли из должности и тихо побрели по домам. Александр выбежал, как будто в доме рушился потолок, посмотрел на часы, поздно, к обеду не поспеет. Он бросился к ресторатору. Что у вас есть, скорей? Суп, жульен и алярин, соус аля провансаль аля метр дотель жаркое индейко, дичь, пирожное суфле. Ну, суп, аля провансаль, соус жульен и жаркое суфле, только поскорее. Слуга посмотрел на него. Ну, что же, сказал Александр с нетерпением. Тот бросился вон и подал, что ему вздумалось. Адуев остался очень доволен. Он не дожидался четвертого блюда и побежал на набережную Невы. Там ожидала его лодка и два грибца. Через час завидел он обетованный уголок, встал в лодке и устремил взоры вдаль. Сначала глаза его отуманились с страхом и беспокойством, которое перешло в сомнение. Потом вдруг лицо озорилось светом радости, как солнечным блеском. Он отличил у решетки сада знакомое платье. Вот там его узнали, махнули платком. Его ждут, может быть, давно. У него подошвы, как будто загорелись от нетерпения. «Ах, если б можно было ходить пешком по воде», думал Александр. «Изобритают всякий вздор, а вот этого грибцы машут веслыми медленно, мерно, как машина. Под градом льет по загорелым лицам, и мы нужды нет, что Александра сердце заметалась в груди, что не спуская глаз с одной точки, он уже два раза в забытии заносил через край лодки то одну, то другую ногу, а они ничего. Грибут себе с той уже флегмой, да по временам отирают руковом лицо. Жвея, сказал он, полтинник на водку, как они принялись работать, как стали привскакивать на своих местах, куда девалось усталость, откуда взяла сила. Весла так и затрипетали по воде лодка, что скользнет то сожжение трех, как не бывало, махнули раз десяток, и карма уже описала дугу, лодка грациозно подъехала и склонилась у самого берега. Александр и Наденька издали улыбались и не сводили друг с друга глаз. Адуев вступил одной ногой в воду вместо берега, Наденька засмеялась. Полегче, барин, погодите-ка, вот я руку подам, промолвил один грибец, когда Александр был уже на берегу. Ждите меня здесь, сказал им Адуев и побежал к Наденьке. Она нежно улыбалась издали Александру. С каждым движением лодки к берегу грудь ее поднималась и опускалась сильнее. Надежда Александровна, сказал Адуев, едва переводят дух от радости. Александр Федорович, отвечала она, они бросились невольно друг к другу, но остановились и глядели друг на друга с улыбкой влажными глазами и не могли ничего сказать. Так прошло несколько минут. Нельзя винить Петра Ивановича, что он не заметил Наденьке с первого раза. Она была не красавица и не приковывала к себе мгновенно внимание. Но если кто пристально вглядывал в ее черты, тот долго не сводил с нее глаз. Ее физиономия редко оставалась две минуты покойную, мысли и разнородные ощущения до крайности впечатлительной души ее, беспрестанно сменялись одни другими и оттенки этих ощущений сливались в удивительные игре, придавая лицу ее ежеминутно новое и неожиданное выражение. Глаза, например, вдруг бросят будто молнию, обожгут и мгновенно спрячутся под длинными лесницами, лицо сделается безжизненно и неподвижно, и перед вами точно мраморная статуя. Ожидаешь след за тем опять пронзительного луча, а нють нет, веки подымутся тихо, медленно, вас озарит короткое сиение взоров, как будто медленно выплавшей из-за облаков луны. Сердце непременно отзовется легким биением на такой взгляд. В движениях то же самое, в них много было граций, но это не грация сельфиды. В этой грации много было дикого порывистого, природа всем, но что потом искусство отнимает до последнего следа, вместо того, чтобы только смягчить. Эти-то следы часто проявлялись в движениях наденьки. Она иногда сидит в живописной позе, но вдруг Бог знает следствии какого внутреннего движения, эта картинная поза нарушится вовсе неожиданным и опять обворожительным жестом. В разговорах те же неожиданные обороты. То верное суждение, то мечтательность, резкий приговор, потом ребяческая выходка или тонкое притворство. Все показывало в ней ум пылкий, сердце своенравное и непостоянное. И не Александр сошел бы с ума от нее. Один только Петр Иванович уцелеет. Да много ли таких? Вы меня ждали? Так я счастлив. Сказал Александр. Я ждала? И не думала. Отвечала Наденька, качая головой. Вы знаете, я всегда в саду. Вы сердитесь. Робка спросил он. За что? Вот идея. Ну дайте ручку. Она подала ему руку. Но только он коснулся до нее. Она сейчас же вырвала и вдруг изменилась. Улыбка исчезла. На лице обнаружилась что-то похожее на досаду. Вы молоко кушаете? Спросил он. У Наденьки была чашка в руках и сухарь. Я обедаю. Отвечала она. Обедаете? В шесть часов и молоком? Вам, конечно, странно смотреть на молоко после роскошного обеда у дядюшки. А мы здесь в деревне живем скромно. Она перед ними зубами отломила несколько крошек сухаря и запила молоком, сделав губами прямиленькую гримасу. Я не обедал у дядюшки. Я еще вчера оказался. Отвечал Адуев. Какие вы бессовестные, можно ли так лгать? Где же вы были до сих пор? Сегодня на службе до четырех часов просидел. А теперь в шесть не лгите, признайтесь, уж соблазнились обедом приятным обществом. Там вам очень очень весело было. Честное слово, я и не заходил к дядюшке. Начал с жаром оправдываться Александр. Разве я тогда мог бы поспеть к вам об эту пору? А, вам это рано, кажется. Вы бы еще часа через два приехали. Сказала Наденька, и быстрым пируетом вдруг отвернулась от него и пошла по дорожке к дому. Александр за нею. Не подходите, не подходите ко мне, заговорила она, махая рукой. Я вас видеть не могу. Полноте шалить надежда, Александровна. Я совсем не шалю. Скажите, где же вы до сих пор были? В четыре часа вышел из департамента, начал Адуев. Час ехал сюда. Так тогда было бы пять, а теперь шесть. Где же вы провели еще час? Видите, ведь как лжете. Отобедал у ресторатора на скорую руку. На скорую руку один только час. Сказала она. Бедненькие, вы должны быть голодны. Не хотите ли молока? Ох, дайте, дайте мне эту чашку. Заговорил Александра и протянул руку. Но она вдруг остановилась, поднимала чашку вверхном и, не обращая внимания на Александра, с любопытством смотрела, как последние капли сбегали с чашки на песок. Выбежала сны, сказал он. Можно ли так мучить меня? Посмотрите, посмотрите, Александр Федорович. Вдруг перебила Наденька, погруженная в свое занятие. Попаду ли я каплей на букашку? Вот что ползет по дороге. А, попала бедненькая, она умрет. Сказала она, потом заботливо на букашку, положила себе на ладонь и начала дышать на нее. Как вас занимает букашка? Сказал он с досадой. Бетненькая, посмотрите, она умрет. Говорила Наденька с грустью. Что я сделала? Она несла несколько времени букашку на ладони, и когда та зашевелилась и начала ползать взато вперед по руке, Наденька вздрогнула, быстро сбросила ее на землю и раздавила ногой прямол вевмерская букашка. Где же вы были? Спросила она потом. Ведь я сказал Ах да, у дядюшки. Много было гостей, пили шампанское. Я даже отсюда слышу, как пахнет шампанским. Да нет, не у дядюшки. В отчаяние перебил Александр. Кто вам сказал? Вы же сказали? Да у него, я думаю, теперь за стол садятся. Вы не знаете этих обедов? Разве такой обед кончается в один час? Вы обедали два, пятый и шестой. Когда же ехал сюда? Она ничего не отвечала, прыгнула и достала ветку акации, потом побежала по дорожке, адуев за ней. Куда живы? Спросила он. Куда? Как куда? Вот прекрасно. К маменьке. Зачем? Может быть мы ее обеспокоим? Нет, ничего. Мария Михайловна, маменька Надежда Александровна была одна из тех добрых и нехитрых матерей, которые находят прекрасным все, что не делают детки. Мария Михайловна велит, например, заложить коляску. Куда это, маменька? спросит Наденька. Поедем прогуляться, погода такая славная, говорила мать. Как можно, Александр Федорович хотел быть и коляска откладывалась. В другой раз Мария Михайловна усядится за свой нескончаемый шарф и начнет вздыхать, нюхать табак и перебирать костяными спицами или углубиться в чтение французского романа. Мама, что же вы не одеваетесь? спросит Наденька строго. А куда? Да ведь мы пойдем гулять? Гулять? Да, Александр Федорович придет за нами. Уж вы и забыли, да я и не знала. Как же этого не знать? Скажет Наденька с неудовольствием. Мать покидала и шарф, и книгу, и шла одеваться. Так Наденька пользовалась полную свободу, распоряжалась и собою, и маменькую, и своим временем, и занятиями как хотела. Впрочем, она была добрая и нежная дочь. Нельзя сказать послушная, потому только, что не она, а мать слушалась ее, зато можно сказать, что она имела послушную мать. Пойдите к маменьке, сказала Наденька, когда они подошли к дверям залы. А вы? Я после приду. Ну так и я после. Нет, идите вперед. Александр вошел, и тот чержи на цыпочках назад. Она дремлет в креслах, сказала он шопотом. Ничего, пойдемте. Мама, а мама? А? Александр Федорович пришел. А? Месье отдуев хочет вас видеть. А? Видите, как крепко уснуло, не будите ее. Удерживал Александр. Нет, разбужу. Мама? А? Да проснитесь, Александр Федорович здесь. Где Александр Федорович? Говорила Марья Михайловна, глядя прямо на него, и поправляя сдвинущийся на сторону чипец. Ах, это вы, Александр Федорович, милости просим. А я вот села тут, да и вздремнула, сама не знаю от чего, видно к погоде. У меня что-то эмазоль начинает побаливать. Быть дожью, дремлю, да и вижу во сне, что будто Игнатий докладывает о гостях, только не поняла о ком. Слыши говорит, приехали, а кто не пойму? Тут Наденька кличет, я сейчас же и проснулась. У меня легкий сон, чуть кто скрипнет, я уже смотрю. Садитесь, Александр Федорович, здорово ли вы? Покорно благодарю. Петр Иванович, здорово ли? Слава Богу, покорно благодарю. Что он не навестит нас никогда? Я вот еще вчера думала, хоть бы думаю, раз заехал когда-нибудь, а то нет, видно занят. Очень занят, сказал Александр. И вас другой день не видать, продолжала Мария Михайловна. Давича проснулась, спрашиваю, что Наденька, спит еще, говорят. Ну, пускай ее спит, говорю, целый день на воздухе, в саду, погода стоит хорошая, устанет. В ее лета спится крепко, не то, что в моей такая женщине-то бывает, поверите ли. Даже то ска сделается от неров, что ли, не знаю. Вот подают мне кофе, я ведь всегда в постели его пью. Пью, да думаю, что это значит Александра Федоровичу не видать, уж здоров ли. Потом встала, смотрю, одиннадцатый час, прошу покорнейши, людишки и не скажут. Прихожу к Наденьке, посыпалась, я разбудила ее, парамол, мать моя, скоро двенадцатый час, что это с тобой? Я ведь целый день за ней как нянька, я и гувернанку отпустила нарочно, чтоб не было чужих. Верь, пожалуй, чужим, так Бог знает, что сделают. Нет, я сама занимаюсь ее воспитанием, строго смотрю и буду сказать, что Наденька чувствует это. От меня тайком и мыслей никакой не допустит, я ее как будто насквозь вижу. Тут повар пришел, с ним сейчас толковала, там почитала Мимвах Дью Диабль. Какой приятный автор Сулье, как мило описывает, там соседка Мария Ивановна с мужем, так я и не видала, как прошло утро, гляжу уши четвертый час и обедать пора. Ах да, что ж вы к обеду не пришли, мы вас ждали до пяти часов. До пяти часов, сказал Александр, я никак не мог, Мария Михайловна, служба задержала, я вас прошу никогда не ждать меня доли четырех часов. Я тоже говорила, да вот Наденька подождем, да подождем. Я, ах, мама, что вы, не я ли говорю пора маму обедать? А вы сказали, нет, надо подождать, Александр Федорович давно не был, верно придет к обеду. Смотрите, смотрите, заговорила Мария Михайловна, качая головой. Ах, какая бессовестная, свои слова, да на меня же. Наденька отвернулась, ушла в цветы и начала дразнить попугая. Ну, где теперь Александру Федоровичу быть? продолжала Мария Михайловна, уш половина пятого. Нет, говорит, маму надо подождать, он будет. Смотрю, три четверти, воля твоя, говорю я Наденька, Александр Федорович, верно в гостях, не будет, я проголодалась. Нет, говорит, еще подождать надо до пяти часов, так и проморила меня. Что, неправда, сударыня? Попка, попка, слышалась из-за цветов. Где ты обедал сегодня у дядюшки? Что? спряталась, промолвала мать. Видно совестно на свет божий смотреть, вовсе нет. Отвечала Наденька, выходя из баскета, и села у окна. И таки не села за стол, говорила Мария Михайловна. Спросила чашку молока и пошла в сад, так и не обедала. Что? Смотри ко мне прямо в глаза, сударыня. Александр обомлел при этом рассказе. Он взглянул на Наденьку, но она обернулась к нему спиной и щипала листок плюща. Надежда Александровна, сказал он. Ужели я так счастлив, что вы думали обо мне? Не подходите ко мне. Закричала она с досады, что ее плутни открылись. Маменька шутит, а вы готовы верить? А где же ягоды, что ты приготовила для Александра Федоровича? Спросила мать. Ягоды? Да, ягоды. Ведь вы их скушили за обедом. Отвечала Наденька. Я? А помнись, мать моя, ты спрятала и мне не дала. Вот, говорит Александр Федорович, приедет тогда и вам дам. Какова? Александр нежные лукаво взглянул на Наденьку. Она покраснела. Сама чистила Александр Федорович. Прибавила мать. Что это вы все сочиняете, мамо? Я очистила две или три ягодки и те сама съела, а то Василиса. Не верьте, не верьте, Александр Федорович. Василиса с утра в город послана. Зачем же скрывать? Александру Федоровичу верно приятнее, что ты очистила они Василиса. Наденька улыбнулась. Потом скрылась опять в цветы и явилась с полной тарелкой ягод. Она протянул воду с тарелкой. Он поцеловал руку и принял ягоды как маршельский жезн. Не стоите вы заставить так долго ждать себя, говорила Наденька, я два часа в решетке стояла, вообразите, едет кто-то, я думала вы и махнула платком, вдруг незнакомый, какой-то военный, и он махнул такой дерзкий. Вечером приходили и уходили гости. Начало смиркаться. Любецкие садуев остались опять втроем. Мало-помалу расстроилась и эта трио. Наденька ушла в сад. Составился нескладный дуэт у Марии Михайловны садуевым. Долго пела она ему о том, что делала вчера, сегодня, что будет делать завтра. Им овладела томительная скука и беспокойство. Вечер наступает быстро, а он еще не успел мне слово сказать Наденьке наедине. Иручил повар, благодетель пришел спросить, что готовить к ужину, а у Адуева занимался дух от нетерпения сильнее еще, чем давеча в лодке. Едва заговорили о котлетах, а простокваши Александр начал искусно ретироваться. Сколько маневров употребил он, чтобы только отойти от кресел Марии Михайловны? Подошел сначала к окну и взглянул на двор, а ноги так отянули его в открытую дверь. Потом, медленными шагами, едва удерживая, чтобы не ринуться опрометью вон, он перешел к фортепиано, постучал в разных местах по клавишам, взял слехорадочным трепетом ноты с пипитров, взглянул в них и положил назад, имел даже твердость понюхать два цветка и разбудить попугая. Тут он достиг в высшей степени нетерпения. В двери были подле, но уйти как-то все неловко. Надо было простоять минуту две и выйти как будто нечаянно. А повар уж сделал два шага назад, еще слово и он уйдет, тогда любецкая непременно обратится опять к нему. Александр не вытерпел и, как змей, выскользнул в двери и соскочив с крыльца, не считая ступеней в несколько шагов, очутился на берегу подлин наденьки. Насилу вспомнили обо мне? Сказала она на этот раз с кротким упреком. Ах, что за муку я вытерпел? Отвечал Александр. А вы не помогли? Наденька показала ему книгу. Вот чем бы я вызвала вас, если бы вы не пришли еще минуту? Сказала она. Садитесь, теперь мама уж не придет, она боится сырости. Мне так много, так много сказать вам. Ах, и мне тоже. И ничего не сказали или почти ничего, так кое-что, о чем уж говорили 10 раз прежде. Обыкновенно что мечты, небо, звезды, симпатия, счастья. Разговор больше происходил на языке взглядов, улыбок и междометий. Книга валялась на траве. Наступала ночь. Нет. Какая ночь? Разве летом в Петербурге бывают ночи? Это не ночь, а тут надо выдумать другое название. Так. Полусвет. Все тихо кругом. Нева точно спала. Изредка, будто в просонках. Она плеснет легонько волной в берег и замолчит. А там откуда не возьмется поздний рог, пронесется над сонными водами, но не сможет разбудить их, а только заребит поверхность и повеет прохладой на Наденьку и Александра или принесет им звук дальней песни. И снова все смолкнет. И опять Нева не подвижна, как спящий человек, который при легком шуме откроет на минуту глаза, и тотчас снова закроет. И сон, пущий, сомкнет большие веки. Потом со стороны моста послышится, как будто отдаленный гром, а вслед за тем лай строжевой собаки с ближайшей тоней и опять все тихо. Деревья образовали темный свод и чуть-чуть без шума качали ветвями. На дачах по берегам мелькали огоньки. Что особенного тогда носится в этом теплом воздухе? Какая тайна пробегает по цветам, деревьям по траве и веет неизъяснимой негой на душу? Зачем в ней тогда рождаются иные мысли, иные чувства, нежели в шуме среди людей? А какая обстановка для любви в этом сне природы, в этом сумраке, в безмолвных деревьях, благоухающих цветах и уединений? Как могущественно все настраивало ум к мечтам, сердце к тем редким ощущениям, которые во всегдашней правильной и строгой жизни кажутся такими бесполезными, неуместными и смешными отступлениями? Да, бесполезными, а между тем в те минуты душа только и постигает смутно возможность счастья, которого так усердно ищут в другое время и не находят. Александр и Наденька подошли к реке и оперлись на решетку. Наденька долго в раздумье смотрела на него, надаль, Александр на Наденьку. Души их были переполнены счастьем, сердца сладкая и вместе как-то болезненно ныли, но язык безмолвстолу. Вот Александр тихо коснулся ее талий, она тихо отвела локтем его руку. Он дотронулся опять, она отвела слабее, не спуская глаз снивы, в третий раз не отвела. Он взял ее за руку, она не отняла ее руки. Он пожал руку, рука отвечала на пожатие, так стояли они молча, а что чувствовали? Наденька, сказал он тихо, она молчала. Александр с замирающим сердцем наклонился к ней, она почувствовала горячее дыхание на щеке, вздрогнула, обернулась и не отступила в благородном негодовании, не вскрикнула, она не в силах была притвориться и отступить. Обаяние любви заставила молчать рассудок, и когда Александр прыльнул губами к ее губам, она отвечала на поцелуй, хотя слабо, чуть внятно. Неприлично, скажут строгие маменьки, одна в саду без матери целуется с молодым человеком. Что делать? Неприлично, но она отвечала на поцелуй. О, как человек, может быть счастлив? Сказал про себя Александр и опять наклонился к ее губам и пробыл так несколько секунд. Она стояла бледная, неподвижная, на ресницах блистались слезы, грудь дышала сильно и прерывисто. Как сон? Шептал Александр. Вдруг Наденька встрепенулась, минуты забвения прошла. Что это такое? Вы забылись? Вдруг сказала она и бросилась от него на несколько шагов. Маменьки скажу, Александр упал соблаков. Надежда Александровна, не разрушайте моего блаженства. Упреком начал он. Не будьте похожи на… Она посмотрела на него и вдруг громко, весело, засмеялась. Опять подошла к нему, опять стала у решетки и доверчиво оперлась рукой и головой ему на плечо. Так вы меня очень любите, спросила она, что это за шоку, что это за шок. Александр сделал невыразимое движение плечами. На лице его было «приглупое выражение», сказал бы Петр Иванович, что может быть и правда, но зато сколько счастья в этом глупом выражении. Они по-прежнему молча смотрели и на воду, и на небо, и надаль, будто между ними ничего не было. Глянули, улыбнулись, и тот час отвернулись опять. «Уже ли есть горе на свете?» сказала Наденька, помолчав. «Говорят, есть», задумчиво отвечал Адуев. «Да я не верю. Какое же горе может быть? Дядюшка говорит, бедность? Бедность? Да разве бедные не чувствуют того же, что мы теперь? Вот уж они и не бедны. Дядюшка говорит, что надо есть, пить? Фи, есть. Дядюшка ваш неправду говорит, можно и без этого быть счастливыми. Я не обедал сегодня. А как я счастлива?» Он засмеялся. «Да, за эту минуту я отдала бы бедным все, все». Продолжала Наденька. «Пусть придут бедные. Зачем я не могу утешить и обрадовать всех какой-нибудь радостью? Ангел! Ангел! Восторженно произнес Александр, сжав ее руку. Ох, как вы больно жмете!» Вдруг перебила Наденька, сморщив брови, отняв руку. Но он схватил опять руку и начал целовать с жаром. «Как я буду молиться?» продолжала она. «Сегодня, завтра, всегда, за этот вечер, как я счастлива. А вы?» Вдруг она задумывалась. В глазах мелькнула тревога. Позвала она. «Говорят, будто что было однажды, то уж никогда больше не повторится. Стало бы те это минуты не повториться. «О, нет!» отвечал Александр. «Это неправда, повторится. Будут лучшие минуты. Да, я чувствую!» Она недоверчиво покачала головой. Ему пришли в голову уроки дяди и он вдруг остановился. «Нет!» говорил он сам с собой. «Нет, этого быть не может. Дядя не знал такого счастья от того, что он так строг и недоверчив к людям. Бедный, мне жаль его холодного чертого сердца. Оно не знало упоения любви. Вот от чего это желчное гонение на жизнь. Бог его простит. Если бы он видел мое блаженство, и он не наложил бы на него руки, не оскорбил бы не чистым сомнением, мне жаль его. «Нет, Наденька, нет, но счастливый!» продолжал он слух. «Посмотри вокруг. Не радуется ли все здесь, глядя на нашу любовь. Сам Бог благословит ее. Как весело, пройдем мы с жизни, рука оброку. Как будем горды, великий, взаимной любовью. Ах, перестаньте, перестаньте загадывать!» перебила она. «Не пророчьте! Мне что-то страшно делается, когда вы говорите так. Мне и теперь грустно. Чего же бояться? Неужели нельзя верить самим себе? Нельзя, нельзя!» говорила она, качая головой. Он посмотрел на нее и задумался. «От чего? Что же?» начал он потом. «Может разрушить этот мир нашего счастья? Кому нужда до нас? Мы всегда будем одни станем удаляться от других. Что нам до них задело? И что задело им до нас? Нас не вспомнят, забудут, и тогда нас не потревожат слухи о горе и бедах. Точно так, как и теперь здесь, в саду, никакой звук не тревожит этой торжественной тишины. «Наденька! Александр Федорович!» раздалось вдруг с крыльца. «Где вы?» «Слышите?» сказала Наденька пророче с кемтоном. «Вот намек судьбы! Эта минута не повторится больше, я чувствую!» Она схватила его за руку, сжала ее, поглядела на него как-то странно, печально, и вдруг бросилась в темную олею. Он остался один в раздумье. «Александр Федорович!» раздалось опять с крыльца. «Простокваша давно на столе!» Он пожал плечами и пошел в комнату. «За мигом невыразимого блаженства! Вдруг простокваша!» сказал он Наденьки. «Ужели все так в жизни? Не было хуже?» Весело отвечала она. «А простокваша очень хороша, особенно для того, кто не обедал!» Счастье одушевило ее. Щеки ее пылали, глаза горели необыкновенным блеском, как заботливо хозяйничало она, как весело болтало. Не было и тени, мелькнувшей мгновенно печали, радость поглотила ее. Заря охватила уже пол неба, когда Адуев сел в лодку. Гребцы в ожидании обещанной награды поплевали на руки и начали было подавишнему привскакивать на местах и за всей мочи работая веслыми. «Тише ехать!» сказал Александр. «Еще полтинник на водку?» Они поглядели на него. Потом друг на друга, один почесал грудь, другой спину и стали чуть шевелить веслыми, едва дотрогиваясь до воды. Лодка поплыла как лебедь. И дядюшка хочет уверить меня, что счастье химера, что нельзя безусловно верить ничему, что жизнь бессовестный. Зачем он хотел так жестоко обмануть меня? Нет, вот жизнь. Так, я воображал ее себе. Такова она должна быть. Такова есть и такова будет. Иначе нет жизни. Даже утренний ветерок чуть-чуть подул с севера. Александр слегка вздрогнул и от ветерка и от воспоминания потом зевнул и закутавшись в плащ погрузился в мечты. Конец 4 главы 1 части.