 Юлий Айхинвальд, силуэты русских писателей второй выпуск, секция третья, Майков. Эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. В представлении русского читателя имена Фета, Майкова и Полонского обыкновенно сливаются в одну поэтическую триаду, и сами участники ее сознавали свое внутреннее родство. Друг друга мы этот час признали почти на первых же шагах, говорит Майков в стихотворении посвященном юбилею Полонского, и там же рассказывает он. Тому уже больше, чем полвека, на разных русских широтах три майчика в своих мечтах за высшей жребе человека, считая чудный дар стихов им предались невозвратимо. Им рано старых мастеров, поэтов Греции и Рима далось почуять красоты. Бывала нежный луч авроры, раскрытых книг осветят, горы, румяне ветхие листы. Они сидят, ловя намеки, и их восторг растет, по мере той, как труд идет, и сквозь разобранные строки, чудесный образ восстает. Из этого художественного созвездия, загоревшегося на небе русской литературы, старые мастера, поэты Греции и Рима наиболее глубокое и длительное влияние оказали именно на Майкова. Он меньше других отрешился от подражания образцам. Оттого и можно сказать, что его поэзия в своем начальном и лучшем периоде несомостоятельно и светится лишь отраженным светом. Не родное, а чужое было первым словом Майкова, не под солнцем, а в холодном блеске Луны развернулся его поэтический цветок. Но с этим, конечно, мы охотно примерились бы ради тех вечных моментов, которые есть в классицизме и которые, разумеется, желанны у всякого, даже и нам современного поэта. Если бы поклонение античной культуре и красоте было у него более непосредственно, если бы их изучение притворилось у Майкова в нечто близкое и органическе родное, сделалось его второй натурой. Тогда он был бы заблудившийся в нашей эпохе Грек или Римлинин и мы, иные люди, с удивлением окружили бы этого последнего язычника, и с древней Лирой в руке он опять бы запел нам давно умолкнувшие песни старого мира. И был бы так интересен и дорог этот одинокий человек без современников, отставший от исторического движения, заброшенный на внутреннюю чужбину, как о виде среди сормат. Но как раз этого и нет. Майков не перевоплотил себя в языческую стихию, не зажился безраздельно с ее духом. Прежде всего он именно негрек Римлинин, он подражает подражателю. Рим уже и сам грелся на солнце Эллинской красоты и свет его собственной поэзии был уже заимствованный. Один из участников поэтического тройственного союза Фет думал даже, что Рим прокляли музы. Напрасно ли петал ты Эллинские звуки? Ты смысла тайного речей не разгадал? Далее Майков в классическую душу только узнал, вычитал из книг с их ветхих листов. Перед антиками стоял он больше с думой, чем бездум. Языческие мотивы не зародились в нем самопроизвольно в знаменательном совпадении с психологией прежней эпохи. Он был знаток древности. Его дар, как он сам выражается, креп в огне науки, хотя его знания, достаточно для искусства, были бы неудовлетворительны именно для последней. На его поэзии лежит печать книги, потому что поэзия его не так сильна, чтобы она могла книгу преодолеть и заглушить. Наконец, к великому соблазну тех слушателей, которые собрались вокруг этого живого пережитка античной старины, он в своей песне обнаружил много теперешнего, нашего, явно почуялось в ней мелкое, оглядочное, слишком современное. В ней раздались те самые звуки, от которых мы и сами-то хотели бы освободить себя, и которые особенно болезненно поражают нас в язычнике, посулившим было свежесть и наивность. Если он выдает себя за Эллина, упоенного красотой, так почему же двадцати лет от роду он пишет благоразумное стихотворение ЖИЗНЬ, где степенно предостерегает юношу от красоты, от любви, от бурного счастья? Если он носитель того духа, который в любовном общении с природой был исполнен ликование и священной радости, так почему же он часто бывает сух и жесток и безтрепетен? А главное почему он не имеет духовной свободы, внутренне связан и проникнут моралью? Что-то ему мешает, что-то его останавливает? Ведь когда он говорит о чем-нибудь имморальном, о какой-нибудь любовной шалости, вы чувствуете в этом неискреннюю беспечность вольного сердца, бьющего ключом непосредственного счастья и страсти, а только снисхождение, которое он сам себе оказал, позволение, временный отпуск, разрешенный ему его строгой душою. И когда он сообщает нам, что при виде улыбки на устах у девы скромной, он сам не свой, и, прости, сенека, лок и кант, и пыльных кодексов старинный фолиант, то уже от самых этих слов веет как раз фолиантами пыльной книжностью. Здесь мало искреннего и не задумывающегося отношения к самому себе, здесь поэт очень на себя смотрит, явственно себя видит. Впрочем быть может это иллюзия с нашей стороны, и ранние стихи Майкова только потому производят на нас впечатление несвободных, что мы знаем его дальнейшую эволюцию, его конечную удовлетворимость и удовлетворенность, отсутствие алканий, его тяготение ко всему официальному, ко всему, что признано и торжествует. Не мешает ли нам разглядеть Майкова молодого, будущий певец юбилеев и царских дней, рапсод на придворных пирах? И не повторяет ли он здесь тоже, например, умного Гаррация в его хвалах Августу? Нет, едва ли это иллюзия, непроникновенность Майкова язычеством. С первых же шагов его поэтической деятельности, так сказать, на первых же стопах его стихов, можно уловить, что хотя античному он и предан был душою, но душа была не так глубока и наивна, чтобы он мог вместить в нее всю широту языческого мира созерцания и в девятнадцатом веке повторить древний рим, древний мир. Дух истинной классической свободы и природы не веет над этим знатоком и поклонником классицизма. Как пан в его стихотворении не мог воспроизвести звуков Фебо. Так и Майков не способен был воскресить самое дыхание Эллады. Его тростник, оживленный, хотя и доносил своими скваженными шум отдаленного исторического моря, но самая натура его не была похожа на это широкошумное море. Красивы все его стихи с населением воскрешенных Нимф и Наяд, Муз и Дреад и вновь чаруют вас мифы из казания древности. Но он не дает вам забыть, что для древних это была жизнь, а для него только мифология, только умная ложь, которую он не способен поверить. Но с этими ограничениями, в этих пределах исключающих мысль о том, что Майков был настоящий последний язычник, мы должны принять его и признать его любовь к Риму и его художественное воспроизведение римской красоты. Вне Рима, древнего или современного, он нигде не может жить и во всех случаях своей жизни вспоминает о нем. Розы пестума грезятся ему даже среди Петербургского балла. Когда он увидел вечный город, змей многоочитый. И в смущении читал всю летопись его от Колыбели, дух его трепетал в сладостном восторге. Но и теперь в наши прозаические дни расстелается чудное небо над этим классическим Римом, и Майков поэтому воспел и его. Воспел албанку, которая подходит к фонтану и смуглянку милую, которая вплетает себе в косу нить бисеров перловых, и ходит за земляникой в самые развалены, где были некогда громады колезея. И о Риме помнит он даже на рыбной ловле, когда старается обмануть искусственной мужкой пугливую форель. В Рим ведут для него все жизненные и литературные дороги. Но в Риме он не полюбил мира. И точно для него для Майкова написал геты в легиях, что хотя Рим есть целый мир, однако без любви мир не был бы миром, и Рим не был бы Римом. Кроме того, и здесь, в области наиболее ему известной и несомненно им любимой, он сам всегда остается вне своей темы, не растворяется в ней. Это характерно для Майкова. Он сам по себе, и его темы сами по себе. Это свойство его таланта, это его роковая внешность по отношению к сюжету, находится в связи с тем, что он по существу не лирик. У него мало чувства и впечатлительности, и он больше живет вне себя, чем внутри. Знаменательно, что когда он в гроте ждал вручный час своей красавицы и она не приходила, он на самом деле вовсе не тасковал по ней, и не замечал, что творилось у него в душе, как это было бы с Гейна или Фетом. Нет, он в это время наблюдал окружающие, внешнюю обстановку неудавшегося свидания. То, как заснули тополи, умолкли гальционы, как любовница кефала, облакотясь на родяные врата молодого дня из коз своих раняла, золотые зерна перлов и опала на синие долины и леса. В другой раз красавица пришла, но Майков опять-таки в соответственном стихотворении вспоминает не ее, а только обстановку, декорации удавшегося свидания, то, как вдали синел лавровый лес и олеандр блестел цветами, то, как синели горные вершины и в золотой пыли тумана, как будто плавали вдали и отведуки и руины. Правда, в упоении сказала ему тогда возлюбленная не он ей. Здесь можно умереть вдвоем. Недаром в стихотворении посвященном ЕПМ он по отношению к себе усиливает, повышает черту свойственную всем поэтом и говорит, что творческие думы посещают его не перед лицом самой природы и не под ее гармонию строит он свой стих, а после далеко от милых сих явлений в ночи когда леса и горы встают пред ним, уже отраженные в грезе, уже вторичные. Тогда я слышу, как кипит во мне святой восторг, как кровь во мне горит, как стих слагается и прозебают мысли. Горение крови во всяком не сохраняется в его стихах и если чего-либо им не достает, так это именно крови. Они пластичны, они мраморны, но даже любовь к Риму, который они изображают, не может их согреть. Или мрамор вообще прекрасен только холодной? Поэт вторичного с душой преломившейся о книгу, майков может быть был бы иным, но внутренние и внешние обстоятельства не дали ему так рано этой книги в руки. Если бы до своих нравственных путешествий в Рим жил он дома, на воле. Вспомните циклы его стихотворений под этими заглавиями. Ведь многие стихи, посвященные родному, веют у него чем-то хорошим, как будто малоиспользованным, напрасно пренебреженным. Как жаль, что раньше он воображал себе вакханок, видел албанок, и лишь потом заметил картины бедные полуночного края, и вот эту девочку с льняными волосами. Но вижу, разобрав тростник сухой и тонкий, к пурпурным ягодам две бледные рученки тихонько тянутся, как легкий резвый сон Головка детская является, роняя густые локоны, с ребристые как лён. Одно движение, и нимфочка лесная, мгновенно арабев, малиновке быстрей скрывается среди качнувшихся ветвей. Так выигрывает Россия перед Римом, когда майков пренекает к земле к своему саду, который с каждым днем уведает. К сельской природе, к Ниве, которую он всегда описывает так любовно, к идилли рыбной ловли, где он однако любуется собою, как рыбаком. Очевидно, нельзя делать предметом идилли самого себя. Когда он приветствует русскую весну с её шумом и благовистом ближнего храма и говаром народа, и стуком колеса, когда он вспоминает своих ушедших сверстников и брата милого брата. Но даже и здесь, при этих воспоминаниях, когда лиризм вполне законен, майков хочет его скрыть. Он думает о молодости, которая улетела, о родных могилах в чужом краю, все в том же Риме, который похоронил русских юношей. Кого увы, не зная, земле он предаёт. И так интимно, так понятно для всех кличет он в задушевном ритме, этот горький безответный клич. Где ж сверстники мои? Где Штернберг? Где Иванов? Ставассер, милый мой! Что ж, когда человек идёт по жизни, а кругом него разверзаются могилы, то здесь ли не простить себе вздоха, слезы? Но не, майков спешит извиниться перед другом за своё излияние. Прости мне, друг, прости. Я больше наводить тоски тебе не буду, непрошенной слезой. И в воды быстрые закидываю уду, на всё махнув рукой. Не это ли ключ к майкову? Быть может то, что мы приняли за недостаток лиризма только душевная стыдливость, целомудрия внутреннего мира? Утверждать последние стихи майкова не дают основания, и даже там, где они среди классических инкрустаций вещают о душевном, о мятежном или эротическом. Вы как-то не верите их непосредственности, их происхождение из сердца. Вам кажется, что майков часто говорит нарочно. И все эти нийны и нанны, которые будто ревнуют его однако к другой, сочинены, придуманы только ради стихотворения. Беспечность Италии, бешеная Тарантелла, весёлая Лоренца, не к лицу майкову, не входит органически в его душу. Не веришь его нанне и нине, ещё и потому, что этот слабый лирик вообще редко возвышается до естественных женских образов. Типично для него стихотворение сон в летнюю ночь, где описываются любовные грёзы молодой девушки, и надо сказать, что местами оно нестерпимо своей банальностью, своей олеографичностью. Этот юноша, который влетел к героине, светил лицом, точно весь был из лунного блеска. Эти колоннады, которые приснились девушки, эти пирамиды из роз, в которых вереницы огней в волебастровых вазах светились. В жрице перед нами тоже избитый образ женщины с облазнительницы, конечно, с обнажёнными руками и плечами, уста, с пылающим дыханием, и эта женщина прозаически восклицает «Беги со мною, возьмём корабль». Зато впрочем в неабалетанском альбоме вообще неостроумном и свою главную героиню изображающим бледно намечены сильными и красивыми стихами женственные чары, образ королевы и Анны. И безумцев так и тянет с ней женой-богатырей испытать и пыл, и негу нам неведомых страстей. Но что действительно примеряет в майкове с отсутствием живой эмоциональности, так это иные стихотворения, в которых лирика не выражена явно, но как чувствуется запрятанной в глубине холодных стихов под оболочкой строгой объективности. Недаром и Белинский, и в наши дни Мирешковский, писавшие о майкове, обратили внимание на следующее его стихотворение, высокий образец искусства. На мысе, сём, диком, увенчанным бедной осолкой, покрытым кустарником, и зеленью сосен печальный миниск престарелый рыбак схоронил погибшего сына, его возлилеело море, а ножи его и прияла в широкая лона, и на берег бережно вынесла мёртвое тело. А плаковший сына, отец под развесистой ивой могилу ему ископал, и накрыв её камнем, плетеную вершу из ивы над нею повесил, угрюмой их бедности памятник скудный. Несказанно трогателен этот вздох отцовской печали, как бы кристаллизованный и бережно, на берег бережно, перенесённый из далёкой старины в нашу среду. Здесь соболезнование чужой давнишней скорби, на протяжении веков, и бедности современной, так понятно и родственна эта угрюмая бедность древняя, которая могла воздвигнуть в своей утрате лишь памятник скудный, но который поэт своим стихотворением создал памятник из драгоценного мрамора слов, и он нетленно высица над скромной могилой утонувшего рыбака, там где под развесистой отец повесил полетённую вершу. И Майков, недавший умереть старой человеческой эмоции, горю, давно умершевыми низко, сумел включить это своё лирическое сочувствие в стихи, не ведущие чувства на показ, в стихи спокойные и пластические, сумел изваять легию мраморную. Внешний пластический, редкий посетитель внутреннего мира, изображающий охотнее всего обстановку человеческих страстей и трепетаний. Майков и стихом владеет таким, который не теплится чувством. В отношении звучности далеко не чужд шероховатостей, и не часто бывает музыкален, но зато делает порою очень уверенные изгибы, и легко соединяется с другим чем стихом. А иногда поэтические строки так сплетены между собой, так требует одна своего продолжения в другой, что вместе они образуют какую-то стихотворно-каллиграфическую вязь, красивую беспрерывность, с криптуром-континуом. Прочтите, например, последние строки стихотворения Антики, и вы увидите, как сочетается конец одного стиха с началом другого. Поэт говорит о древних художниках. Иль может быть в жизни узнали лишь горе до голод, труда вдохновенной ночи, до творчества гордость, и ныне их имя погибло, и может быть поздно узнали их гений, и им неизвестно осталось, какой фемиам воскурен им далеким потомством. Нелживый и чистый, подобный тому, что курили в афинах жрецы алтарям неизвестного Бога. Не всегда яркие звуками, живым отголоскам вдохновения и страсти, стих Майкова поражает заторе льевности в своих очертаний. Он до такой степени выпукал, что хочется нащупывать его, выводить пальцем его скульптуру, по мере того, как она отчетливо и округло выступает из-под художнического резца. Он даёт почти самую вещь, а не описание её, и вам кажется, что вы держите её в руках. Так, вероятно, рисовал апеллес, и зрители принимали картину за самый предмет. Каждая из лучших стихотворений Майкова, из его словесных камей, похоже на статую, и вы чувствуете, что Паят был бы очень рад, если бы ему удалось всю жизнь с едёт ревогами и красотой притворить в какие-то пропилеи, во всяком случае портик или колоннаду из антологии Майкова можно воздвигнуть. Стихотворение камея отделано и закончено в ней до последней детали. Его отличает такая завершённость, оно до такой степени готово, что право читателю установится даже как-то совестно за самого себя, потому что ведьмы-то люди. Мы вечно не готовы, несовершенны, некрасивы. И нам ли, беспокойным и озабоченным, пристало иметь такие художественные вещи, несравненно лучшие, нежели мы сами? Майковская камея сканчивается на такой подробности, дальше и мельче, который уже ничего не придумаешь. После этого штриха для описания не остается уже ничего. Точка у Майкова вполне законна и своевременно. Не раньше, не позже, её нельзя было бы поставить. Например, стихотворение вакханка до того закончено и внутренне округлено, что первый стих в кругообороте изображения слился, отождествился с последним и оба звучат одинаково. Тимпан и звуки флейт и плески вакханалий. И так он извлекает из своего мраморного музея одну статуэтку, одну группу за другой. И мы только думаем иногда, как хорошо было бы, если бы этот воятель слов мог вдохнуть в свою голотею дыхание живой жизни. И его же стихами можно сказать о его стихах. Как мрамор, ждут они единой для жизни творческой черты. Но Майков не только скульптор. Во многих своих стихотворениях он является и живописцем. Едва ли кто-нибудь другой из русских писателей так часто говорит так часто употребляет цветные эпитеты. Колосья он не применет назвать желтыми, зарю янтарной. Лада для него прежде всего вечно-зеленая и так настойчиво слышится о цвете в этом библейском мотиве. Белых лилей и думеи снежный венчик свел кругом. Белый голубь иудеи крылом. Иногда на протяжении нескольких строк он дает целый пейзаж и вы вслед за художником переходите от одной краски к другой. Боже, как смотришь на эти лиловые горы яркооранжевый запад и бледную синь на востоке. Белые стены покрыты плющем густым, кипорисы и так далее. Ему нравятся разные сочетания красок. Орлу никто не скажет не плещи, морей, водами, своими черными крылами при блеске розовой зари. По каменной белой ограде разросся зеленый плющ и к фонтану подходит девушка в алом корсете. Хороши для него и красные обломки при дирожчике порисной под небом голубым или ловосеребристые горы. И на каждом шагу встречаются у Майкова разнообразные сочетания цветов, пейзаж вещей. При этом краски у него простые, без обилия оттенков. Казалось бы в таком случае, что Майков задаст нам пир красок. Но пира ликования у него именно сухость не покидает его и здесь. Часто вспоминается его строгое учительское лицо в очках. Была бы упоительна оргия красок, но на оргию Майков не пойдет. Неменее заметны в его стихах линий, очертания, важнее всего рисунок, геометрия. У Майкова необыкновенно хитическое письмо, и отчетливость его стихов, их почерк напоминают изделие старого ювелира, как он сам себя величал. Он не забудет назвать серп полукруглым. Он очень точен и внимателен к обрисовке предметов, и последних у него бывает иногда слишком много. Обстоятельность вообще характерна для него и вредит ему из лишества деталей. При таком богатстве изобразительных средств, при таком счастливом сочетании пластики красок и рисунка, при этом совмещение в одной натуре воятеля, художника и рисовальщика, становится понятным, что собственно по эту вещателю впечатлений уже остается мало дело и простора. Майкова держит почти в полном плену внешний мир, видит и так хорошо осезает. Майков слишком занят вещами, их наружностью, приметами предметов для того, чтобы у него были еще и впечатления, настроения от вещей, чтобы последние переработались в близкое, интимное достояние. Для него не проходит заримый образ мира. Он определяет, называет, описывает, делает он это округленно и отчетливо, и больше от него не требуйте ничего. Еще раз вспомните, что его поэзия — это наружный мир с самой незначительной только необходимой долей мира внутреннего. Привязанный к вещам, населению внешности, он изображает их такими, каковы они в действительной области ее. В противоположность Пушкину Майков и своими эпитетами, и своими существительными рисует не вечные свойства предметов, не типы, не платоновые идеи вещей, а их отдельные определенные образцы. Вот образцов у него очень много, и часто Майков любят перечислять вещи, как это он делает, например, в Яфете, но прекрасным в первых строках, где перечисление поэтично может быть потому, что там выступают вещи живые. Меж них послись высоко грудой, степные кони и мулы, и двугорбатые верболюды, и мягкорунные овны. Но зато в Савонароле или в Клермонском Соборе перечень слишком орифметичен и подробен слишком обнажен. Тут были жемчуг, изумруды, великолепные сосуды, и кучи бархатов, порчей, и карт игральных, и костей, и сладострастные картины, и биустифавнов, и сирен, и литавры, арфы, мандолины, и ноты страстных контилен, и кучи масок, и корсетов, румяна, мыла, и духи, и эротических поэтов, соблазно полные стихи. Или в другом месте луч солнца ярко озарял знамена шарфы, перья, ризы, гербы, и ленты, и дивизы, лазурь, и пурпур, и металл. Тут же перечисление и живых ярких предметов, герцогов, баронов, в котором он вообще так неравнодушен. Майков любит вещи, серебряные блюда, и хрустальные сосуды, сереброзвонкие чаши, обстановку древнего пиршества. Это любовь к вещам, в особенности контичным, это их изобилие и способ их изображения, это частое описание дворцов, палат, тканей, делают его поэзию похожей на картины Семерадского. И эти же особенности, в связи с тем, что наш писатель черпает свои сюжеты отовсюду, приводит к тому, что иногда о собрании стихотворения Майкова хочется сказать лавкой его стихотворений. В самом деле, одной из его отличительных черт, находящейся в связи с тем, что, как мы уже отметили, он по большей части стоит вне своей темы, экстеритариален по отношению к ней, одной из его черт является случайность или, по крайней мере, не строгая необходимость в выборе сюжетов. Он перелистывает страницы истории, делает смотр векам и народам для того, чтобы выбрать отсюда интересные эпизоды. Поэт содержания, фактов, сюжетов, он должен был соскрижать истории, а не из собственной небогатой души обладать темы для своих стихотворений. Очевидно, всегда таилась в нем что-то формальное и отзывающееся на случай – поэтическая отписка. Мало органичности в его литературных исканиях, так как он для поэта очень сведущ, то ему не трудно припомнить, где нужно интересный исторический пример, который он и обрамляет своим стихотворением, выходит красиво, но не без привку соученности хотя бы и элементарной. Например, в пьесе после посещения Ватиканского музея с душой подавленной, восторженной тоской, глядел в смущении я налейки вековые, как скиф и дикие, пришедшие с Днепра средь блеска Пурпура предблаголепием маститой Византии внимали музыке им чуждой литургии. Это прекрасно, но для того, чтобы это написать и это оценить надо знать про скифов и про Византию. Внешнее отношение к сюжетам делает то, что и классицизм Майкова превращается в ложно-классицизм. Здесь все только воспоминания, только заимствования. На этих мраморах густая пыль лежит. Залы для него точно храмы истории. Майкова часто приходится противопоставлять настоящие прошлому, запустение расцвету. Он для современности подыскивает параллели в классической старине, и когда должна была приехать в город и не растопчена, он пишет стихотворение. В наш город слух прошел, что сафо будет к нам. И в этом стихотворении фигурируют и архонты, и жрецы. Но жизнь, переведенная на латинский или греческий язык от этого не становится античной. Кроме случайности и пестрого подбора сюжетов и минательной чертой у Майкова в контексте его творчества органической и понятной служит и то, что в его пересказах из истории, в его обработке тем, большей частью отсутствует кулёр локаль. И он этого отсутствия как будто даже не замечает и нисколько им не смущен. Ибо он не протей, как Пушкин. Он чужд в способности перевоплощения. Он вкладывает о своих древних героев речи модернизованные, мысли, носящие явный отпечаток самого Майкова. Но Майкова как рассудка, а не как души. В своих литературных поисках, найдя соответствующий сюжет, он ничего к нему не прибавляет. Он к нему не придаёт и себя своей глубины. От его пересказа не проступает идея события, и смысл. Он перелагает историю в стихи. История от этого не выигрывает ничего. Он переводит прозу на прозу. Правда, об общении Майков любит и сам не оригинальной мыслью тяготеет к идеям. Но они не идут за грань обыкновенного, всем известного. Он не дал России никаких умственных откровений. Появляется у него значительная мысль, например, в стихотворении осенние листья по ветру кружат. Где отдельные гибнощие листья переживают иллюзию и трагедию индивидуальности. Они думают, что вместе с ними пришел конец и лесу. Но умирают только они, а лес вечно живой не слышит их предсмертной тревоги. Или идёт поэт весёлый радостный по осеннему лесу, а под его ногой в разительном контрасте шумят мёртвые листья, и смерть стелит жатву свою, стелит для живого. Вообще же событие скорее суживается от той идейной окраски, какую предаёт ему Майков, потому что она примитивна. Те краски без оттенков, которые присущие ему как живописцу слов, характерны для него и как для мыслителя. Поэтому и наиболее любимое обобщение его, которым он разделил историю на два мира и противопоставил язычеству христианства во всяком случае не ново и не глубоко. Отдать язычеству плоть, а христианству дух, заставить и пекурейца умееть на коленях где вы, милый, а стоика встретить смерть мужественно, вложить в уста последнему римлянину, горделевые мысли о риме, как в мире. Всё это не оригинально и всё это мы знаем даже из учебников. Как не сильны три смерти. Однако вы чувствуете, что древних Майков написал не такими, как вы они были, а как о них судит потомок историк. Это не древние. Это мы сами так понимающие их. Разве не видны мы из-под этих тог и хитонов, наивные поверхностно наброшенных на фигуры не тогдашние, а теперьшние? Костюмированное зрелище даёт нам поэт. В особенности трофоретных христиане из двух миров и чувствуется как не похоже для ники. Его обобщения резки очень схематичны, сухи и, как это странно не звучит, уже в них в умственной удовлетворённости ими сказывается то самое отсутствие алканией и сомнений, которое мы уже видели в Майкове. Он легко, просто объясняет прошлое, вводит его в определённые рамки и успокаивается и при этом замечается ещё у него учительство постоянное желание назидать. Он в конце своей литературной работы ничего не имел бы против того, чтобы вся поэзия приняла дедактический характер. Он авторитетен и его миросозерцания определённо закончена окаменела. Действительности он доволен, то есть не миром вообще, но действительностью тесной, жизнью государственной. Во имя обожествлённой государственности он берёт под свою защиту даже грозного. Ему не притит политики полезные коварства. Он показал борьбу между язычеством и христианством и вот христианство победило. Майков и стал поэтом торжествующего креста. При этом крест у него именно в государственном смысле христианская победа, христианское прощение у него или надменный или неприятно великодушный. Можно было бы примириться с тем, если бы Майков воздавал кесарю-кесарева. Но он делает больше. Он воздаёт кесарю Богова. Сильнее всего в чужом, в отражённом Майков переходит к вопросам современности всё больше и больше подпадает вялой речи с неприятными крапинками прозы, не говоря уж об его стихотворной публицистике или сатире, совсем не стоящей внимания. Свойственная ему внешность по отношению к своим темам искания сюжетов объясняет и то, что он много и разнообразно переводил. Даже неконгениального ему гейне он, умный, понял и охарактеризовал в таком изящном и верном образе. Олень бежит по ребрам гор, из гор кидается стрелою в туман и дремлющий озёр, осеребрённые луною. Но особенно прекрасно его переводы снова греческого и славянских языков. Здесь достигает Майков мое художество. Здесь стих его и музыкален, и где нужно силён. Здесь есть даже и тот калорит, которого вообще, как мы уже говорили, ему не достает. В новогреческих песнях часто и разнообразные мотивы смерти и они производят сильное впечатление мрачные и страшные в своей пластической выразительности. Вообще, когда в своих блужданиях по векам и народам Майков случайно наталкивался на близкое и родное, тогда найденный сюжет, готовое содержание, он соответственно и достойно облекал. Вспомните отзывы истории Емшан, в Городце. В этом отношении замечательны также Бальдур и Брингильда. Может быть вообще северная мифология была родственнее его душе чем античная. По крайней мере мощные образы динавских богов, героев и героинь выступают у него в своей величественной красоте. Брингильда, убившая того, кого она любила и потом заколовшаяся над его трупом, и другие королевы, в той же поэме одна за другою вещающие свои чеканные речи, навсегда останутся в скульптуре нашего слова прекрасными статуями. Итак, хотя надо сказать, что видишь дно его таланта, видишь, где майка вкончается и лучшие его вещи производят такое впечатление бутаний после долгой работы вышли из-под слоя обильных и лишних слов и образуют только светлые точки на общем фоне его литературы, его прозы. Но зато эти вещи в самом деле обеспечивают майкову бессмертную жизнь в русской словесности. И это существует всякий, кто входит в очарованный мир его антологии и бродит среди его богов и среди его людей, таксходных между собой и сливающихся в единую семью красоты. И хочется вместе с майковым слушать великого пана, который давно заснул, но грезы которого стараются разгадать и он и все поэты мира. Он спит, великий пан. Иди тихонько, мое дитя, не то проснется или лучше сядем в траве густой и будем слушать, как спит он, слушать, как дышит, слушать. К нам тоже тихо начнут слетать из самой выси святых небес, такие же сны, как презит, великий пан. Великий пан. От поэзии майкого пан не проснется, и немногие из грез великого спящего осенят слишком рассудочную голову нашего писателя. Но в беспредельно гостеприимной державе пана в ее тени, в ее прохладе, не в самом Риме, а под для античной статуи России ночью звездную намельничной плотине всем царстве свай, колес и плесени, имхов. Судочкой в руке, как нарисовал его кромской, найдет себе майков свою честь и свое место. Конец третьей секции. Юлий Аихинвальд, силуэты русских писателей 4-е. Щербина. Эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Небольшая страница, вписанная в русскую литературу Щербиной, во многих отношениях напоминает собой антологию майкова, и лишь слабее ее в той мере, в какой и сам автор уступает дарованием пивцу 3-х смертей. Единственная страница, которую он славил, кровная права, правонаследника, восторжена любящего сына. Он был грек по национальности и все элинское задевало в нем действительно родные струны. Правда физически он жил вне отчизны своих великих отцов, и никогда ее не посетил, хотя пламенно к этому стремился. Душа жала его вдали от Греции, где он прибывал своей мечтой, и не пускала его туда на деле. В своем путешествии, домой с севера, Щербина достиг только Одессы. Душа же его тяготела гораздо южнее, и он горестно и радостно восклицал. Все, что меня с молоденчества пленяла, в чем видел я родство где сердце после бурь житейских отдыхало. О Греция, все связано с тобой. И слышится жалоба сына, которому не доно было ни разу увидеть прекрасное лицо любимой матери. В слезах любви на жребе свой раб щуя. Мне не сойти в перее с корабля? Нет. Никогда тебя не посещу я любимая души моей земля. Мне не слыхать, как море вечно стонет над вечную могилою твоей. Если могила вечно, значит она уже не могила, и веет над ней какое-то неисстребимое дыхание жизни. Оно тянет к себе заброшенного на чужую сторону поэта, и он, как поэт в звучных стихах, взывает к тому, кто имеет счастье отплывать на родину, для кого уже корабль готов, шумят ветрила, распущен флаг земли родной. Прошу тебя, пришли с дороги мне горсть земли земли родной, в часы душевные тревоги я окраплю ее слезой, взгляни на гроб огмемнона в его пустынной ноготе, и у колонны порфинона пропоит и песню красоте. Щербина не видел Греции, но она так явственно жила у него во внутреннем мире, и он так отчетливо представлял ее себе, что едва ли не лучшее свое стихотворение посвятило он вымышленной поездки своей в элладу, победоносно возместил недававшую сиденьствительность яркой фантазии. Окружена широкими морями, в тени олив покоится она развалена покрытая гробами в ничтожестве великая страна. Я с корабля сошел при блеске ночи при ропоте таинственном волов горела грудь, в слезах кипели очи я чувствовал присутствие богов, я усыпанный цветами, рельефами покрытой саркофаг, в них грации поникли головами и опалон, и вечный юный ваг. А в гробе том красавица лежала нетленная, печальна, но ясна. Казалось, оно не умирало, казалось, бессмертной рождена, песнь ее носилась над могилой, когда уже замолкнули уста, и все вокруг с собой животворила, усопшая в огробе красота. Именно красота, животворная даже в своем успении, и есть то, что пленяет щербину в Греции и в жизни вообще. Лада родина прекрасного, и оттуда разлилось оно по земле, ищербина жадно ищет его и напояет им свою душу. В этом он находит утоление своей тоске по родине, так как прекрасная, это и есть греческая. Как должен быть счастлив и горд человек, который знает, что вся красота в мире создана его матерью? Это высший аристократизм, и так как на всем покоится красота, всюду сверкают ее брызги, точно в цветах. Топоэт пространственно разлученный из Греции, психологически живет в ней и только в ней. Он везде дома, ибо где красота, там ЭЛЛАДА. Прекрасная и есть греческая. Оттого щербина в своем культе красоты непременно придает ей характер Эллинский. Так как она вполне всего сказывается в женщине и искусстве, то греческая женщина и греческое искусство и являются для поэта двумя путеводными звездами. Конечно, на общем фоне природы, ведь в природе правда бытия. Лучше сказать женщина искусство, природа сливаются в одно созвездие, ибо женская красота переходит в нечто космическое, в те волоса береники, спевает художник за их благодатное сияние. Он первый гимн поет жизнедавцу Зевесу, а второй — Прометею за пламя искусства. Для него роскошно зеленеет святая пальма красоты, и он верует, что жена нам возвращает Эдем потерянной женой. На женщине от века почила обязанность вернуть нам Эдем, который мы потеряли из-за нее. И для Щербины женщина эту великую обязанность свою перед человечеством исполняет уже тем, что она существует. Поэтому в центре Вселенной он ставит женщину прекрасную носительницу жизни и красоты. Он увидел себя на просторе мира. Он шел сначала не зная но вот перед ним вдали показалась море, над морем киприды звезда. С тех пор не меркнет для него это светило. С тех пор он молится на женщину, поклоняется ей. Но поклонение его бурно, а не смиренно и неблагоговейно. Со своей богиней он срывает одежды и восторгается ее ногатой, ее красотой. Мир, как геникей, вот основной момент его миросозерцания. Эротизм проникает его страницей. Киприда не покидает их. Женские лобзания Щербина поет неустанно и стихии его посвященные им полны очень определенных деталей и откровенной чувственности. Последняя смущала цензуру его времени и она ставила точки, там где у поэта были нестыдливые слова. То, что Щербина не угодил цензуре, мы бы ему простили. Но у него есть худший грех. Он не угодил Кузьме Пруткову, который по праву писал на него злые породии. Дело в том, что на высоте греческой наивности и стихийного сладострастия Щербина не удержался, и Гинекей его принимает иногда явно пошлый оттенок. Чувственность его не имеет такой элементарной и непосредственной силы, которая оправдывала бы ее как самую природу, или вернее, сделала бы ее ненуждающейся воправдании. Любовь к женщине превращается в женолюбие и сластолюбием делается сладострастие. Кроме того, Щербина и вообще древним грекам не мог остаться до конца. Как и Майков он не выдержал язычства, не пошел беззаветно на встречу радости, не отдался в полную власть упоенной плоти. Он захотел оправдаться в своем наслаждении, приписать ему более идейный и степенный характер. Он как бы спохватился, помнил, что он не язычник, а христианин, и вот кипящие винострасти и скрометную кровь винограда, он разбавляет водой спокойствия, умеренности, и на самое почетное место своего пантеона сажает уже не афродиту, а сафразину, скромную богиню благоразумия. Улона жены русакудрой, пол нагрудой жены, он хочет наслаждаться беседою мудрой. Если бы читатель подумал, что мудрое здесь явилось случайно, только как удобная рифма к русакудрое, то его разубедили бы в этом другие места из стихотворения щербины. Например, он просит любимую женщину сытные снеги принес и весельем кипящие ароматы и мудрого мужа платона творения. Сытные снеги умеряют с творениями платона. Затем еще говорит щербина, что для него мелодия духа разлита многозвучно в телесных чертах и восклицает он «Нет для меня левканоя и тело безвечного духа. Нет для меня левканоя и духа безстройного тела». И вообще, если он в восторге от белизны, легкопенной скульптурного тела, если эти женские чары неотразимо влекут его к себе, то все же он не хочет отрешаться и от покровительства богини сафразины, с ее чувством умеренности и меры. Дай страстики прида, дай больше страсти, восторгов и жаров крови. Всего ж не придай одуряющей власти больной и безумной любви. Больное и безумное, конечно, были чужды язычнику, и он действительно соблюдал золотую меру в культе красы. Но язычник бы сам об этом не говорил так настойчиво, не ставил бы себе в заслугу своего благоразумия, что и оно было для него не чуждым внешним велением и сдержкой, а грациозно и естественно незаметно для его мощи, невидимо для его сознания вырастало из недр его природы. Он часто воспевает любовь, щербина, но берет у нее только светлое, легкое, чувственное. Трагизму любви, тема на близка к смерти, хотя и сильнее ее, он посвящает мало внимания. В этой области серьезного отметим одно его тихое, грустное стихотворение земля. Ты помнишь ли случай, родная, когда я молюткой была? В саду, между цветами летая, меня укусила пчела. Как палец мне жало, и слезы ручьями текли, на палец ты мне положила щепотку холодной земли. И боль оттого унялась я, и радостно видела ты, как я побежала, резвяся за бабочкой пестрой в кусты. Пора наступила иная, и боль загорела вновь. Боюсь я признаться, родная, что жалит мне сердце любовь. Но тем же и этой порою ты можешь меня исцелить. Могильной, холодной землею навеки мне сердце покрыть. Для того, чтобы не возникла эта сердечная драма, для того, чтобы сердце не пришлось лечить могилой, лучше пусть девушка останется миньоной. Пусть длится ее утро, и дольше не настает ее полдень. О, постой же, на этом мгновенье! Не люби, не цвети и не зрей. Красота не только в женщине, но и в искусстве. Великая традиция Фидия и Апеллеса живет в мире, который недовольствуется красотой одной природы, агническом, вдохновенным творчестве. При этом, однако, надо заметить, что отношение щербины к искусству какое-то двойственное, и это находится в связи с тем, что он вообще не имеет цельного мировоззрения, и в поэзии его отсутствует даже какая-нибудь глубокая и от того примечательная односторонность. Именно щербина ставит искусство, то есть в всяком случае нечто вторичное и воспроизведенное так высоко, что перед ним бледнеет непосредственная красота мира. Весна, покидая землю, оставляет свои краски по эту, и она уверена, что благодаря ему люди даже и не заметят ее отсутствие. Изменят женщины и поблекнут их цветущие лица. Все разрушится, все обманет. Только в искусстве таится прямое блаженство. Только в искусстве обещаны людям иллизий. Но с другой стороны, щербина исповедует более оригинальную мысль, что искусство уже это несчастье наше о дете. Искусство возникает уже тогда, когда в человеке зарождаются потребы бесконечного духа, неудовлетворенные и неудовлетворимые стремления. Искусство порыв к идеалу и оно лишь оттеняет всю печаль и бедность реального. Оно уже результат лишений. Это бедность и горе, слабый от звук потерянного рая. Какая грусть и скудость в поэзии. И потому девочки, которые просят щербину почитать им такие, на самом деле в последних не нуждаются. Они сами, воплощенные поэтические создания, живое созвучие. Служители искусства, поэт, на местник весны имеет в глазах щербины еще и другую социальную важность, хотя сам щербина уклоняется от песен чуждых вечности. То моя лира, что проходит с каждым днем. Но и здесь, не оставаясь последовательным верным себе, осуждая русскую безобщественность, он считает поэто совестью века. Он называет его человеком передовым и благословляет его на высокие подвиги духа. Да звучит твой стих, обронный, он же ей набат в пробуждении мысли сонный, в кару жизни беззаконный, на погибель всех неправд. Вообще, хотя щербина желает откликаться только навечная, но ему далеко не чужды несотерические выходы против людей и нравов, не более серьезные гражданские мотивы. И в потаенных складках его стихов гонная цензурой все-таки живет при зрении к преданию, к жизни беззаконной, к неправедной современности. Он помнит Рылеева и тот Равелин, где окованный цепями гаснул русский гражданин. То, что узника сжимают черные стены темницы, а за этими стенами ликуют природа и миновки. То, что узнику неба и горы и пашни виднеются из тюремного оконца, это представляет собой не только насилие над человеком, но и оскорбление природы во всем ее целом, ибо самая сущность ее — свобода. И если несвободна хотя бы малейшее ее создание, то это уже выпьет к небу. Вопьет к ней, тем более, когда свободу отнимают у ее лучшего творения у ее любимого сына. Именно потому, что кругом рабство и тьма. Одного солнца малощербине, он хочет зажечь другое, и это другое солнце будет свобода. Когда-нибудь два солнца засветят с небес. Это будет победа прометея над Зевсом, только над Богом. Такую победу поэт считает необходимый. Надо довершить дело прометея. Личного Бога Щербина не признает. Его атеизм быть может находиться в связи с его пантеизмом, а последний составляет пафос его поэзии. Как характерно выражается наш Эллин, он чувствует сострастье природе, и узнает себя в ней и ее в себе. Тайные струны природы в струнах души отзовутся. Мир для него одно существо, и есть мировая душа, как единство отдельных дыханий. Все кругом трепещет и чувствует, и жизнь великое одно. И потому, когда поэт слыша в себе и кругом я, звучащий рой в сеструмных ощущений, бродит по лесу он, как носитель вечности, как воплощенное бессмертие и кладет жизни, чует вокруг себя не только все теперь живущие твари земной планеты, но и все отжившие. Для него раскрываются вселенские тайны. И тогда он осознает, что на Земле обитает видимое население, но и то, чего он не видит, не слышит, не осезает, и что воспринимает смутным души ощущением. И поэтому он с жадным сострастьем родственно внемлет мелодии листьев. И утром, когда мир так свеж, он идет по горам и долинам, и чувствует себя частью целого единой каплей в океане живого, и он боится, как бы своей стопой не раздавить чужие жизни. И тихо и стопою я буду на горы взбираться. Боюсь раздавить я ногою червя, что ползет под травою, сияньем тепла наслаждаться. Исполнен вниманием для всякой летающей крошки, и груди сдержав колыханье в себя нефтянуя дыханием в лучах затерявшейся мошки. В мировом океане живого не все, однако, живет одновременно, и там, где такой избыток жизни роскошиствует и смерть. Вот кузнечики завидуют долговечности Сосин и Елей, которые никогда, никогда не скидают своей зеленой одежды. Он за ней славит жизнь, но для него она мимолетна. Он с розы рождается, и с быстро вянущей розой умирает, и он завидует людям, которые могут в течение своего века прослушать многие песни, многих соловьев. Но и человек жалуется, что сидеют его волосы, и замирает его сердце, когда-то полная трепетой страсти. Все умирает, только бессмертно самое вместилище жизни, только не иссякает самый источник ее, неугасимое солнце. Не знает кончины мир как целое, мир в веке веков исполненный страстных вакхических стремлений и никогда их неуталяющий. Ты только счастлив и бессменный и нисходящий весною ты только вечен румянец вселенной в небе горящей звездою. Оттого я обидно умирать, так горько не быть горе не жившим и горе от жившим. И с ужасом чувствует каждая я свое одиночество и быстротечность. Чувствую силы мои, юные силы слабеют, слышу холодную руку смерть положила на сердце, страстное сердце мое. Что же разлитая всюду царствует жизнь предо мною все проникая собою. Что же нигде я в природе образа смерти не вижу? Глушон ослеплен диферамбом вечно стремящейся жизни вихрем ее увлекаем и отстаю я отхода людей в этом вакхическом беге средь кликов, плясок и песен. В самом деле есть в мире полноводный родник живой воды, есть в мире бесконечная жизнь и тем не менее каждое индивидуальное существо обречено умереть. Какая трагедия какая насмешка отдавать последнее трепетание своего тела когда кругом трепещит любовь задыхаться, когда около меня все дышит когда окрест меня в беспредельных пространствах такое буйство жизни умирать в звуках мирового диферамба подликование опьяненного и опьяняющего космического вакха уходить, когда все приходит когда ласкает весна с юго-лазурного веет зноем и легкой прохладой и глазами темнеющими отклонившейся смерти видеть как земля, одетая в зеленое, пирует свой брачный пир ваших похорон или отпускает вас без жалости и с насмешкой такого удел всего отдельного много есть жизни в природе и отдельная мечтает говорит жизнь я займу у природы но природа такая богатая такая неисчерпаема и мы больше того, что она отмерила и не делится с вами и с бытком своей жизни именно от того в душе человека в душе поэта и воцаряется в конце концов мертвенная тишина я наложил печать глубокого молчания на сердце страстное на громкие уста мной жажда вечная горящего желания отчаяньем холодным залита на высоте одного только сочувствия живому не останешься и со страстия фатально уступает свое место без страстию вот мир рисовался с чербине как сладострастный генекей и всю природу оживлял он как единое божество и говорила ему искусство говорила всеми своими формами и всеми своими красками и всеми своими звуками но все это не спасло его от внутренней беззвучности и в заключении его поэтической книги мы читаем про эту безотрадную тиш в моей душе давно минули бурь уж мне чужда теперь их мрачная краса до мной без туч и без лазури как над пустынию нависли небеса спокойно все во мне и безмятежно невозмутимая такая тишина что мать бы мне завидовала нежно и счастье слезой заплакала б она но за врагов молившийся спаситель к тебе я возношусь сердечную мольбой моим врагам земной неправды мститель за злобу не воздай подобной тишиной ибо это тишина смерти и к ней пришел такой поэт упоенной жизни и женщины как щербина но в потомстве конечно сохранилось не то что в нем было таленного и тихого страстное и со страстное что изливалось у него в стихах пластической красоты и звучности что до сих пор черует своеобразной мощью старинных солов мы знаем теперь что у него не было какой-нибудь исключительной всезахватывающей глубины и звучали у него разные мотивы которыми он сам проникался недостаточно он то желал в конечном идеале всецелого познания то стремился к одной любви он скорбел страданиями многонемощной толпы и сетовал на человечество что оно выдворило смятение в своей семье что оно расточительно тратит людскую кровь в беспрестанных битвах которые он описал в прекрасных, немногословных октавах но потом утешался успокаивался не имея силы страдания и отрицания он далеко не был чужд общих мест и многие его стихотворения являются только распространениями тех эпиграфов тех чужих изречений которые послужили для них поводами мы все это знаем и все-таки благодарно помним что он искренне и страстно любил красоту и ею утешал в себя в жизненных невзгодах когда сияла ему над общественной пустыней так как она сияет всем и поныне то и поныне в кругу русских поэтов найдется скромное место и для певца, жизни и женщины для сына Эллады ее сироты которому бессмертная красота заменила давно умершую мать конец четвертой секции