 Георгий Шенгели, Раковина. Это записи сделано для проекта LibriVox. Все записи LibriVox являются общественным достоянием для справок и помощи проекта, то, пожалуйста, посетите сетевую страницу LibriVox.org. Георгий Шенгели, Раковина, секция первая. Посвящаю жене моей Юлии Владимировне Шенгели. Ты помнишь день? Замерзло ртуть, и солнце едва всплыло в корминном небосклоне, а тяжелевшее и снег звенел, и плотный лед растрескался звездами. И Коршун, упредивший нашу пулю, свалился в дрог. Ты выхватил кинжал и пальцем по клинку провел и вскрикнул. Насизой стали заалела кожа, отхваченная ледяным ожогом. Не говори о холоде моем. Музе. Я скрипку в прорубь окуну, на ледяном ветре за морожу, и легким пальцем потревожу о ледяневшую струну. И ломкий заостренный звук мне в ухо льдинкою вопьется, и как зубная боль прервется от музыки теченье мук. Но отогретая совсем не мой и сонный станет скрипка. Ошибки не смягчит ошибка. Ты хочешь, чтобы стал я нем. Скорбишь о холоде моем, скучаешь по-другому, горячим? Мечтаешь, как с цыганским плачем с тобой мы о любви споем. Ведь ты ж сама, день от одня. Со мной была все более строгой. Так пожалей же, и не трогай, и не отогревай меня. В граненной проруби, в крутых отрезах леда, с афиром залегла тяжелая вода. И пар, чуть розовый, слегкозарей облитый, восходит облочком и чистой афродитой, оплотневает там в полярных небесах. От белых риз ее летит к нам белый прах, и замирает взор лебяжьим пухом, нежим. И любят девушки умыться снегом свежим. Надпись на статуе. В полдень и полночь ты можешь ощупать сей камень прохладной. Все изгибы его чуткой изведать рукой. И чтобы радость твоя стала полной и веской и вечной, Хладное имя ему пусть изваяет поэту. Да, стиснуть зубы, губы сжать, как шпагу, перов, тугие пальцы вплавить, сердце взноздать, и мысль рассечь лонцетом. Вот поэтополночный подвиг. Да, только в молуниной игре, во вздохах насоса нагнетательного, в звонах дрожащих и ступленных рычагов в порхании, в свистящем лете поршней. Отмеривающих стихи и строфы, ты золото из глубины подымешь, и вверх его, пожалуй, букосому тяжелой песней устремишь, а там пусть сыплится густым золотопадом, расплескиваясь озим, в дробь зерница, в мельчайший бисер. Ах, не все ли равно, ветер дует в парус и подолы крутит, но мчится, мчится, мчится, будь и ты подобен ветру, но стреми не воздух, а вескую, а золотую жидкость, настой давно угаснувшего солнца. Поэтом, друзья, мы римляне, и скорби нет предела, в осеннем воздухе раздымчего паря над гордым форумом давно отпламенела золоторжавая закатная заря. Друзья, мы римляне, над форумом державным в осеннем воздухе густеет долгий мрак, не флейты слышатся, со скрипом, своен равным, телеги тянутся, клубит свой собак. Друзья, мы римляне, мы истекаем кровью, владители богатств, не оберегшие их, к неумолимому идем средневековью, в печалих осени, в томлениях ночных, но будем римляне. Коль миром обветшал им, нам уготован путь по варварской земле, то мы, труверами, к суровым феодалам пойдем, арфеев знак наметив на челе, вливаясь в музыку рычанье бурей Нема. Какое торжество, друзья, нас озарит, когда от я в перо от боевого шлема его разбойник граф в чернило погрузит. Пусть ночь надвинулась, пусть мчится вихрь пожара, к моим пророческим прислушайтесь словам, друзья, мы римляне. И я, приход Рансара, в движении веков предвозвещаю вам огонь и глина, угрюмый облик обожженной глины и смуглый звон чеканных кирпичей, милей, чем плавный пересвет лучей, которыми звездились турмалины. Я ювелиром был ловцом огней, чей хладный пламень выбрали павлины, но прогудел полынный ветер белины, и вот в кувшины звонка бьет ручей, где небо серо над безводным логом, где зной ложится бронзовым ожогом на высушенные песком тела, кирпичные там водоемы встанут, и волны свежие светлей стекла от раднов чаши глиняные грянут. Санскрит. В странно знакомых словах, суровых словах Санскрита смуглая кожа земли, той, где струится муссон, в призвуках тайных и темных кроются лики дровидов, преданных мертвой Луне, солнцем сожженных людей, в плавнопивучих разливах, широко отверстых гласных, всплески высокой волны, воли грядущих веков, и в трепетании смутном шорохов, шопотов, шумов, скургные шелесты, трав, в мире бескрайних могил. Словарь. Каринф. Каричневый. Каринка. Карий. Кальея гортанно прозвучавших слов, отроден мой сегодняшний улов мир и словарь, как море и акварий. Разглядывай резьбу радиолиарий не под покровом громовых волов, но в хрустале недвижимых слоев и бережливым будь, что антикварий. Так в малом целый познается мир, так в блестке золото раскрыт афир и слово легкое стигмат вселенной. Люблю слова, певучую их плать. Моей душе, неколебимо пленной, их вестниками воли, шлет Господь. Микрокосму. Об волокла медовая смола, жука металла голубое тело, и капелька округла отвердела и надолго под хвоей залегла. Волна над новым дном проголубела на отмелях прозрачной светла, и тенью мимолетного крыла легко мутнили в ней чешуйки мела, и трубка пенковая предо мной темнеет матовой золотизной, и мутин желтопламенный янтарик. И тихо в нем, как в волнах облака, включен металлоголубой фонарик. В моей руке далекие века сенат, утибра водопой, вся конница врага, а в капитоле и в белоколонной зале сенаторы себя к сиденьям приковали, и заседания под медные рога непрерываема. Враг топчит берега, и бронями кипя по раскалили седали, но память облом, опири, аннибали, как последожданная победная дуга. И клятву, выковав в произнесенье четком, спокойный человек с квадратным подбородком запаивает жезл в медь маленькой руки. И чуя пиршества чертят по небу птицы, по мрамору ступень, упруги и легки, шаги диктатора. Плеск молока волчицы, грядущий. Князь от Иуды оскудел, и воин не приидет более, и над овидовом престоле четвертовластник тяжко сел, и на священных высотах воздвиглись капища вала, и мерзость перекочевала на жертвенный, на древний прах. У Божьего святого дома умяли площадь и подрома, металь диск и гнули лук. Ремнями мерзостных подруг навагховые перы и пляски влекли левийных сынов, срывали с дочерей завязки их берегущих поясов, священников колесовали, топили в быстреньи реки, пророком очи выжигали и вырывали языки, и матерей, что обожгли детей, печатью обрезания, влекли на смерть и поругание, ногими по земле влекли, и взяв младенческие трупы крепили к высохшим сосцам, и там, где приземлился храм, и где стена свои уступы взнесла к безмолвным небесам, их повергали в пепел смрадный, так встал кровавый и громадный захлёстнутый проклятьем век, и страстный и ступлённый бег стремила кровь в стеснённых жилах, стремила мысль, когда ж придёт, когда ж мессия на могилах победный жертвенник возжёт, когда ж под виноградный кущий израиль вкусит мир и мед, когда ж воздвигнет свой народ мессия, вождь и царь грядущий, и был закат, в песках пустыни кипел и клокотал багрец, и воспалённые твердыни, как цепь проколотых сердец, за жребием метали, жребий в зубцах закатного винца, и пламенели в гневном небе до реносимые сердца, и в этот час на дардянной гранью, как сердце скованной земли, восстал в дымящейся пыли идущий. Обожжённой дланью он стиснул, кипорис жезла, и в лосеница облекла, и шеи ствол окровенила, как рыжий лес в скалах кормила, вокруг гигантского чела взметнулась грива, пали брови, углаз, коктерния куста, и воспалённые уста позапеклись, межзгустка в крови, как будто вырван был язык, и меч Архангела был вдовинут, и вечно в небо запрокинут, остался иступлённый лик. Греди, пророк, созрела время, Секира ждёт, Греди, пророк, народ в оковах из немог, и вы ю надломила бремя, Греди, как уголь сердца людей, и ты доподнесёшь к ним пламень, да просвестит, как прощный камень звук яростных твоих речей, и он идёт тевериадой, идёт на Ярданский брег, и напрягают жадный бег к нему народы, за отрадой, за покаяньем, за клеймом, крестя водою и огнём идёт по высотам и долам, по пастбищам, шатрам и сёлам, и царский сотрясает дом громоклокочущим глаголам. Вот полдень, плещет и ордан, и солнце жжёт, и ветер подавлен, и в воду погрузивший стан стоит громадный Иоанн, полдневным золотом оплавлен. Стеснился, стёкшийся народ, клубясь белодеждным стадом, прельнул к увалам и оградам, стоит и слушает, и ждёт. Но что такая тишина? Там к Иоанну приступили, пытают прореки нам, ты или о ком пророки говорили, чья мощь была предречена на поле гнойных отвержений. Стоим во тьме из смертной тени и ждём, гласил нам Моисей, и Илья гримел, Исаия рыкал, как лев, но ты сильней. Ты, как Господь в громах Синая, так прореки нам, ты или ты пришёл спасти народ избранный, на нечестивых грохот буранный обрушит с гневной высоты, воздвигнуть храмли, кущей раяль, отучнить скорбные поля, чтоб вся увидела земля, как Богом вознесён Израиль, твоя, как солнце голова, твоя, как кедр леванский, вы я, как пятикнижие слова, так прореки нам, ты, Моисея, и как подземный, грозный гул пролился голос Иоанна. Не говорите невозбранно, век испытаний не минул, я, я не тот, кого вы ждали, но он грядёт и близок день. И знайте, у его сандалей я недостоин снять ремень. Конец первой секции. Георгий Шингели, Раковина. Это запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии секция вторая. Поединок роковой. Я тихо спал, и в мой пригретый хлев вошла, шатаясь, пьяная старуха, и прыгнула, И на плечах почуя костлявый груз, я вымчался из хлева, Луна в глаза ударила, Туман затанцевал над дальними прудами, Жерлянки дробным рокотом рванули и тень моя, Горбатая, как пух комком по светлым травам покатилась, И чем сильнее острые колени мне зажимали горло, Чем больнее меня язвил и шпорил хлыст колючий, Тем сладостнее разбухало сердце, И тем гневнее накалялась мысль и длился бег, Выкатились глаза, и ветер пену сгуб сдувал, И чую бежать невмогату. Изжав шеребра и в корче смертный зубер раскрашив, Я вывернулся вдруг прыжком змеистым И захрустела старческое шея мною придавленное, Свист гримучий взвелся над возбеленившимся хлыстом, И понеслись, не успевал дышать, И тень отстала и оторвалась, Луна и ветер в один звенящий крутинь смешались, И невзнозданная радость мне горло разнесла, И вдруг старуха простонет, не могу и рухнула. Стою, струна еще звенит в тумане, Еще плывет луна и блеск, И трепет не отстоялись в сердце и глазах, А предо мной раскинулась в траве, И кроткими слезами истекает И схлестанная девушка. Она любовь моя, казненная безумцем. Освобождение. Копьями солнца взнесенная, Здравствуй, прохладное утро. Ветер мой парус надул, Белый как женская грудь, Сладко прижаться щекою К его упругому кругу, Вгулкую чашу его трепет и моря ловить. Женщина тела бездушная жалко Свернулась у борта, Впала и грудь не вдохнет Солью пропитанных струй. Что же мне слушать внимательным ухом, Как тайным браженьем Нежная кожа ее в каждом изгибе Звучит талата, талата. Дальше, Разверзни широкая лона, Женская тела прими, Вглуби его упокой. Я же один и отзывен На встречу солнца, По зыби бешеным бегом Звеня в спеню серебряный путь. Окном охвачены лиловые хребты, Нить сизы хоблаков И пламень антареса, Стихи написаны. И вот приходишь ты, Шум моря в голосе, И в платье запах леса, Целую ясный лоб. О чем нам говорить, Стихи написаны, Они тебе не любы, О чем, о чем иным Могу я покорить твои холодные Сейчас и злые губы. К нам понадвинулась иная череда, Там ленье чужды И тебя томят безмеры, Ты не со мною вся, И ты уйдешь туда, Где лермонтовски скучают офицеры. Они стремили гнев и ярость Под вине. Пожары вихрили Вдоль берегов Кубани. Они так не хотят, Расскажут о войне, О русском знамени И о почетной ране. Ты любишь им внимать И покоряйся я, Бороться с доблестью Я не имею силы. Что сделает Пиро Протива у лезвия, Протива пламени Спокойные чернилы? Трагическая эха Эльсенора И до меня домчался Ваш раскат Бессонница. И слышу, как звучат преступные шаги Вдоль коридора, И слышу заглушенный лязг запора, Там в ухо спящему вливают яд. Вскочить, бежать, Но мускулы молчат, И в сердце боль тупеет Слишком скоро. Я не боец, Я мерзостноумен, Не по руке мне хищный эсподрон, Не погруди мне смелая кераса. Но убивайтесь кровью поскорей, Уже гремят уброшенных дверей, Железные ботфорты Фортенбраса. Да, грозный сон преснился мне, Стою я на берегу реки, А за рекой закат Невыносимый хлещет в небо, И богоматерь с черными глазами С лицом охрян им В аспедном плаще, Под ним скрывая наглуха младенца, Над пламенем кипящим возлетает Внезапный вихрь распахивает плащ, Соскальзывает он, младенец виден. И это, слушай, не ее Христос, А мой Исидор. Я бегу к реке, В брод не решаюсь, Постираю руки, рыдаю, а она, А богоматерь запахивает С сердцем плащ, И круто вдруг Обратясь уносится в закат. Я ринулась, просновшись к колыбели, Спокойно все, Ребенок ровно дышит, И все-таки я всей душою Знаю, недолго жить ему. Встала утра сухозолотая, Дальние леса заголубели, На буланом склоне карадага Белой тучкой заклубились козы, А всю ночь мне виделись могилы. Кипорисы взяли немедянной Кровь заката, Грузная над гробья, И моё лицо на барельефе, А потом привиделось венчанье, В церкви пол был зеркалом проложен, И моей невестой отраженье Яхантами алыми пылала. А когда нам свечи засветили И венцы над головами вздели, Почернили яханты, погасли, Обратились высохшую кровью, Я проснулся долго до рассвета, Холодел в блуждающей тревоге, А потом открыл святую книгу, Вышла откровенье Иоанна, Тут и встала золотое утро, И леса вновь родились в долинах, И на росном склоне карадага Белым облочком повисли козы, Я и взял мой посох кизеловый, В винограду яблоков, И вышел откровенье защитив От ветра грубым камнем С берега морского. Лес тёмной дремой лёг в отёках гор, В ветвях сгущая терпкий запах дуба, Спрогален и гляжу, Как надо мной у гигантским глобусом Встает гора, А подо мной размытые долины, В извилинах, как обнажённый мозг, И бронзовые костики земли Вплавляются в индиговое море, В такая палку в подвижную осыпь. Взбираюсь по уклону, Рвётся сердце, И мускулы усталых ног не имеют, И сотрясается клокоча грудь. Вот весь внизу Простёрся плуостров, Синеет бледная волна азова, И серым паром за тончайшей стрелкой курицы и колеблется севаж. А впереди Прибоем крутолобым застыли каменистые хребты, Всё выше, всё синее встали, взмыли, Прелив гранита возметённый солнцем, А солнце, истекая кровью Чёрной нещадные удары за ударом, Стримит в меня, в утёсы, в море, в небо. А я уже воздвигся на вершине, Охваченный сияющим простором и только малые подошвы ног Меня ещё с землёй соединяют, И странный гул клубится в тишине, Не шум лесной, Немерный посвист ветра, Как бы земля в пространстве громыхает, Гигантским в небе проносясь ядром. Или это Бог, В престольной мастерской небесных сфер маховики вращает, И руки простираются крестом, И на руках как бы стигматы зреют, И как орган плывёт медовым гудом Вскалебленная вера и любовь, И я повелеваю карадагу, Подвигнутся и ввергнутся в волну. Закрыв глаза пересекаю брег, Прибоя гул растёт и подавляет, И обожжённый хладным брызгом влаги я останавливаюсь и гляжу, Как тусклы лопасти стальных волов, Как бледный свитки фосфористой пены И крупные алмазы ориона Дробятся в возметённой глубине. О море, Родина, века веков Я полыхал сияньем фосфористым в твоей ночи, На рыбе чешу я я отливался пфиром и с марагдом, Я застывал в коралловую известь в извивах древовидных городов, И вот теперь свершась единым сгустком Несу в себе дыхание преливов, И кровь моя, как некогда нагрета Одною с южным морем теплотой, Стою и слушаю, клубится гул, В глухих глубинах беглый огнь мерцает И побеждённый подвижным магнитом В разбег волны я медленно вхожу. По логий берег мягко сошёл к волне, Песок сияет зноем прогрет насквозь, Прозрачный парус тихо скользит вдаль, Ленью ленивой ласкает полдень, А там за мысом выгнулся тонкий мол, Над белым молом молеют в лучах дома И лёгкий пепел чуть Глубой прах веет над лентой Казарм и Боин. Биши везувий, мирно помпея спи, Пред смертью сладок от вдохновенья час И кто безумный не изберёт смерть Без огоньей под синем пеплом. Всю ночь в окно плескал тревожный ветер, Луна дрожала, И тяжёлый гул в подвале возле дома расседался, А утром точно голубой везувий рассыпал Пепел голубой, и небо, и море, и казармы узолива Запорошилися голубезной Лёд в бухте взбух, как голубая пробка. А там за молом антрацитной синью Сияющий расправился залив И сахарные ледины побежали Свободные под ветром на волне. Закаты в августе Плывут издалека полей дыхания и ветерки тугие И снежные встают над морем облака Такие белые, что даже голубые Босфор киммерийский. Из чаных взморей белопенный лук Солончаковые глухие степи И в тусклом золоте сгущенных сепей Вздымается оплавленный опук. Раздавленный базальт, как звенья цепи На сланцевых боках означил круг, Волчцы и тёрн И тихо вьёт поук расчисленную сеть великолепий. Потоки вздутое остылых лав Оставили железнобурой сплав И пыл свой отдали в недвижный воздух И медленный плывёт свинцовой зной, растягиваясь в колоссальных звёздах В рубинных радугах над крутизной. Порт Святого Иоанна Из черчины каринвской резьбой И конастас из черного ореха С горевшего полудня льётся эха И скупала струёю голубой. И бледным золотом дрожащий зной Шипы уже незримого доспеха Зигзагом быстрым Молни её смеха У закоптелых ликов Как прибой. Забытый порт Святого Иоанна В долине церковь, Где молчит Асанна Безмолвный храм Тезея на холме. И выше всех В багряной мгале заката Над пропастью На каменном ярме Гранитный трон Могила Метредата. Скифия Курганов палевых ковыльные уклоны В нагретой тишине курлычет Журавли Дорога тонкая И в золотой пыли Степных помещиков Линяные балахоны А там чесовинки Дубовые пилоны На берегу пруда Свой тёмный мох Взнесли Их муры Грузные лад Не вспаханы земли Как закоптелый лик Раскольничьие иконы. От рад на воду пью Из ветхого ковша И тихой радости исполнена душа, И льнёт молитвенно К преданьям стен омшелых, Но в тайной глубине Пает степная даль И сладко мыслица О дымчатых пределах Где залегла в полы Блинная печаль. Полингенезия Песком и глиною Утоптан плотный пол Холщовый полумрак И холодок палатки Густой полынный дух Прибой прерывно краткий Их бриз вечеровой В одно дыханье сплёл. За поднятой полой Курганный сизый дол Раскопок медленных На хмуренные складки И на земле могил Тяжёлые рогатки Телеги скивские И варварский прикол. Закат отбагровел на заводах Севаша Работа кончена, костры, Уха и каша И говар сдержанный Усталых копачей. Здесь мусекийский звон И вещи выкликдива Могила юного И в благости лучей Селена тихая У тихого залива. Я знаю тихий дол От логи и холмы Взбегают от него К лазуре небосклона И высохший ручей Солончики размыв Змеит по нём Слюдой сияющая лона. Забытые в пыли Железные пути Случайной волопа Слениво так минует Лишь травом вкратчивым От радна там цвести И душный яд струить Что колдовски волнует. И в час, когда лучи олеют На песке Скользят по взрезанным В сухой полыне рельсом, Люблю я там бродить В задумчивой тоске С моим пергаментным Преступным парацельсом. И тайны слушать Звон полдневной тишины Душой холодную Багровой зной впевая И тихо раскрывать Головки белины И всклянку собирать Сок листьев молочая. Мне яды не нужны, Но знаю так бродил И не один В веках мой отдалённый предок. И вот сквозь бледный дым Могических кодил Мое бессмертие Бросает мне объедок. Иконов делано В старинной пеге с руб. Бьют в водоём струи Из деревянных труб И камень брошенный Под тёмную айвою Улитка радужной Измазала слюною. Давно в колчане Крупный жемчук С печалью смешан наравне. Давно резной На крыше венчик Без матицы Преснился мне. Давно под чёрным покрывалом Текут замедленные сны И в поле трепетным шакалом Провыт призывный вой войны. И теперь мой зловещь И гулок И крыс не слышно за стеной. Но в клете Каждый заколулок Наполнен злобою живой. В божнице синей лампады На ликах не отражены. И подвижных теней Громады ползут за мною вдоль стены. Бежать, но сторожат погони, Дорога выбита кольём. И пораскованные кони Опаяны крутым вином. Последний вечер Слышу Филин кричит и бьётся у окна. И там Средь облачных из Вилин Багровая встает луна. Самаркант Над белизной одежд Ореховые лица Светила белое в глазах повторено. Осталось позади Белого моря дно И бешено взята мятежная столица. Здесь громовой парад, А там за птицей птица. Там трупы вздутые Навалены в одно, И небо токами дрожащими полно, И чуят тленье Взывает кабылица. По зеленелую развеевая медь Сияет куполом упорная мечеть. Распахнутая дверь Дымится точно рано, И вор оглядчивый В сияние рдяной мглы Берёт из твердых рук Убитого муллы Порчёвый фалиант Столетнего Корана. Конец второй секции. Георгий Шенгели Раковина Эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Часть третья. Самарканд Над белизной одежд Ореховые лица Светила белое в глазах Повторено Осталось позади Былого моря, дно И бешено взята Мятежная столица. Здесь громовой парад, А там за птицей птица. Там трупы вздутые Навалены в одно, И небо токами дрожащими полно И чуят ление Взывает каблица. Позеленелую развеевая медь Сияет куполом упорная мечеть. Распахнутая дверь Дымится точно рано, И вор оглядчивый В сияние рдяной мглы Берет из твердых рук Убитого муллы Порчовый фолиант Столетнего карана. Барханы Безводные золотистые Пересыпчатые барханы Стримятся в полусожженную Неизведанную страну, Где правят в уединении Золотолицы Багдиханы Вдыхая тяжелодымную Золотоопийную волну, Где в набережных фарфоровых Императорские каналы Поблескивают, переплескивают Коричневой чешуёй, Где в белых обсерваториях И библиотеках Апахалы Над рукописями ветхими Точно ветер береговой, Но медленные и смутные Не колышатся караваны Втомительную полуденную Не продвинутся глубину, Лишь яркие золотистые Пересыпчатые барханы Стримятся в полусожженную Неизведанную страну. Корабль Пахнет смолою и дубом Под куполом тёмного дока, Круто и кругло осел Кузовым грузным корабль, Быстрый топор отдирает Обросшую мохом обшивку, Твердые ребра цветут Ржавчиной старых гвоздей, Эй, проберёмся в пробоину Душно в незрячем трюме, Днища набухла водой, Туп постихают шаги, Чую пугливой рукой, Прикреплённые к стенкам кольца, В рёве тропических гроз Здесь умерали рабы. Где-нибудь Тренедад, Верокрутс, Пандишерий, Макал, Низкий болотистый берег, Тяжкий расплавлен и зной, Дальние горы дышут, Клубясь вулканной зыбью, И неколеблемый штиль Высосал жизнь парусов, В тесной каюте над карто и седой Сидит суперкарго. Глухо он, не слышен ему, Тяжкий издавленный стон, Что точно пар проницает Дубовый ядоский палуб, В трюме сквозь жёлтый туман, Жёлтая движется смерть. Крысы по палубе Брызнули, Топотом быстрых лапок, Прыгают в волны, Плывут на корабле тишина. Только на главной шлюпке Мучесь упорной греблей, Кучем отросов Влечёт ветхим канатом корабль. День и другой, и неделя, Штиль не подвижен, как скалы. Порван буксир и ладья Мчится к родным берегам. Только лицо рулевого Становится бледно шафранным. Только и юнга дрожит Чуя последний озноб. Там же, где брошен корабль, Не слышно ни стука, ни стона. Боком на запад плывёт Тайным влеченьем влеком, Точно стремится догнать Отрезы шафранного шара, Что уплывает за грань Сеять шафранную смерть. Эй, вот ржавчина это, Что пачкает наши пальцы. Это нет ленья ли тех, Чьей умогил и был трюм? Это не мёртвое ли золото, Старых гор, Эльдорадо, Что растворившись в крови, Красные развеяло прах. Быстрый топор стучит, Отдирая гнилую обшивку. В чёрную рану борта Светит лазурная даль. Эй, посиди им здесь ещё, Ты любишь бродить по кладбищу. Сладостны будут тебе, Недро бродячих могил. Могила. Где воды пресные, Прорвав скупой песок, В зелёной впадине кипят Холодным горном, На сланце с людяном Под очервлянным тёрном, Из сохшей Кожаный полуист лел мешок. И слитков золото Нетронутый поток Ползёт из трещины, Опутываясь дёрном, О в двух шагах скелет, В стремлении упорном лоскотья рук Простёр на выжженный восток. В миражном зеркале Расплавленного ада На дальнем западе сиеры Эльдорадо, И здесь, в Азисе, Придельный бег пустынь И грёзу знойную Навек покрыли травы. Лишь бульканье ключа Плывёт в глухую синь, Давоя волчила Случайные октавы. Робинзонов склеп Песком серебряным и пылью с людяной Сухой сверкает грот Закатом осиянный, Сквозь плющ нависнувший И занавес слианный Вплывает медленный вечеровой прибой. Бюро, изрытое топорную резьбой, И человек за ним угрюмый и туманный В комзоле шерстяном Времён британской Анны Сжимает библию мазолистой рукой. Три века залегло от смерти Робинзона До пламени, Что жгут вспоившее их лона, Что вьют богряный вихрь на столганных у дворцов, Но не изтлевший прах священника с китаней Все льёт свой вкратчивый Неуловимый зов Зов к берегам чудес В страну очарований Солтлэйк сити Безводно белые сухие облака Над белым городом обрезанным квадратно В пустыню брошенным Всияющие пятна Закаменевшего на век Солынчака Подложенной библией Тяжёлая рука Над жизнью избранных Простёрлась необъятна Но гневно сорваны И кинуты обратно Шипы упругие тернового венка Безводные облака над рыжию пустыней Напоен жаждаю Солынчаковой иней И время грузлое И сохло в вышине Но в храме мраморном Склоняются в поклоны Звенякин с жалами На вышитом ремне Священники земли Угрюмые мармоны В последний раз могили поклонились И батюшка свернул и Петрохиль Сказал любезность И конвертик принял И мы пошли через пустырь полынный Безводное лазуревое небо Пузырь Луны И фольговое солнце В осеннем ветре колыхались тихо И далеко налево Журавливал наобразным клином трепетали Да, друг, нам больше двадцати пяти В звездный вечер помчались Влитые чернильные глыбы Дымным с ребром Опаясов борта И дугу означая пенного бега Слева кошачья Венера сияла Справа вставал из волн Орион декабрема свеженной Кто, поглядев в небеса, Или ветер послушав Иль брызги острой Воды ощутив на ладони Скажет, Который век проплывает Какое несет нас в простор и судно Арголь, хищник, Херамоли, мирный корабль Коравеллель, старца Колумба, Сладко слышать твой шопот Вечность, Кармен, Этернум, Зеркальный шар Лилового стекла Межъяхонтовых грозди и винограда Из травертина грузная ограда И даль холмов, как синий взмах крыла Так нежно италийская прохлада В извивы дымной тени протекла И мысль, отточенная как стрела, Размягчена В округлых волнах лада Где алый зной покоят мягком хи Латинские усталые стихи Поют, как медленный ручейный лепет И вижу в быстрой смене, как Энэй Под звонким вихрем Лёгкий парус крепит И пенит синий неведомых морей Сижу, окутан влажной простынёю Лицо покрыто пеной снеговой И тоненьким стальным сверчком Стрекочет вдоль щёк моих Источенное бритва А за дверьми шумит базар старинный Неспешный ветер шевелит солому, Олеют фески, точно перец красный И ослик с карабами с белой сливы паник И тут же старичок торговец Соленивая веретино вращает Какая глушь, какая старь, которой над нами век проносится, Уже ли, в своём движении повторном, время всё теми же путями пробегает? И вдруг цирульник подаёт мне тазик, Свинцовый тазик, С выемчатым краем, Точь в точь, такой, как донки ход, Когда-то взял вместо шлема В площадной цирульне. О нет, себя не повторяет время, Пусть всё как встарь, На сердце внове нема, Насильщиком влочи цухое бремя, Не обретя мечтательного шлема. Экс-ориэнте Умбра, Плащи из мутна белого сукна, Разрез направо, Алый крест налево, Их нежно вышивала королева, И женская рука была верна, Под медный плач латинского напево колышется Органная волна, И сердца рыцарского глубина Вся ордеет от расплавленного гнева. Окончено, звенящий вопль трубы Навесло тяжко налегли рабы И в море мерно выплыли голеры, Из берега ловил их долго взгляд, Прощальный взгляд На тех, кто солнце веры Понёс в провалы первых кровозад. Ватикан, из мягкого белого шёлка На мне шелестит сутана, Шапочкой белого бархата Прикрыта моя седина, Лиловый яхан ты чёток, Хмура мерцая и ордея, Виноградной гроздью повисли На белой тонкой руке. Тетрадь из плотной бумаги Цвета слоновой кости Кордуанской узорную кожей Драгоценно переплетена. Сухой изящной латынью Пишу короткие фразы, Чеканеные медали Из металлов прошлых веков. Вгулкой тишива тикана Слышу смутные шумы, В мире и в городе Знаю юные орды встают. Подымаюсь на белую башню И старческий медля С балкона новым урби от орби, Благословение шлю. Вон парус виден, Ветер дует с юга, И значит, правда К нам плывёт Высокогрудая турецкая филиуга И золотой тяжёлый хлеб везёт, И к приста не спешим друг друга обгоняя, Так сладко вскрыть мешок тугой Отборное зерно перебирая Из голодавшейся рукой, И опьянённые сказания Возникают в тавриде нищей, А стране, где злаки тучные блестают, Где гроздья радионный сок раняют, Где апельсины отвисают, Где оседает золото в руне. Придёт поэт И снова арго старый Звон подвига в упруги стих вольёт, И правну к наш одеян смутный чарой, А нашем времени таммительно вздохнёт. Не выходи, над серым городом простёрто, Всё пламенеющее тигровое небо И окна, и распахнутые настежь двери Провалами зияи чёрными Глотают насквозь прогретый воздух, А в выси гудит бог Весть откуда колокольный перекат Кружат грачи Над черепичным гробом кирхи Кремнёвый крест Распластывает высоту Как мельничные поруса дрожит Под ветром И женщины повысыпали из домов И говорят, что видели и там, И там старуху прокажённую С клюкой и фляжкой я доносительницу, Что колодцы все отравлены К рысиным мором, Что вчера какой-то перс Гулявшей девочке В лицо раствор стрихнинов Прыснул. Нет, не выходи, Пусть ночь сойдёт И осияет светом звёздным Сметенье и ужас И прохладный мрак спокойное навеет Людям сновиденья. Тогда иди, И проходя по звучным стогнам И тихо глядя на созвездие голубые, Что также пламенели некогда над нилом, По мысли мудро, А вращении времён. Смертоносцы в подводной лодке В рубке капитана На столике разчерченный картон, Текучей мое ликой отражён Мутно-зелёный облик океана, Но хода выверенного уклон Прямо линейен в тусклости хтумана, Где массою надменного тарана Но с панцерного судна напружён. Вот шелковистый быстрый свист торпеды, Змеиные томительные бреды вплетает В чёткий перестук машин, И в лепком воздухе гранитный лица, И в сдавленных глазах осколки ледин, Но радость вспыхивает Как зорница желтые бреды. Я шел на восток от Урала, Вдоль пегих откосов дорог, Октябрьская буря свистала, И бронзовый лист рассыпала на глину и камни у ног, Оплывы чудовищной обе остались давно позади И скорби в безвыходной злобе Давно, как литаргики в гробе Изгрызли друг друга в груди. Шагаю бездумен, спокоен, Шагаю на дальний восток Шагаю оборванный воин, Туда, где на доньях промоен, Задавлен шимозами бог. Кустарник корявый и редкий, Бесснежные горы вокруг, По ним, задевая заветки, Кочуют морозные предки, Туманом кочуют на юг, И дым свой бросают Пожарные бревенчатые города. Но мимо И царские бармы одни острога, Доказармы глаза угнетают всегда, И хмурые дляцы недели Иркут ангара усури, И серые тучи зардели, Рубах и холстинны одели, Пронзенное сердце зари. И вот оно, жёлтое море, Безглазая с глиной вода, Так в этом взметённом просторе, В огнях, в тяшкадынном уборе Проржавые гибли суда, Железа из горбленных палуб, Чеканные плиты брони, Под взвизги орудийных жалоб, Под минные взрывы Дорожало больные взметая огни, За клочьями дымного пуха Обломками сверглись на дно, И в небо обросшие брюха Направили лязгая глуха Ослябя и бородино. А ночью прожекторы взмыли, Снопы голубые взнесли, Как тучек лакочущей пыли, Кольцом миноносцы обвили Затравленные корабли, И утром на глинистых волнах Хрипели одни кузова И в лодках бессмысленно полных Матросов бездумных, безмолвных Хлистала морская трава. И жёлтое солнце Вставало сквозь жёлтую хмурую муть, На хляби морского провала Пожарищный блеск проливала, Чертила безвыходный путь. Безмерные тянутся дали, Безмерно катятся валы. На глининой мягкой скрижали Минутно зачертят печали, И смоют, и снова измглы, Катятся безстрастны И седы, и всё говорят об одном, Восставили жёлтые бреды Над миром победы, и беды, И мутным вспоили огнём. Стою я бездумен, спокоен, Стою я, гляжу на восток. Стою я, оборванный воин, Я там, где на доньях Промоен, задавлен Шемозами Бог. Полночь, ветер, лодка покачнулась, Задержалась на валу прибоя, Веноградную волной плеснула Прямо в парус, В полотно лятое. Узкий луч по волнам простирая Там на взморе сторожит На скатер, ветер плещет В дулом метролиезы. Луч мы видим, слышим пенье ветра, Проскользнули Прямо руль по ветру, Ах, как звонок Бег наш полнокрылый, Ах, как пахнет Сеном и свободой, Берег тот, куда наш путь направлен, В море кинут островок песчаный, Здесь ночуем, здесь мы солнце встретим, Испугнувший уток мы выходим на песок Уступчивый и тёплый. Спать, не спим, Сидим и курим трубки, И молчим, глядя на берег чёрный, Где ревут паровики, И в небе винный розой Взмешан дым пожара. Конец третьей секции. Георгий Шингели, Раковина Это запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии, секция четвёртая. 22 января 1793 года Мороз, Острел, Мучительно из зябли, Сведённые в коре гвардейцы, Пар от их дыханье на штыки И сабли сел и неим звездистым, Просочившись сквозь тучей снегом Взбухнувшие встало слепое утро. В ледяном кольце Штыков и сабель, Синих губ и глаз, Следящихся, Два хобота дубовых В графитное взносили небо нож. Косой пятипудовый сгусток блеска, Французы ждали, Стыли, вдалеке, запряженное в чёрную карету, Подъёмы преодолевало, Время скользя и падая, Вдруг крик везут. Хлестнул по воздуху И увидали французы как король Без парика В ночном комзоле Всходит по ступеням. Сыпнули крупным градом барабаны, Метнулись палачи, И эшафот, как бы кодильница Пурпурным жаром дохнул, И в небо сяры клуб взвелся, Отстывший на морозе крови, Пушка немедленно отозвалась топору, Гариж стонал, рычал, а Королева, Завя дофино к похоронной мессе, Уже его именовала Сир. 27 июля 1830 года Случайным выстрелом старуха сражена, И рота гвардии глядела с перекрёстка, Как с телом проползла капустная повозка, Зардели факелы и взмыли знамена, За полночь перешло, Всё двигалось она, толпа все ширилась, Нелепая громоздка и ярость плавилась И сыпалась из звёздка И битое стекло от каждого окна. А в бедной хижине За северской дорогой священник молодой, Тамим глухой тревогой Решил вплоть до утра сидеть и ожидать, И предраспятием клоня свои поклоны Не знал, что в этот миг его старуха мать, Дражанием мёртвых рук не спровергало троны. Как тускло он сияет летний рынок, Холстом этабаком и лютой сенькой, Как душно пахнет хлебом и рогожей, Как ярость на скворчат на сковородках Разрезанные розовые змеи, Гляди, стоит холдей с огромной лупой, Скалеблемой картонной уладонью Гадальщик, там на бронзовом подносе Колода карт, спринцовка, рыжий глобус, Бридет старуха в кружевной наколке, Пучок бумажек, голубых, сжимая, И глядя в бок, поет через одышку В полденевный жар в долине Дагестана И тут же как невнятная таска, Как память бессловесная о чем-то Давно минувшим дымном и далеком Над трепаной паркчою, Над шарманкой, что яблочка наяривает, Сонно качается в кольце, Закрывший веки и роговой Чуть высунув язык Великолепный, голубой и алый, С покорными крылами, как аду, Замок упал, тяжелый створ Широко зевнул прохладой, чернотой и цвелью, И с лампочкой в руках Как родокопы спустились мы В темно-зеленый ледник, Ушастые ушаты с огурцами, Крутой бочонок деревенской браги, Круги колбас и жернова сыров, Повеяли довольствам черноземным, Мозолистой спокойной добротою, Подняв эмалированные ведра, Чьи душки холодом Врезались грузным в горячие ладони, Вышли мы, Бледенел закат, Шло стадо по домам, Захлёбывались лаем, Псы цепные, А мы глядели в голубые ведра, Где белым янтариом на холоду Густое устоялось молоко, И сливочной морщинкой пробежала. Квадратный стол прикрыт бумагой, Но не чернильное пятно, И веет предвечерней влагой В полуоткрытое окно. Стакан топазового чая, Дымок сигары золотой, И журавлей витая, стая Над успокоенной рекой, Бесстрастная стучит машинка, Равняя стройные слова, А в поле каждая былинка Не уведаема жива, И вечер я приемлю в душу Безвыходно его люблю, Так люб и океан На сушу закинут тому кораблю. Поужина в холодной кашей, Теперь война и хлеба нет, Я выпиваю полной чашей Твои волнения, поэт. Но я люблю восторг восходов И ветра углубленный гул, И мне не нужен ни триродов, Нескуки чёпорный разгул. Мне чужды трепет и маира, Земля, земля, а не звезда, Блуждая в изобильях мира Я не скучаю никогда. Да вот теперь полёт метели Уютин за моим окном, И женщинка в моей постели Свернулась тёплым колобком. Январским вечером Раскрывший том тяжёлый С декарской радостью Их созерцать я мог. Лесной геральдики Суровые символы К обанью голову, Рогатину и рог И сыпал снег в окно, Взвивался сух и мелок И мнились чадные охотничьи пиры Глухая стукотня ореховых тарелок И в жарком пламени Скворчащие дары. В оптице окорок-медвежий Туша-козья темно румянится, Янтарный жир течёт, А у ворот скрепят всё вновь и вновь полозья И победителей встречает старый мед. Январским вечером Меня тоска томила. Леса литовские Увижу ли я вас? И эхо слабое В сенях борзая выла, Старинной жалобой Встречая волчий час. Прибой на гравии прибрежном И парус полный ветерком, И трубка пенковая С нежным благоуханным табаком, А сзади в переулках старых Густеют сумерки, Сталы расставлены на тротуарах, Вечерний чай, цветов узлы, Черешин сладостные груды, Наколки кружевные дам, И мягкий перезвон посуды Окомпанирует словам. И так доступно изменение 900 на 800, Где жизнь застыла бездвижение И время далее не идёт, И радостью волнует райской, Что впереди свершенье лет, И что фонтан бахчесарайский Лишь будет в будущем воспед. Худенькие пальцы Нижут бисер, Голубой серебряный лимонный, И на желтой замше возникают Лилии, кораблик и турчанка, Отвердел и веским стал мешочек, Английская вдёрнута бечёвка, Загорелым табаком наполнить, И какой ласкающий подарок, Но вручён он никому не будет, Друга нет у старой институтки, И в глазах от напряжения Красных тихие слезинки набегают, И кисет хоронится в шкатулку, Где другие дремлют вышивания, Где отцовский орден и гравюра, Кудри, плащ и тонкий рощерк. Байрон Плитный двор пылает в летнем полдне, Жалюзи прищурились дремотно, Низенькое устье коридора Обнимает ясную прохладой, Прохожу по чистым половицам, Открываю медленные двери, И в задумчивый уют гостиной Незаметно паникает сердце, Раковины на стеклянной горке, На воде аквария скоролупка, Судно, на стене в овальной раме Естребиной профиль альфиерий. И хозяйка в кружевной наколке В бирюзовых кольцах и браслетах Старчески неспешно повествует О далеком родном полермо. А в руках приметна табакерка, Где эмаль легко отпечатлела геоцент Кудрей и рот двулукий, У прикрытых глаз глубокий оникс, Все в минувшем. Лишь глаза все те же, До браслет и кольца голубеют, Свежий бирюзой напоминая Родины немеркнущие неба. Так хорошо уйти от голосов людей, Отстукать не колес и въедливого лая На отдаленный холм, Где полночь внимая Свой портик мраморный вознес К луне музей, С пиной чувствуя прохладу старых плит Прилечь на лестнице И вглядываться в небо, Где веги пломена И нежный огонь денеба Светло проплавили Индиговый зенит. Державин. Он очень стар, Упалова виска так хладно Седина белеет И дряхлое усталое рукапиром Усталым не владеет Воспоминания, но каждый час Жизнь мечется и шум тревожит. Все говорит, что старый огонь погас, Что век Екатерины прожит. Вот и вчера Сияют ордена, Синеют и олеют ленты И в том дворце, где медлело она Мелькают шумные студенты. И юноша, волнуясь и летя, Лицом сверкая обезьяньем Державина беспечно Как дитя обидел С чедрым подаяньем Как грянули свободные Слова В равненье и сцепленье строгом. Хвала тому, чья Никла голова, Кто перестал быть полубогом. Как выкрикнул студенческий мундир Над старцем смертью осиянным, Что в будущем вскипит Взметнется пир, Куда не суждено быть Званым. И сильный бард, вернувшийся домой, Забыл об отдыхе, о саде, Пресел к столу И взял было рукой, Но так и не раскрыл тетради Рукописи Пушкина. Как нежный, как надрывно милый И этот пыльный аромат И порыжелые чернилы И рощерков округлый ряд, В сияние крымских побережий В Михайловской тиши один Размашистые этим реже Сплетал мой вечный властелин. Как вы скажу, И слов мне мало, Здесь, где моя легла слеза, Его рука перебегала И медлили его глаза И эти влажные напевы Неистливаемым зерном Вздымают золотые севы На поле выжженном моем Надпись на томике Пушкина. Теперь навек он мой Вот этот старый, скромный И как молитвеник переплетенный том С любовью тихою, С тревогой неуемной К нему задумчивым склоняюсь ячелом. И первые листы Сияют лоб высокий И кудри буйствуют, А утомленный взор И слабым почерком На чертанные строки Неулавляемый бросают мне укор. Тамлюсь раскаянием Прости, что не умею Весь мой тебе отдать пустой И шумный день. Прости, что робок я И перейти не смею Туда, где носится Твоя святая тень. Никитские ворота Я вышел к ним Медлительный прохожий Ломила обмороженные ноги И до обеда было далеко И вижу вдруг В февральскую лазурь Возносится осеребренный купол И тонкая как нитка Блюстрада овалом узким Ограждает крест И понял я, мне уходить нельзя. И некуда уйти От этой церкви Я разгадаю здесь то, Что тамила Невыразимо не жила меня. Здесь я забвенный разгадаю сон, Что мальчиком я многократно видел Простые линии в лазуре, церковь, и радость, и предчувствие беды, И я стоял, и солнце отклонилось. Газетчик на углу Ларек свой запер, А тайна непрестанно наплывала И отлетала снова, А потом все это рассказал я другу, Он же в ответ, а, знаешь, в этой самой церкви Венчался Пушкин. Тут лишь понял я, Что значило тех линий Простота, и свет, и крест, и тихое тамление, и радость, и предчувствие беды. Натали, Наталья Пушкина, Наташа Гончарова, Ты звонкой девочкой Вбежала в дом чужой, Где грянула в паркет Петровская Падкова, И командор ступал гранитной уступой, Где обаянием Неизъяснимой власти Тебя опутала стихов, Тугая нить, где хлынул на Тебя Самом арабской страсти, И приневоливал его огонь делить. Как часто полночью В уюте русской спальной Ладонь прохладная Касалась глаз твоих, И ты в просонках вся Внимала песни дальной, О бедном рыцаре В просторах стран чужих. Головка бедная, Мадонна снеговая, Шесть лет плененная В светилище камен. Кто укорит тебя, Что молодость живая твоя Не вынесла любви державной плен? Пускай разорвана священная завеса И ринулись в певца Из потрясённой мглы Мазурки шпорный звон И тонкий уз донтеса И кухон рейтора гранённые ставалы, Пусть пуля жадная И дымный снег кровавый У роковых весов Склонили остриё, Пускай лишились мы России лучшей славы, Морожки блюдечка, прощения твое. Наташа милая, ты радость и страдание, Ты тёрн трагический межпьяных роз венца, И создано тобой чудесное придание О гордой гибели Не гордого певца, могила Баратынского. Я посетил величественный город Под земную безмолвную столицу, Где каждый дом украшен мавзолеем, А мавзолей отягощен крестом. Я проходил по мягкой меди листьев, Влеклись глаза вдоль твердых барельефов И тлела мысль теплом И ломкой болью, священные Встречая имена. Но проходил незамедляя шага, Меня манил не ограждённый камень, Где истечён великолепный профиль Дарически прекрасного певца. О чистота все совершенных линий, Напрягшихся в певучем равновесии, О ясная и умная прохлада В Финляндии зачатых пропилей, О счастье скорбь, Там ленье о музе и мысли боль, И тягчённый якорь, Что подняли морсельские матросы, Все в ясности отпечатлелось тут. Крепость фонагория Из мягких рвов туманом возникая, Поднялся вечер, млечно-голубой, Прибой-примолк и в ясной тишине Отчётлив выклик запоздалой чайки. О круглым выступом старинный вал Надвинулся на впалую долину, Некошенный отросшую травою Играя с мимолетным ветерком. Я расстилаю парусинный плащ И так отрадно повалиться на Взнич, Руками распростёртыми, касаясь слегка овлажненной травы. Суворовская спит фонагория, Ключ к отдалённым, к вольным океанам, Последние, оржавевшие пушки валяются у церкви в городке. И только я сейчас припоминаю стремление, Что давно перегорели, И предо мною тихо возникает певец Заброшенной тумани. И облака, что убежали к югу, На миг слагаются в печальный профиль, И млеет нежным отдалённым звоном. Коротенькое имя — Белла, Ярмолов. Он откомандовал, В алмазные ножны, Победоносная упряталась шпага, Довольно тридцать лет тяжёлый плуг войны, Как вол упорная влекла его от вага. Пора и отдохнуть, Дорогу молодым Немало думано, И свершено немало. Чечня и Дагестан Ещё дрожат пред ним, Ярмолов выбито на крутизнах дарьяла, И те же восемь букв летучию хвалой В кавказском пленнике Сам Пушкин осеняет. Чего ещё? Теперь Ярмолов пьёт покой, В уединении Ярмолов отдыхает, Из злость без властия Лишь раз его ажгла, И птицы старости ему лишь раз пропели, Когда июльским днём с кавказа Весь пришла о том, Что Лермонтов застрелен на дуэли, Он хрустнул пальцами и над столом паник, Дыбились волоса и клокотали брови, А ночью три строки легло в его дневник. Меня там не было, Я бы удвоил крови, Убийцу сей же час Я бы посылал в поход, В передовой огонь, В дозоры и патрули. Я по хранометру Рассчислил бы вперёд, Как долго жить ему До справедливой пули. Домик Я помню яркий в летней дреме, На солнце с залитом песке Уютный выбеленный домик в уютном южном городке. Я помню пол натертый воском, Смолёный мат по светлым доскам, Медовый запах табака, В окне герани два горшка, На стенах выцветшие флаги, фрегата стройная модель, За ширмой строгая постель над письменном столе бумаги, Последний угол моряка в тиши сонливой городка. Моряк, старик под девяноста, Но бодрый, молодой, живой, Всегда приветливо и просто Встречаясь, говорил со мной. Я был влюблён в оттенке моря, Мечтал о пальмах, о маори и в голубые вечера, Когда зеркальная игра в зелёной полутьме купальни Блуждает по изгибам стен. Земли тяжёлой цепки плен Меня томил, а сумрак дальний окутывающий пролив Струил волнующий призыв. Однажды в заревой истоме Вдали клубились облака, Отправился я в белый домик, В приветный домик старика. Дот мне обрадовался очень, И хлопотлив и озабочен Сорудил нам чай с рамком И так прекрасно мы вдвоём Жуя варенья из инжира, Не зажигающий свечей Проплыли волны всех морей От гельсингфорса до алжира, И только ночью в два часа Свои убрали паруса. И много вечеров в беседах Провёл я с милым моряком, Он говорил мне о победах И о воздействии линьком, О женщинах в портах Китая, О том, как Вэспер, выплывая, Роняет в воду алый щит, Как море фосфором горит, Как ночь в полуденных широтах Струит задиакальный свет, О том, что флота больше нет, Об альбатросовых полётах, И что, поверьте, я уж стар, Лучше манильских нет сигар. Прошли года, моряк мой умер, Я закопался в груды книг, Но где-то в самом дальнем трюме Родной мечты остался лик, И нанял домик я знакомый, Уединился в нём В лекомый томленьем сладостным, Светло в моих трёх комнатках Тепло и пахнет славной старой трубкой, И так легко-легко смолой. И я приют спокойной мой Себе рисую верхней рубкой На адмиральском корабле В пути к неведомой земле, И вот пишу я эти строки, Видя их пушкинской строфой, А непросты и неглубоки, Но я присыщен глубиной. Хочу о том, что повседневно Сказать волнующина певна, А тихой мол ведь красоте, Что поразвейя на везде, О том, что полюбил я землю, Уютный домик вечера, Мечту о прошлом, Что игра окончена, И я не в немлю Фанфаром запредельных сфер, И воплем сказочных химер. Конец четвертой секции. Георгий Шенгели, Раковина, Эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Секция пятая, Шумы Раковин, Глава не оконченной поэмы. На желтой глине четкий знак, Из белых камней возведенной, Полувоздушной уколонной Стоит обветренный маяк. Внизу, в кирпичной амбразуре, Мортиры медное жерло, Лет семьдесят, как в мох вросло, Перевида в дожди и буре, И наверху, в ответ лазуре Сияет синее стекло. Там, в кукольно-уютной клетке, Хрустальных призм Водоворот дрожащей радугой Плывет пред колпачком калильной сетки, И ночью вплотные узлы Неудержимо пламя плавит, И яростные стрелы правит На неоглядные валы. И над обрывом домик малый, И штурман старый на крыльце, И свежей трубки отблеск алый На бронзовом его лице. Давно не водит полных грузов, Он через мелистый проход. Давно рулем тяжелый кузов Не направляет в зелень вод, Но обшумев его в просторе, С малой и солью пропитав, Благоухающее море не утеряло властных нрав. Как палуба полы сияют В его спокойном уголке, И люк прорезан в потолке, И медью компасы пылают в отполированном станке, И обветшалые гравюры Затерты, выцвелы и буры, О днях когула и чесмы Со стен так радостно расскажут И флаг Андреевский покажут На мачте над равниной тьмы. А в час полуденных сияней Уедя в прохладный кабинет Он пробегает милый след Увянувших очарований, Дымит проворней и сильней Над плотной пальмовой шкатулкой, И пальцы радуют прогулкой Межраковин и Янтарей. И тайный ящичек со скрипом Предкрывает, И потом вздыхает, наклонясь челом Над матовым дагеротипом, Там он и обезьянка дочь И маленькая квартеронка Из глаз досадливая пленка Не хочет удалиться прочь. Ушли, осыпались года И внучка дочери на смену Взбиралась по его колену И обрывалась иногда. Теперь на башенном балконе Сияя медной укосой Она глядит, как в яром гоне На берег прядает прибой. Тяжелый том дюмон Дюрвиля Листами на ветру шуршит Не интересен и забыт И чаек розовые крылья Для темных глаз ее магнит И пахнет солью и полынью Порывный ветер И она, овеяная тонкой сенью В закат безмолвно влюблена Но вот, по гравию дороги Легко шуршит велосипед И ей кричит с крылечко Дед, насмешливый, притворно строгий Слезай, мальчишка, прикатил. Но оторваться нету сил От отмелей в кипящей пене И обветшалые ступени дрожат Под легкой ногой И мягкий голос горловой Уже порхает на балконе. Приветствия прекрасной Тони И руку давит ей слегка Сухая твердая рука И веет изумрудно яркий И потайенный омут глаз Ногуб ее румянец жаркий И медлит в кратчивый рассказ Как осенью герлянды птиц Летят к манящему их югу Так мысли мчались Во вьюгу в минуты сомкнут их ресниц В одни окациевых весен Мечтал я обезмолвьесосен А золоте, что между скал Таит нахмуренный урал О том, как на глухих озерах На душегубке из коры Я буду плавать и костры Раскладывать в лесных просторах И уж давно тупой кинжал Под кюфеком моим лежал Но после понял я милее могилами Покрытый юг Здесь пенье вечности сильнее Здесь плодоносней умный плуг В полыние мягкие курганы Из тонных полдней очаги И в небе алые круги Итает аромат медвяной И в глине одечалый спят С арматы, с кифы, гунны, венды И неоглядные легенды Не увядаемо томят Душа впитавшая могилы Не счетных предков Влюблена в чужих могил привет Унылый и упивается до дна Родное все Холмов уклоны Савины и ночные стоны Неугомонный треск цикад Сиянье тихой альсионы На семисвечнике плеяд Развален из ветшалых кости Свистящие рожденье лун Когда прияростном Нордосте дрожит Размашистый гривун Вдали лиловые в тумане Пустые берега Томани Князь Игорь Слово жуткий взмыв И жемчук траурный В колчане И в ветках кличет вещи Див Чай подан Дедовский призыв прервал Вдруг лед очарований Смеются, сходят в темноте И в дерзкой тянется мечте Его рука к плечам округлым Не оступитесь В тесноте за малый стол садятся С муглым сияй аликом добрый дед Им лаконический привет бросает Ваза до краёв полна рубиновым вареньем Горячий хлеб И супоеньем немедленно Не тратя слов Все отдаются наслаждением И ужин превращают в рай Три капли рома в крепкий чай Стакан четвёртый побеждая Моряк неспешно говорит Ну, юноша, что вас манит Недикоденщиналь пустая Вот в наше время И пошло порхать спокойное крыло Подалям и воспоминанием Даль отдана былым скитанием Природе людям, Думом, Снам Когда-то славным именнам Предугаданием и ошибком Предубеждением и улыбком И вечно гордым знаменнам Вы говорите мне о вечном Что вы душою антиквар Но верьте мне, ведь я уж стар В неуловимо быстротечном Остаться лёгким и беспечным И сохранить хоть малый жар Во сколько радостней Чем смутно блуждать По дальним временам Бросая душу бесприютно Поистощенным вороздам Вы пишете стихи, я знаю Прочтить что-нибудь взгляну Извольте, вот, припоминаю И Тоня с томной улыбкой Внимает речи этой зыбкой Преднею дед, она сама Преднеей томительная тьма Преднею радостным загаром О разовелая душа Преднею пепловым пожаром Душа другая хороша И Тоня взор свой тайно клонит В его глазах отродно тонет Какие дива там на дне В их изумрудной глубине Пора прощания Белый пламень с велосипед олиётся вдаль Лаская на дороге камень И травы кутая в вуаль Далёкий лай пустое поле Подъём искат И бриз в лицо И в круг неумолимой боли Неодолимое кольцо В резиновом шуршанье бега Так у бою канатаска И бледно-голубая вега Так досягаемо близка Замедлен ход на повороте И остановка И в траву И в немлет рокоту в болоте И долго смотрит в синеву Там звёзды теплые Нежданно срываются И вниз летят И веет белый шарф туманна У пояса сапфирных лад И странно, вы о низком хоре Где звёздные плывут огни Увидеть рыцаря в уборе От полированной брони Под геральдической пластиной В выси простёртого герба Полынь сухая Над равниной Так чародейственно груба И заговор осмутный шопот Плывёт в ночную глубину И лёгкой пляски лёгкий топот Прорезывает тишину И в хороводе белых теней Сияет медная коса И одиноких наслаждений Ища смежает он глаза Потом взбирается устало На влажный свой велосипед И тихо едет И рассвет над морем зацветает Алла В хрустальном пепле Городок ещё не движен Вот замок у двери щёлкает И сонно он входит в комнату Свою Изумывальника струю в лицо пускает Благовонно крапят ладонь его духи За стол садится Лист бумаги И злые тонкие как шпаги Вычерчиваются стихи Конец пятой секции