 Иван Гончаров обрыв, часть четвертая, глава пятая. Это звукозапис Лебревокс является общественным достоянием. Райский получил несколько строк от веры. Она жаловалась, что скучает там, и действительно по некоторым фразам видно было, что ее тяготит уединение. Она писала, что желает видеть его, что он ей нужен и впереди будет еще нужнее, что без него она жить не может и иногда записка разрешалась в какой-то смех, который, как русалочное щекотание, производил в нем зуд и боль. Но, несмотря на этот смех, таинственная фигура веры манила его все в глубину фантастической дали. Вера шла будто от него в тумане покрывала. Он стремился за ней, касался покрывала, хотел открыть ее тайны и узнать, что за изида перед ним. Он только что коснется покрывала, как она ускользнет, уйдет дальше. Он блаженствовал и мучился двойными радостями и муками и человека и художника, не зная сам, где является один, когда исчезает другой и когда оба смешиваются. Получая изредка ее краткие письма, где дружеский тон смешивал со схедовитым смехом над его страстью, над стремлениями к идеалам, над игрой его фантазии, которую он нередко сверкал в разговорах с ней, он сам заливался искренним смехом и потом почти плакал от грусти и от бессилия рассказать себя, дать ключ к своей натуре. Не понимает бедное, рапталон, что казнить за фантазию это все равно, что казнить человека за то, что у него тень велика. Зачем покрывает целое поле, растет выше здания и не верит страсти. Посмотрела бы она, как этот удав, тянется передо мной сверкая изумрудами и золотом, когда его греет и освещает солнце и как бледнеет ползя во мраке шипя и грозя острыми зубами. Пусть бы пришли суда знатоки и толкователи так называемых тайн, сердца и страстей и выложили бы тут свои понятия и флософию, добытую с досок Михайловского театра. Нельзя любить, когда оскорблено самолюбие. Любовь — это эгоизм Д. Любовь проходит, когда не разделена и тому подобное сыплют они свои синтенции. А вот она эта страсть, говорил он, не угодно ли попробовать? Меня толкают, смеются, а я все люблю, и как люблю? Никак сорок тысяч братьев. Мало отпустил Шекспир, а как все люди вместе. Все образы любви ушли в эту мою любовь. Я люблю, как Леонти любит свою жену, простодушной, чистой, почти постушеской любовью. Люблю сосредоточенной страстью, как этот серьезный Савелий. Люблю, как Викентиф, со всей веселостью и резвостью жизни. Люблю, как Любит, может быть тушен, удивляясь и поклоняясь в тайне. Люблю, как Любит бабушка свою веру, и, наконец, еще как никто не любит, люблю такую любовью, которая дана творцом и которая, как океана, мывает Вселенную. А если сократить все это в одно слово, вдруг отрезвившись на минуту, заключил он, то выйдет Люблю, как художник. То есть всею силою необузданной или разнозданной фантазии. Его увлекал процесс писания, как процесс неумышленного творчества, где перед его глазами, пестрым узором, неслись его собственные мысли, ощущения, образы. Листки эти однако мешали ему забыть веру, чего он искренне хотел, и питали страсть, то есть воображение. А она не поймет этого, печально думал он, и сочтет эти ей внушенные и ей посвящаемые произведения фантазий за любовную чепуху. Уже ли она не поймет женщина? А у ней, кажется, уши такие маленькие, умные. Да умна ли она? Ведь у нас часто за ум, особенно у женщин, считают одну только дональдзе изощренную нишу его степень, хитрость. И женщины даже кичаться, что владеют этим тонким орудием, этим умом кошки, лесы, даже некоторых насекомых. Это пассивный ум, способность таиться, избегать опасности, прятаться от силы, от угнетения. Такой умок выработало себе, между прочим, в долгом угнетении, обессилившая и рассеянная целая еврейская нация, тайком пробиравшаяся сквозь человеческую толпу, хитростью отстаивавшая свою жизнь, имущество и свои права на существование. Этот умок помогает с успехом пробавляться в обиходной жизни, делать мелкие делишки, прятать грешки и так далее. Но когда женщинам возвратят их права, эта тонкость, полезная в мелочах и почти всегда вредная в крупных важных делах, уступит место прямой человеческой силе, уму. Когда он отрывался от дневника и трезва жил день другой, вера опять стояла безукоризненно в его уме. Сомнения, подозрения, оскорбления сами по себе были чужды его натуре, как и доброй честной натуре отела. Это были случайные искажения и опустошения, продукты страсти и неизвестности, бросавшей на все ложные и мрачные краски. Однажды в ее записке после дружеских, нежно насмешливых излияний, была следующая приписка после слов «ваша вера», «друг мой и брат мой, вы научили меня любить и страдать, вы поделились со мной силами души своей, вложили, кажется, в меня и самую вашу нежную любящую душу. И вот эта нежность ваша внушает мне смелость поделиться с вами добрым делом». Здесь есть один несчастный, изгнанный из родины. На нем тяготеет подозрение правительства, ему некуда преклонить голову, все от него отступились, одни по равнодушию, другие по боязни. Вы любите ближнего и не можете быть равнодушны, еще менее можете бояться доброго чистого святого дела. У него нет ни гроша денег, ни платья, а на дворе осень. Я не прибавляю к этому ничего. Здесь все правда каждое слово. Ваша вера не солжет вам. Если сердце ваше, в чем я не сомневаюсь, скажет вам, что надо делать, то пошлите ваши пособия на имя Де Чихи Секлетеи Бурдалаховой. Дойдет верно, я сама буду наблюдать. Но сделайте так, что бабушка не заметила ничего и никто в доме. Может быть и весьма естественно, вы затруднитесь, как велико должна быть сумма, то рублей трехсот, даже двухсот двадцати, будет довольно ему на целый год. А если бы вы прислали пальто и желет из осеннего трико, видите, как я верю в нежность вашей души вообще и в любовь ко мне в особенности, что даже и меру, прилагаю, которую я снял с него деревенский портной, то этим вы защитите бедника и от холода. Затем я уже не смею напоминать о теплом одеяли, это бы значило употреблять возло вашу доброту и слабость ко мне, это до другого раза. К зиме бедный изгнанник уйдет, вероятно отсюда, благословляя вас, а с вами и меня немножко. Я бы не тревожила вас, но вы знаете все мои деньги у бабушки, а я ей открыться не могу. Что такое? Что это такое? Почти закричал райский, от изумления дочитав пост с криптом, и ворочая глазами вокруг мысленно искал ключа. Не она, не она! Слух произнес потом и вдруг лег на диван, с ним сделался припадок истерического смеха. Это было в кабинетах от Яны Марковна, тут были Викентиф и Марфенька, последние оба сначала заразились смехом и дружно аккомпанировали ему, потом сдержались, начиная пугаться, раскатав его охота. Особенно Татьяна Марковна испугалась, она даже достала каких-то капель и налила на ложечку. Райский едва унялся. Выпей капель, Борюшка! Нет, бабушка, дайте мне ни капель, а денег рублей триста, и опять закатился смехом. Бабушка отказала было. Скажи, зачем, кому? Не Маркушки ли? Взыщи прежде с него 80 рублей, и пошла, и пошла. В другое время он бы про себя наслаждался этой экономической чертой бабушки и не приминул бы их добродушно поддразнить ее, но тут его жгли внутренние огни нетерпения, поглощал возрастающий интерес комедий. Он чуть не в драку полез с нею, и после отчаянной схватки, поторговавшись с час, выручил от нее 220 рублей, не доторговавшись до 300, лишь бы скорее кончить. Он запечатал их и отослал на другой же день. Между тем, отыскал портнова и торопил сшить теплое пальто, жилет, и купил одеяло. Все это отослано было на пятый день. Слезами и сердцем, а не пером, благодарю вас, милый-милый брат, получила на ответ с той стороны, не мне награждать за это, не бы наградить за меня. Моя благодарность пожать ей руки и долгий-долгий взгляд признательности. Как обрадовался вашим подарком бедный изгнанник? Он все смеется с радости и оделся в обновки. А из денег сейчас же заплатил за три месяца долгу хозяйки и отдал за месяц вперед. И только на 3 рубля осмелился купить сигар, которыми не лакомился давно, а это его страсть. Пошлю завтра ящик, думал райский и послал. Между прочим, потому что, ведь просит тот, у кого нет, говорил он богатый и не попросил бы. Ему вдруг пришло в голову послать Ловкову Егорку, последить, кто берет письма у рыбака, узнать, кто такая Секлетея Бордолахова. Он уж позвонил, но когда явился Егор, он помолчал, взглянул на Егора, покраснил за свое намерение и махнул ему рукой, чтобы он шел вон. Не могу, не могу. Шепталон с непреодолимым отвращением. Спрошу у ней самой, посмотрю, как и что скажет она, и если солжет, прощай вера о сне и всякая вера в женщин. Следя за ходом своей собственной страсти, как медик за болезнью, и как будто снимая фотографию с нее, потому что искренне переживал ее, драва заключал, что это страсть ложь, мираж, что надо прогнать рассеть ее. Но как, что надо теперь делать? Спрашивал он, глядя на небо с облаками, углубляя взгляд в землю. Что вели долго? Отвечай же уснувший разум, освети мне дорогу, дай перепрыгнуть через этот пылающий костер. Бросить все и бежать прочь, отозвался покойно разум. Да, да, брошу и бегу, не дождусь ее. Решил он, и тут только заметил, приложенный к ее письму клачок бумаги с припиской веры. Не пишите больше, я в четверг буду сама домой, меня привезет лесничий. Он обрадовался. А, вот и пробный камень. Это сама бабушкина судьба вмешалась в дело и требует жертвы, подвига, и я его совершу. Через три дня видеть ее опять здесь. О, какая нега! Какое солнце взойдет над Малиновкой? Нет, убегу. Чего мне это стоит, никто не знает. И уже ли не найду награды, потерянного мира? Скорей, скорее прочь, сказал он решительно, и кликнул Егора, приказав принести чемодан. И надо было бы точно сбежать, то есть забывать веру. Он и исполнил часть своей программы. Поехал в город кое-что купить в дорогу. На улице он встретил губернатора, тот упрекнул его, что давно не видать. Райский отозвался нездоровьем и сказал, что уезжает на днях. Куда? спросил тот. Да мне все равно. Мрачно ответил Райский. Здесь я устал, хочу развлечься. Теперь поеду в Петербург, у него имение, уью губернию. А может быть и за границу. Неудивительно, что вы соскучились. Заметил губернатор. Сиди на одном месте, удаляясь от общества, нужно развлечения. Вот не хотите ли со мной прокатиться? Я послезавтра отправляюсь осматривать губернию. Послезавтра будет среда. Мелькнул сображение в голове урайского. А она возвращается в четверг. Да, да, судьба вытаскивает меня. Не лучше ли бы уехать дальше совсем отсюда для полного подвига. Посмотрите местность. Продолжал губернатор. Есть красивые места. Вы поэт, наберетесь свежих впечатлений. Мы и по Волге Вёрс полтораста спустимся. Возьмите альбом, будете рисовать пейзажи. А если я приму? Отвечал Райский, у которого рядом с намерением бороться со страстью приютилась надежда не расставаться вполне, хоть с теми местами, где присутствует она его бесподобная, но мучительная красота. Поедемте, я ваш спутник. Решил он окончательно. Губернатор ласково хлопнул рукой по его ладони и повел к себе. Показал экипаж, удобный и покойный. Сказал, что и кухня поедет за ним и карты захватит. В пикет будем сражаться, прибавил он. И мне веселее ехать, чем с одним секретарем, которому много будет дело. Стало легче уже от одного намерения переменить место и обстановку. Что-то постороннее вери, как облака стало между ним и ей. Давно бы так, и это глупейшее состояние кончилось бы. Вот почти и нет никаких бессов, говорил он, возвращаясь к себе. Он подтвердил Егорке готовить платье, белье, сказавший, что едет с губернатором. Намерения его преодолеть и страсть были искренни. И он подумывал уже не возвращаться вовсе, а к концу губернаторской поездки вытрибовать свои вещи из дому и уехать, не поведавшись с верой. На этом бы и остановиться ему отвернуться от Малиновкина всегда, или хоть надолго и не оглядываться. И все потонуло бы в пространстве даже не такой дали, какую предполагала райские между верой и собой на двух-трехсот верст. И во времени, не годов, а пяти-шести недель и осталось бы разве смутное воспоминание от этой трескотни как от кошмара. Райский знал это по-прежнему, хотя и не таким сильным опытом, но последний опыт всегда кажется не похожим чем-нибудь на прежние и потом под свежей страстью дымится свежая рана, а времени ждать долго. Райский знал и это и не лукавил даже перед собой, а хотел только утомить чем-нибудь невиновсимую боль. То есть не вдруг удаляться от этих мест и не класть сразу непреодолимой дали между ею и собой, чтобы не вдруг оборвался этот нерв, которым он так связан был из живой полной прелести стройной и нежной фигурой веры и своплотившимся в ней его идеалом, живущим в ее образе ее поступков, вопреки его подозрением в ее страсти к кому-то, вопреки, наконец, его грубым предположением в ее женской распущенности, в ее отношениях к Тушину, в котором он более всех подозревал ее героя, а может быть и другой, другие злобно думал он. Он в своих художнические требования переносил в жизнь, мешая их с общечеловеческими последнюю с натуры, и тут же невольно и бессознательно приводил в исполнение древне-мудрое правило познавал самого себя, с ужасом вглядывался и вслушивался в дикие порывы животной слепой натуры, сам писал ей казнь и чертил новые законы, разрушал в себе ветхого человека и создавал нового. И если ужасался, глядясь сам в подставляемое себе беспощадное зеркало зла и темноты, то и неимоверно был счастлив, замечая, что эта внутренняя работа над собой, которую он требовал от веры от живой женщины, как человек и от статуи, как художник, началась у него самого не с веры, а давно, прежде, когда-то в минуты такого же раздвоения натуры на реальное и фантастическое. Он с биением сердца и трепетом чистых слез подслушивал среди грязи и шума страстей подземную тихую работу в своем человеческом существе, какого-то таинственного духа, затихавшего иногда в трески и дыме не чистого огня, но не умиравшего и просыпавшегося опять, зовущего его сначала тихо, потом громче и громче, к трудной и нескончаемой работе над собой, над своей собственной статой, над идеалом человека. Радостно трепетал он, вспоминая, что нежизненные приманки, не молодушные страхи, звали его к этой работе, а бескорыстное влечение искать и создавать красоту в себе самом. Дух манил его за собой в светлую таинственную даль, как человека и как художника не знал чистой человеческой красоты. С тайным, захватывающим дыхание ужасом счастья, видел он, что работа чистого гения не рушится от пожара страстей, а только останавливается. И когда минует пожар, она идет вперед медленно и туго, но все идет. И что в душе человека, независимо от художественного, таится другое творчество, присутствует другая живая жажда, кроме животной, другая сила, кроме силы мышц. Пробегая мысленно всю нить своей жизни, он припоминал, какие нечеловеческие боли терзали его, когда он падал, как медленно вставал опять, как тихо чистый дух будил его, звал вновь на нескончаемый труд, помогая встать, ободряя, утешая, возвращая ему веру в красоту правды и добра и силу подняться и идти дальше, выше. Он благоговейно ужасался, чувствуя как приходят в равновесие его силы, и как лучшие мысли движения и воли уходят туда, в это здание, как ему легче и свободнее, когда он слышит эту тайную работу, и когда сам сделает усилие, движение подаст камень, огня и воды. От этого сознание творческой работы внутри она, и теперь пропадала у него из памяти страстная, язвительная вера, а если приходила то затем только, чтобы он с мольбой звал ее туда же на эту работу тайного духа показать ей священный огонь внутри себя и пробудить его в ней, и умолять, беречь, лелеять, питать его в себе самой. Тогда казалось ему, что он любил веру такой любовью, какой никто другой не любил ее и сам смело требовал от нее такой же любви и к себе, какой она не могла дать своему идолу, как бы страстно не любила его, если этот идол не насил в груди таких же сил, такого же огня и, следовательно, такой же любви, какая была заключена в нем и рвалась к ней. С другой жгучей и разрушительной страстью он искренне и честно продолжал бороться, чувствуя, что она не разделена верою, и, следовательно, не может разрешиться, как разрешается у двух взаимно любящих честных натур в тихое и покойное течение, словом в счастье, в котором, очистившись от животного бешенства, она превращается в человеческую любовь. Он теперь уже не звал более страсть к себе, как прежде, а проклянал свое внутреннее состояние и написал вери, что решился бежать ее присутствие. Теперь, когда он стал уходить от нее, она будто пошла за ним, все под своим таинственным покрывалом, затрогивая, дразня его, будила его сон, отнимала книгу из рук, не давала есть. Дня через три он получил коротенькую записку с вопросом, где он, что не возвращается, чего нет писем. Как будто ей не было дело до его намерения или она не получила его письма. Она звала его домой, говорила, что она воротилась, что без него скучно. Малины в капу стела, все повесили нос, что Марфенька собирается ехать, гостить за волгу к матери своего жениха, тот час после дня своего рождения, который будет на следующей неделе, что бабушка останется одна и пропадет с тоски, если он не принесет этой жертвой и бабушке ей. Не знаю я эту жертву, думал он злобно и подозрительно, в доме без меня и без Марфеньки заметнее будут твои скачки собрыва, дикая коза. Надо сидеть с бабушкой доля, обедать не в своей комнате, а со всеми, понимаю. Не будет же этого, не дам тебе торжествовать, довольно, сброшу с плеча-то глупую страсть и никогда ты не узнаешь своего торжества. Он написал ей ответ, где повторила своем намерение уехать, не повидавшись с ней находя, что это единственный способ исполнить ее до внешнее требования, оставить ее в покое и прекратить свою собственную пытку. Потом разорвал свой дневник и бросил по ветру клачки вполне разочарованной в произведениях своей фантазии. Куры бросились со всех сторон, как ну губернаторской квартиры в уездном городе, приняв за какую-то куриную банну эти, как снег, просыпавшиеся обрывки бумаги. И потом медленно разошлись, тоже разочарованные, поглядывая в опросительно на окно. На другой день к вечеру он получил коротенький ответ от веры, где она успокоивала его, одобряя намерение его уехать, не повидавшись с ней и изъявила полную готовность помочь ему победить страсть, слово было подчеркнуто и для того она сама вслед за отправлением этой записки уезжает в тот же день то есть в пятницу опять за Волгу. Ему же советовала приехать проститься с Татьяной Марковной и со всем домом, иначе в внезапный отъезд удивил бы весь город и огорчил бы бабушку. Райский почти обрадовался этому ответу, у него отлилгло от сердца и он на другой день то есть в пятницу после обеда легко и весело выпрыгнул из карета губернатора, когда они въехали в слободу Близмалиновки и поблагодарил его превосходительство за удовольствие приятной прогулки. Он, с дорожным своим мешком быстро пробежал ворота и вился в дом. Конец пятой главы четвертой части. Иван Гончаров обрыв часть четвертая глава шестая. Это звукозапись Лебревокс является общественным достоянием. Марфенька первая, Викентиф второй и с ним дворовые собаки выскочили встретить его и все до пошутки включительно обрадовались ему почти до слез. Так что и ему несмотря на хмель страсти едва не заплакалась от этой теплоты сердечного приема. Ах, зачем мне мало этого счастья? Зачем я ни бабушка, ни Викентиф, ни Марфенька? Зачем я вера в своем роде? Думал он, ибо изливы искал веру глазами. А вера уехала вчера. Сказала Марфенька с особенной живостью, заметив, конечно, что он тоскливо оглядывался вокруг себя. Да, вера Васильевна уехала, повторил и Викентиф. Барышня нет, сказали и люди, хотя он их и не спрашивал. Ему бы радоваться, а у него сердце упало. И весело им, что уехало. Улыбаются, им это ничего. Думал он, проходя к Татьяне Марковне в кабинет. Как я ждала тебя? Хотела эстафету посылать? Сказала она с тревожным лицом, выслав по шутку вон и затворяя кабинет. Он испугался, ожидая какой-нибудь вести о вере. Что такое случилось? Твой друг, Леонтий Иванович. Ну? Болен. Бедный. Что с ним? Я сейчас поеду. Опасно? Погоди, я велил лошадь заложить, а пока скажу от чего. В городе уж все знают. Я только для Марфинки секрет не чую. А Вера уши знала от кого-то. Что с ним случилось? Жена уехала. Шопотом сказала Татьяна Марковна, нахмурившись. Он и слег. Кухарка его третьего дня, и вчера два раза прибегала за тобой. Куда уехала? С французом, с Шарлем, укатила. Того вдруг вызвали в Петербург. Зачем-то? Ну, вот и она. Меня, говорит, кстати, проводит до Москвы Месье Шарль. И, как схитрило, хочу, говорит, повидаться с родными в Москве. И выманила у мужа вид для свободного проживания. Ну, так что за беда? Сказал райский. Ее сношение с Шарлем не секретный для кого кроме мужа. Посмеются еще, а он ничего не узнает. Она воротится. Ты не дослушал? Письмо Круги прислала мужу, где просит забыть ее. Говорит, чтоб не ждал, не воротится, что не может жить с ним, зачахнет здесь. Райский пожал плечами. Ах, Боже мой! Ах, Тура! Гореволон, бедный Леонтий. Мало ей самой было негласного скандала. Нет, захотела публичного. Сейчас поеду. Ах, как мне жаль его. И мне жаль, Борюшка. Я хотела сама съездить к нему. У него честная душа. Он как младенец. Бог дал ему ученость. Да, страты не дал. Закопался в свои книги. У кого он там на руках? Да вот что. Если за ним нет присмонтру, перевези его сюда, в старом доме пусто, кроме веренной комнаты. Мы его там пока поместим. Я на случай велела приготовить две комнаты. Что вы за женщина, бабушка? Я только что подумал, а вы уши велели. Он пошел на минуту к себе. Там нашел он письма из Петербурга. Между ними одно от Аянова, своего приятеля и партнера Надежды Васильевны и Анны Васильевны Пахотинах. В ответ на несколько своих писем к нему, в которых просил известий о Софе Беловодовой, а потом забыл. Он сказал, что Аянов пишет между прочим о ней, отвечая на его письмо. Когда помнился, подумал он, тогда у меня еще было свежое воспоминание о ней, а теперь я и лицо ее забыл. Теперь даже Секлетея Бордолахова интереснее для меня, потому что напоминает Веру. Он не читал, писем, не вскрыл журналов и поехал к Козлу. Ставни серого домика были закрыты и райские едва собрался, чтобы отперли ему двери. Он прошел прихожую, потом залу и остановился у кабинета, не зная постучать или войти прямо. Дверь вдруг тихо отвалилась. Перед ним явился Марк Волохов в женском капоте и в туфлях Козлова, нечесанный, с невыспавшимся лицом, бледный, худой, с злыми глазами, как будто его всего передернуло. На силу Вас принесла нелегкая, сказал он с досадой в полголоса. Где вы пропадали? Я другую ночь почти не сплю совсем. Днем тут ученики вертелись, а по ночам он один. Что с ним? Что? Разве вам не сказали? Ушла казата. Я обрадовался, когда услыхал, шел поздравить его, гляжу, а на нем лица нет. Глаза помутились, никого не узнает. Чуть горячко не сделалось, теперь кажется ходит. Чем бы плакать от радости, урод убивается к горем. Я лекаре было привел, он прогнал, а сам ходит как шальной. Теперь он спит, не мешайте. Я уйду домой, а вы останетесь, чтобы он чего не натворил над собой в припадке тупоумной меланхолии. Никого не слушает, я уж хотел побить его. Он плюнул с досады. На кухарку положиться нельзя, она идиотка. Вчера дала ему взять зубного порошка вместо настоящего. Завтра вечером я сменю вас, прибавил он. Райский с изумлением поглядел на Марка и подал ему руку. За что такая милость? спросил Марк, желчно, не давая руки. Благодарю, что не кинули моего бедного товарища. Ах, очень приятно, сказал Марк, шаркая обеими туфлями и крепко тряся за руку Райского. Я давно искал случая услужить вам. Что это, Волохов? Вы как клоун в цирке, все выворачиваете себя наизнанку. А вы все рисуетесь в жизни и рисуете жизнь. Едовито отвечал Волохов. Ну, на кой черт мне ваша благодарность. Разве для нее, или для кого-нибудь пришел к Козлову, а не для него самого? Ну, хорошо Марк Иванович, Бог с вами и с вашими манерами. Сил не в них и не в моей рисовке. Вы сделали доброе дело. Опять это моя манера говорить. Что мне нравится, что нет. Вы думаете, что быть грубым значит быть простым и натуральным, а я думаю, чем мягче человек, тем он больше человек. Очень жалею, если вам не нравится этот мой рисунок, но дайте мне свободу рисовать жизнь по-своему. Хорошо, сахарничайте, как хотите, сквозь зубы, проворчал Марк. Леонтия я перевезу к себе, там он будет как в своей семье, продолжал райский. И если горе не пройдет, то он и останется навсегда в тихом углу. Вот теперь дайте руку. Сказал Марк серьезно, схватив его за руку. Это дело, а не слова. Козлов рассохнется и служить уже не может. Он останется без угла и без куска. Славная мысль вам в голову пришла. Не мне, а женщине пришла эта мысль, и не в голову, а в сердце. Заключил райский. И потому теперь я не приму вашей руки. Бабушка выдумала это. Экэ, здоровая старуха, это ваша бабушка. Заметил Марк. Я когда-нибудь к ней на пирог приду. Жаль, что старой дури набито в ней много. Ну, я пойду, а вы присматривайте за Козловом. Если не сами, так посадите кого-нибудь. Вон третьего дня ему мочили голову и велели на ночь сырой капустой говорить. Я заснул не чайно, а он в забыти и всю капусту с головы потаскал, да съел. Прощайте, я не спал и не ел сам. А в доте меня тут какой-то бурдо из кофе поччивало. А вот что, не хотите ли подождать? Я сейчас кучера пошлю домой за ужином, сказал райский. Нет, я поужинаю уже дома. Может быть, у вас денег нет? Робка предложила райский и хотел достать бумажник. Марк вдруг смеялся своим холодным смехом. Ха-ха-ха, нет, нет. У меня теперь есть деньги. Сказал он, глядя загадочно на райского. Да я еще в баню до ужина пойду. Я весь выпочкался, не одевался и не раздевался почти. Я, видимо, живу теперь не у огородника на квартире, а у одной духовной особы. Сегодня там баню топят, я схожу в баню, потом поужиную и лягу уж на всю ночь. Вы похудели и, как будто не здорово, заметил райский. Глаза у вас, Марк вдруг нахмурился и лицо у него сделалось еще злее прежнего. А вы, на мой взгляд, еще не здоровее, сказал он. Посмотрите в зеркало. Желтые пятны, глаза ввалились совсем. У меня разные беспокойства и у меня тоже. Сухо заметил Волохов. Прощайте. Он ушел, а райский тихо подверь к Леонтью и подошел на цыпочках к постели. Кто тут? Спросил слабо Козлов. Здравствуй, Леонтья, это я. Сказал райский, взяв за руку Козлова и садясь в кресло под для постели. Козлов долго всматривался, потом узнал райского, проворно спустил ноги с постели и сел, глядя на него. А тот ушел. Я притворился спящим. Тебя давно не видать. Заговорил Леонтья с слабым голосом, с промежутками. А я все ждал, не заглянет ли, думаю. Лицо старого товарища продолжал он, глядя близко в глаза райскому и положив свою руку ему на плечо. Теперь только одно не противно мне. Меня не было в городе, отвечал райский. Я сейчас только воротился и узнал, что ты болен. Врут, я не болен, я притворился. Сказал он, опуская голова на грудь и замолчал. Через несколько минут он поднял голову и рассеянно райского. Что бишь такое я хотел сказать тебе? Он встал и пошел неровными шагами по кабинету. Ты бы лег, Леонтьй. Замятил райский. Ты болен? Я не болен. Почти с досада отвечал козлов. Что это вы все точно сговорились? Наладили болен? Да болен. А Марка и лекаря привел и сидит тут, точно боится, что я кинусь в окно или зарежусь. Ты, однако, слаб. На силу ходишь? Право, ляк. Да, слаб. Это правда. Наклонясь через спинку стула к райскому и, обняв его за шею, шептал Леонтьй. Он положил ему щеку на голову и райский вдруг почувствовал у себя на лбу и на щеках горячие слезы. Леонтьй плакал. Это слабость, да. В схлиповое говорил Леонтьй. Ну я не болен. Я не в горячке. Врут они не понимают. Я и сам не понимал ничего. Вот как увидел тебя. Так слезы льются. Сами прорвались. Не ругай меня, как Марка. Не смейся надо мной, как все они смеются. Эти учителя, товарищи, я вижу у них злой смех на лицах у этих сердобольных посетителей. Райского самого душили слезы, но он не дал им воли, и еще больше таски Леонтья. Я понимаю и уважаю твои слезы, Леонтьй. Сказал он, насилу одолевая себя. Ты добрый, старый товарищ. Ты в школе не смеялся надо мной. Ты знаешь, от чего я плачу? Ты ничего не знаешь, что со мной случилось? Райский молчал. Вот я тебе покажу. Он пошел к бюро, вынул из ящика письмо и пробежал глазами письмо от Ульяна Андреевны, о котором уж слышал от бабушки. Уничтожь его. Советовал он, пока оно целое, ты не успокоишься. Как можно? С испугом сказал Леонтьй, выхватывая письмо и пряча его опять в ящик. Ведь это единственные ее строки ко мне других у меня нет. Это одно только я осталась у меня на память от нее. Да, такое чувство заслуживало лучшей доли. Техо сказал Райский. Но, друг Леонтьй, примей это как болезнь, как величайшая горя, но все же не поддавайся ему. Жизнь еще длина, ты не стар, жизнь кончилась. Перебил Леонтьй. Если, если что, если она не воротится, шепнул он. Чтобы ты принял бы ее теперь. Ах, Борис, и ты не понимаешь. Почти с отчаянием произнес козлов, хватаясь за голову и ходя по комнате. Боже мой, твердят, что я болен, сострадают, мне вводят лекарей, сидят по ночам у постелей и все-таки не угадывают моей болезни и лекарства, какое нужно, а лекарства одно. Козлов подошел к нему большими шагами, взял его за плечи и сильно тряся, шептал в отчаянии. Ее нет, вот моя болезнь. Я не болен, я умер и настоящее мое и будущее все умерло, потому что ее нет. Пади вороти ее, приведи сюда и я воскресну. А он может быть принял-ли бы я ее. Как же ты роман пишешь, а не умеешь понять такого простого дела. Райский видел, что Козлов взглянул наконец и на близкую ему жизнь тем же сознательным и верным взглядом, каким глядел на жизнь древних и что утешить его нечем. Теперь я понимаю, заметил он, но я не знал, что ты так любил ее. Ты сам шутил, бывало говорил, что привык к ней, изменяешь ей для своих греков и римлян. Козлов горько улыбнулся. Врал, хвастал, не понимал ничего, Борис, сказал он. И не случись этого я никогда бы и не понял. Я думал, что я люблю древних людей, древнюю жизнь, а я просто любил живую женщину. И любил и книги, и гимназию, и древних, и новых людей, и своих учеников, и тебя самого, и этот город вот с этим переулком, забором и с этими ребинами, потому только, что ее любил. А теперь это все опротивило. Я бы готов хоть к полюсу уехать. Да, я это недавно узнал. Вот как тут корчился на полу и читал ее письмо. Райский вздохнул. А ты спрашиваешь, принял ли бы я ее Боже мой, как принял бы и как любил бы она бы узнала это теперь. Добавил он. У него опять закапали слезы. Знаешь, что Леонтий Я к тебе с просьбой от Татьяны Марковны, сказал Райский. Леонтий ходил взато вперед, пошатываясь, шлепая туфлями, с всклокоченной головой и не слушал его. Бабушка просит тебя переехать к нам, ты здесь один пропадешь с тоски. Козлов услыхал и понял, но в ответ только махнул рукой. Спасибо ей, на святая женщина, что я буду таким уродом носить свое горе по чужим углам. Это не чужой угол, Леонтий, мы с тобой братья. Наше родство сильнее родство крови. Да, да, виноват, горе одолело меня. Ложась в постель, говорил Козлов Райского, прости за эгоизм, после после я сам притащусь, попрошусь посмотреть за твоей библиотекой, когда уж надежда не будет. А у тебя есть надежда? А что? Вдруг Шопотом спросил Козлов, быстро садясь на постели, подвигая лицо к Райскому. Ты думаешь, что нет надежды? Райский молчал, не желая не лишать его этой соломинки, не манить его ею напрасно. Я право не знаю, Леонтий, что сказать. Я так мало следил за твоей женой, давно не видал. Не знаю хорошо ее характера. Да, ты не хотел немного заняться ею. Я знаю, ты дал бы ей хороший урок. Может быть, этого бы и не было. Он вздохнул глубоко. Не, ты знаешь ее, прибавил он. Ты мне намекал на француза, да я не понял, тогда мне в голову не приходило. Он замолчал. А если он бросит ее? Почти с радостью вдруг сказал он немного погодя, и в глазах у него на минуту мелькнул какой-то луч. Может быть, она вспомнит. Может быть. Может быть. Нерешительно сказал Райский. Постой, что это? Кто-то будто едет сюда. Заговорил Леонтий, приставая и глядя в окно. Потом опустился и повесил голову. Мимо окон проехала телега, где мужик в чувашской рубашке с красными обшивками стоя махал воржей. Я все жду, все думаю, не опомнится ли? Мечтал он. И ночью пробовал вставать, да этот разбойник Марк точно с железной ручищей повалит меня и велит лежать. Не воротится, говорит, лежи смирно. И все этого Марка. Он вопросительно поглядывал на Райского. А ты как думаешь? Шептал он. Ты лучше знаешь женщин, что он смыслит. Есть надежда или... Если и есть, то во всяком случае не теперь. Сказал Райский. Разве после когда-нибудь козлов глубоко вздохнул, медленно улекся на постели и положил руки с локтями себе на голову. Завтра я перевезу тебя к нам. Сказал ему Райский. А теперь прощай. Уже к ночи я или приду сам, или пришлю кого-нибудь побыть с тобой. Леонти не смотрел и не слыхал, что Райский говорил и как он вышел. Райский вратился домой, отдал отчет бабушки о Леонти, сказавши, что опасности нет, но что никакое утешение теперь не поможет. Оба они решили послать на ночь Якова смотреть за козловым. Причем бабушка отправила целый ужин, чаю, рому, вина и бог знает чего еще. Зачем это? Он ничего не ест, бабушка. Сказал Райский. А как тот опять придет? Кто тот? Ну кто? Маркушка я чаю есть, хочет. Ты ведь говори, что застал его там. Ах, бабушка, я сейчас поеду и скажу Марку. Сохрани тебя, господи! Удержала она его. На смех поднимет. Нет, поклонится. Это не Нила Андреевич, он понимает вас. Не надо мне его поклонов. А что был сытый бог с ним? Он пропащий. А что о 80 рублях не поминает? Райский махнул рукой, ушел к себе в комнату и стал дочитывать письмо Аянова и другие полученные им письма из Петербурга вместе с журналами и газетами. Конец шестой главы 4 части. Иван Гончаров обрыв 4. Глава 7. Это звукозапись LibriVox является общественным достоянием. Что сделалось с тобой, любезный Борис Павлович, писал Аянов. В какую все-российскую щель заполз ты от нашего мокрого, но вечно юного Петербурга, что от тебя два месяца нет ни строки? Уж не женился ли ты там в какой-нибудь стерледе? Забрасывал сначала своими повестями, то есть письмами, а то вдруг и пропал, так что я не знаю, не переехал ли ты из своей трущобы Малиновки в какую-нибудь трущобу Смородиновку, и получишь ли моё письмо? Новости много, слушай только. Поздравь меня, Геморой наконец у меня открылся. Мы с доктором так обрадовались, об объятия и чуть не зарыдали оба. Понимаешь ли ты важность этого исхода? На воды не надо ехать. Поясниться легче, а к животу я прикладываю холодные компрессы. У меня ведь ты знаешь, Плетора обдоминались. Вот какими новостями занимает, подумал Райский и читал дальше. Оленька моя хорошеет, преуспевает в благочестии благонравии и науках, институтскому начальству покорна, к отцу почтительно, и всякий четверг спрашивает, скоро ли приедет другой баловник, Райский, поправлять её рисунки и совать ей в другую руку другую сверхштатную коробку-конфект. Вот животное только о себе, шептала Петрайский, читая через несколько строк ниже. Коко ожинился, наконец-то в своей юдоксии, за которую чуть не 7 лет как за рахилью ухаживал и уехал в свою тьму тараканскую деревню. Горбуназ были за границу вместе с его ведьмой, и теперь в доме стало поживее, стали отворять окна и впускать свежий воздух и людей только кормят все еще скверно. Что мне до них задело с нетерпением ворчал Райский, пробегая дальше письмо? А кузине ни слова, а мне и о ней-то не хочется слышать. На его место, шепотом читал он дальше, прочат в министры князя ИВ, а товарищам ИБА. Женщины подняли гвалд, ПП, проиграл 70 тысяч, хх, и е уехали за границу. Тебе скучно вижу, что ты морщишься, спрашиваешь, что Софья Николаевна, начал впервее читать Райский. Сейчас-сейчас, я берег вести, а не и пурля-бум-буш на силу добрался, сказал Райский, ну что она. Я старался и без тебя, как при тебе, и служил твоему делу верой и правдой, то есть два раза играл с милыми барышнями в карты, так что братец их Николай Васильевич прозвал меня женихом Анны Васильевны, и так разгулялся однажды на счет свадьбы, что был вытолкан обеими сестрицами в спину, и не получил ни гроша субсидии, за которые было явился. Но зато занял 300 рублей у меня, а я поставил эти деньги на твой счет, так как надежды отыграть их у моей нареченной невесты, уже более нет, в нем ли бледней и трепещей. Играя с тетками, я служил, говорю, твоему делу, пробуждению страсти в твоей мраморной кузине, стою только разницу, что без тебя это дело пошло бы в прок. Итальянец, граф Милори, должно быть служит по этой же части, то есть развивает страсти в женщинах и едва ли не успешнее тебя. Он повадился ездить в те же дни и часы, когда мы играли в карты, а Николай Васильевич не нарадовался глядя на свое семейное счастье. Папашу оставляли в покое, занимались музыкой, играли, пели, даже не брали гулять, потому что я говорю тебе это по секрету и весь Петербург не иначе как науха повторяет этот секрет. Когда карета твоей кузины являлась на островах, являлся тогда и Милори, Верхом или в Коляске и ехал под лекареты. Софья Николаевна еще больше похорошела, потом стала задумываться, немного вышла из своего олимпийского спокойствия и похудела. Она, бери спирт и нюхай, сделала онфупа. Я добивался какого именно, и получал такие ответы даже от ее кузины-катерины, из которых ничего не сообразишь. Все двойки D6, ни одного короля, ни дама, ни туза, ни даже десятки нет. Все фоски. Я начал уже сам сочинять их роман, думал, не застали ли их где-нибудь уединенно гуляющих, или перехватили письмо, в коем сказано, люблю мол тебя, или раздался преступный поцелуй среди дуэтов Рассини и Беллини. Нет, играли, пели, мешая нам играть в картами и маходам, замечу, что и без них игра вязалась плохо. Вообще, я терпеть не могу это, потому что летом карты сквозят. Так что надежда Васильевна задыкала даже уши ватой. А в городе и пошло и пошло мизенские, ходьковые и мыжинские, и все, больше всех кузин и катерин, тихо с сдержанной радостью шептали. Софи апусе, la chose trop loin sans les rendre compte de suite etc. Какая эта chose спрашивал я и на уху и вслух того, другого и не получая определительного ответа, сам стал шептать, когда речь зайдет о ней. У-и, говорил я, elle apuse les choses trop loin sans les rendre compte elle fait en faux pas и пожму значительно плечами, когда спросят какой pa. Таким образом, всплыла на горизонт легкая облачка и стояла над головой твоей кузины. А я все служил, да служил делу, не забывая дружеской обязанности, и все ездил играть к теткам. Даже сблизился с мелорией и стал условливаться с ним, как бывало с тобой приходить в одни часы, чтобы обоим было удобнее. Какой я сел? Сказал с досада Ирайский, бросив письмо. Он думал, что угождает мне. А ты, за службу и дружбу мою, читал дальше Ирайский, пришли или привези мне к зиме с Волги отличный свежий икры бочонок другой, да стерли-дей, Варшин, я поделюсь с его сиятельством, моим партнером, министром и милостивцем. Ирайский читал ниже. Так мы и переехали целой семьей на дачу, на каменный остров, то есть они заняли весь дом В, а я две комнаты неподалеку. Николай Васильевич поселился в особом павильоне. Дела шли своим чередом, как вдруг однажды, перед началом нашей вечерней партии, когда Надежда Васильевна и Анна Васильевна наряжались к выходу, а Софья Николаевна поехала гулять, взявшись с собой Николая Васильевича, чтобы завести его там, где-то на дачу. Доложили о приезде книги Олимпиады из Майловны, обе тетки поворчали на это неожиданное расстройство партии, но однако отпустили меня погулять, наказавшие через час вернуться, а книгиню приняли. Несчастные мы все трое. Ни тетушки твои, ни я не предчувствовали, что нам не играть больше. Книгиня встретилась со мной на лестнице и несла такое торжественное важное лицо вверх, что я даже не осмелился осведомиться о ее нервах. Через час я прихожу. Меня не принимают. Захожу на другой день. Не принимают. Через два-три дня то же самое. Обе тетки больны, бароня, то есть Софья Николаевна нездорого, не выезжает и никого не принимает. Такие ответы получал я от слуг. Я толкнулся во флигерь к Николаю Васильевичу. Дома нет. А между тем его нигде не видно. Ни на паунт, ни у излера, куда он хаживал инкогнито, как он говорит, я в город, в клуб, к Петру Ивановичу. Тот уж издали из-за газет, Лукава выдвинул на меня и улыбался. Знаю, знаю, зачем говорит, что дверь захлопнулась, а брок прекратился. От него я добился только. Сначала, что кузина твоя опуселя шоуств холуан, келя феонфол па, а потом, что после визита Книгини Олимпиады из Майловны, этой гонительницей женских пороков и поборницей добродетелей, тетки разом слегли, в окнах опустили шторы, Софья Николаевна сидит у себя запершись, и все обедают по своим комнатам, и даже не обедают, а только блюда приносятся и уносятся, не тронутые, что трогает их один Николай Васильевич, но ему запрещено выходить из дома, чтобы как-нибудь не проболтаться, что граф милари и носа не показывает в дом, а ездит старый доктор Петров, бросивший давно практику и в молодости лечивший обеих барышень и бывший их любовником, по словам старой, забытых хроники, прибавлю в скобках. Наконец, Петр Иванович сказал, что весь дом, кроме Николая Васильевича, в тайне готовится уехать на такие воды, каких старики не запомнят, и располагают пробыть за границей. Я, однако, добился свидания с Николаем Васильевичем, написал ему записку и получил приглашение от обеда с ним вечером наедине. Он, прежде всего, попросил быть скромным насчет обеда. В доме пост теперь, он истон Пенни Танс, бульон и цыпленка готовят на всех Эмма Пово Софи Носпадде Сентр Дмитинер Компаний. Жалуется он, горько и жует в недоумении губами Энусом Замферма Тюлю Дю. Я велел для вас сделать обед, только не говорите, прибавил он бейзливо, уплетая перепелок и чуть не плакал о своей бедной Софье. Наконец, я добился, что к прежнему облачку к этому искому мумною Экс, то есть Кей Софи Апузеля Шост Холуан Прибавился, наконец, и факт она о ужас Афе Омфо Па Именно отвечала на записку Милори Пахотин показал мне эту записку с яростью, ударяя кулаком по столу Ме Ди Те До У Ди Те Кей Се Киль И Оля Апо По Де Ко Все эти охи и ахи и флаконы со спиртом И этот отъезд это усерым именаж Вуаля Се Кей Се Кедет Вие Фили Он топал, бегал по кабинету и прохлаждал себя макая бисквита в шампанское и глотая какие-то дежестивные пилиули вслед за тем И что всего грустнее говорил он, что бедняжка Софи убивается сама Уи Ля Фо Тес Там Уа Твер Ди Та На Я меня как предназначен Умфом Кезе Респек Де Твоя Па Пуа Се Ла Шоу С Троу Луан Се Перметр Ме Куа Тудо Донг Фе Мо Ном Фан Спра Шу Я Же Фе Ом Фо Па Твер Ди Та На Агар Ти Ле Те Отк Вас Па Ме Па Ле Мо Па Ле Мо Мо Говорю Я И Фсёна Праста Эт Эль Плэр Эль Плэр Сэ Поврэй Ом Фом Сэ Биллэй Посмотрите это записку Афзаписки изображено следующее Веней Конт Же Ву Затин Дан Тр Уи Эй Нев Эр Персом Нисера Эт Сур Тун Облие Па Же Су Из Эц Эт Ра С Б Николай Васильевич Поражён прежде всего В родительской нежности Ле Нуа Же Гра Си Гра Са Се Биллэй Потому Шта Кажется На Ухо Шепну Ме Пахотин Ант Ре Ню Су А Ди Со Фи Нет Те По Ту Та Фе Ан Сан Сиб Ле Ом Ма Ж Дю Кон Те Ме Се Ангел Ши Ём Эт Эль Эт Тро Бьен Эл Ле Ве Пу Пу Се Ле Шу Зи Жу С Кон Фу Па И Только Борис Павлыч Как мне грустно это То есть, что только И что я не могу тебе сообщить Чего-нибудь повеселее Как, например, вроде того Что кузина твоя одевшись В тёмную мантелью ушла из дома Что на углу ждала её И умчала куда-то наёмная карета Что потом видели её в смелари Возвращающуюся блед А его торжествующим И растающихся где-то на перекрёстке И так далее Ничего этого не было Но здесь хватаются И за соломинку Всячески раздувают искру И из записки делают слона Вставляют туда другие фразы Даже нежная ты Но это не клеится И всё вертится на одной И той же редакции То есть, Ке Со Фи Эпу Селя Шост Хо Луан Кель Эфэ Он Фо Па Я усердно помогаю делу Со своей стороны Лука вымолчу И не обличаю Не говорю, что там написано За мной ходят Видя, что я знаю кое-что КР и жена Два раза звали обедать А М подпаивает меня В клубе не проговорюсь ли Мне это весело И я молчу Через две недели они едут И вот тебе развязка Романа твоей кузины Да, я забыл главное Слона Николай Васильевич Был поставлен с сестрицами Своими танцюн позицион Тхе деликат Объяснится с графом Милории И выпросить назад У него эту роковую записку Он говорит, что у него И подагра, и нервы И тик, и ревматизм Все поднялось разум Когда он объяснялся с графом Тот тонко и Лука вылыбался Выслушав просьбу отца И сказал, что на другой День удовлетворит ее И сдержал слово, прислал записку Самой Беловодовой с учтивом И почтительным письмом Мекум и льрие сукапе Секум и льет рефе В Анжелию и дебитей Тут лезь с оттей, рефлексиум Демешерсюер, вещеен Отвернувшись Добавил он И разбил со злости Фарфоровую куклу на камине Вот тебе и драма Любезный Борис Павлович Годится ли в твой роман? Пишешь ли ты его? Если пишешь, то сократи эту драму В двух следующих словах Ключ или Лемёд для нигме Как говорят здесь русские люди Притворяющиеся неумеющими Говорить по-русски И воображающие, что говорят По-французски Кузина твоя увлеклась По-своему, не покидая гостиной Аграф Милорий добивался Свести это на большую дорогу И говорят, это папа разболтал Что между ними бывали живые споры Что он брал ее за руку А она не отнимала У ней даже глаза туманились Слезой, когда он Недовольный прогулками В рухом у кареты И приемом при тетках Настаивал на большей свободе Звал в парк вдвоем Являлся в другие часы Когда тетки спали или бывали в церкви И не успевая не показывал Глаз по недели А Кузина волновалась Принал ли шо за за серию? Я не перевожу тебе с дешнего языка А передаю в оригинале Так как оригинал всегда Ярче перевода Между тем, Граф Серьезных намерений не обнаруживал И, наконец, Вот где ужас узнали Что он из новых И своим прежним правительством Был Мальвю И эммигрировал Из отечества в Париж Где и проживал А главное, что у него там Под голубыми небесами Во Флоренции или в Милане Есть какая-то нареченная невеста Тоже Кузина Что вся ее фортюня В оригинале Перейдет в его род Из того рода Так же, как и виды на карьеру Эта Проведала книгиня через князя БП И твоя Софья Страдает теперь вдвойне И от того, что оскорблена Внутренне Гордости ее красоты И гордости рода нанесен удар И от того, что сделало Омфопа И, может быть, так же немного И от того чувства, которое Ты старался пробудить И успел А я, подружби к тебе, поддержал в ней Что будет с ней теперь Не знаю Драмали, романли Это уже до кончи ты на досуге А мне пора на вечер к ВИ Там ожидает меня Здоровая и серьезная Партия с серьезными игроками Прощай Это первое и последнее Мое письмо Или, пожалуй, глава Из будущего твоего романа Ну, поздравляю тебя Если он будет весь такой Бабушки и сестрам Своим кланейся Нужды нет, что я не знаю их А они меня В каком-то городе живет Твой приятель готовый служить Как выше сказано И Аянов Конец 7 главы 4 части Иван Гончаров Обрыв Часть 4 глава 8 Это звукозапись Либревок Съебляется общественным достоянием Райский сунул письмо В ящик асам Взяв фуражку пошел в сад Внутренне, сознаваясь Сверкнуть на места, где вчера ходила Сидела Скользила, может быть, как змея Собрывы вниз, сверкая красотой Как ночь, вера Все она, его мучительница И идол, которому он еще Лихорадочно дочитывал Про себя и молитвы, как идеалу И шептал проклятия Как живой красавица, кидая Мысленно в нее каменья Он обошел весь сад, взглянул На ее закрытые окна, подошел к обрыву И погрузил взгляд в лежащую У ног его пропасть Тихо шумящих кустов и деревьев Олеи представляли с темными Коридорами, но открытые места Поблекший цветник Огород Все пространство сада, лежащее Перед домом, освещались косвенными Лучами, выплывшей на горизонт Луны Звезды сильно мерцали Вечер был ясен и свеж Влезки посмотрелся обрывы на Волгу Она сверкала вдали, как сталь Около него, тихо шлистя Летели с деревьев, увядшие листья Там она теперь Думал он, глядя на Волгу И ни одного слова не оставило мне Задушевная, сказанная Ее грудным шепотом прощай Примерила бы меня Со всей этой злостью Которую она щедро Излила на мою голову И уехала Ни следа, ни воспоминания Горевал он, склонив голову Идучи по тёмной олее Вдруг в плечо ему слегка Впились чьи-то тонкие пальцы Как когти хищной птицы И в ухе раздался сдержанный смех Вера В радостном ужасе Сказал он, задражав И хватая её за руку У него даже волосы поднялись на голове Ты здесь не за Волгой Здесь не за Волгой Она продолжая смеяться И пропустила свою руку ему под руку Вы думали, что я отпущу вас Не простясь? Да думали, признавайтесь Ты колдунья Вера Да, сию минуту я упрекал тебя Что ты не оставила даже слово Говорил он, растерянный И от страха и от неожиданной Радости, которая вдруг охватила его Да как же это ты В доме все говорили, что ты уехала вчера Она иронически смеялась Стараясь поглядеть ему в лицо А вы и поверили? Я готовила вам сюрприз Велела сказать, что уехала Признайтесь, вы не поверили, притворились В ей Богу нет Обожитесь ещё Говорила она, торжествуя И наслаждаясь его волнением И опять засмеялась раздражительным смехом Не оставила двух слов А осталась сама Что лучше, говорите же Прибавила она шаля Он был в недоумении Это живость речи, быстрое движение Насмешливое кокетство Всё казалось ему Неестественно в ней Сквозь живой тон и резвость Он слышал будто усталость Видел напряжение Скрыть истощение сил Ему хотелось взглянуть ей в лицо И когда они подошли К концу олеи Он вывел было её на лунный свет Дай мне взглянуть на тебя Какая-то резвая, весёлая Заметила он робка Что смотреть? Нечего С нетерпением перебила она Стараясь выдернуть свою руку И увлекая его в темноту Она встряхивала головой Небрежно поправляя сползавшую Сплечь мантилию Весёлая от того, что вы здесь подля меня Она прижалась плечом к его плечу Что с тобой, Вера? В тебе какая-то перемена Прошептал райски подозрительно И стараясь подвести её к свету Пойдёмте, пойдёмте Что за смотр такой? Не люблю Живо говорила она Едва стоя на месте Он чувствовал, что руки у неё дрожат И что вся она трепещит и бьётся В какой-то непонятной для него тревоге Договорите же что-нибудь Рассказывайте, где были, что видели Помнили ли обо мне? А что страсть? Всё мучает, да? Что это у вас? Точный язык отнялся Куда девались эти волны поэзии Этот рай и геена Давайте мне рая Я счастья хочу жизни Она говорила Бойко, развязно Трогая его за плечо Не стояла на месте от нетерпения Ускоряла шаг Да что это вы идёте как черепаха Пойдёмте к обрыву, спустимся к Волге Возьмём лодку, покатаемся Продолжала она, тащая его с собой То смеясь, то вдруг задумываясь Вера, мне страшно с тобой Ты не здорово Печально сказал он А что? Спросила она вдруг, останавливаясь Откуда вдруг у тебя эта развязность Полтливость Ты такая сдержанная, сосредоточенная Я очень обрадовалась вам, брат Всё смотрела в окно, прислушиваясь К стуку экипажей Сказала она, и наклонив голову в раздумье Тише пошла подля него Всё держа свою руку на его плече И по временам сжимая сильно Как птица когти, свои тонкие пальцы Ему от чего-то было тяжело Он уже не слушал Её раздражительных И кокетливых вызовов Которым в другое время готов был верить В нём в эту минуту умолкла Собственная страсть Он болел духом за неё Вслушиваясь, в её лихорадочный Лепит, стараясь Вглядеться в нервную живость Движений и угадать Что значило это волнение Чего вы так странно смотрите на меня Я не сумасшедшая, говорила она Отворачиваясь от него На него напал ужас Сумасшедшие почти всегда Так говорят, подумал он Спешат уверить всех Что они не сумасшедшие Он сам испытывал Не трезвость страсти И мучился за себя Но он давно знал и страсти И себя, и то не всегда Мог предвидеть исход Теперь, видя веру Которуюся этого недуга Он вздрагивал за неё Она как будто теряет силу Слабеет Спокойствие в ней нет больше Она собирает последние силёнки Чтобы замаскироваться Уйти в себя, это явно Но и в себе ей уже тесно Чаша переполняется И волнение выступает наружу Боже мой, что с ней будет? Страхи думал он А у ней нет доверия Ко мне, она не высказывается Хочет бороться одна Кто охранит её? Бабушка Шипнул ему какой-то голос Вера, ты не здорово Ты бы поговорила с бабушкой Серьёзно сказал он Тише, молчите, помните Ваше слово Сильным шопотом сказал она Прощайте теперь Завтра пойдём с вами гулять Потом в город, за покупками Жить без вас не могу Прибавила она почти грубо И сильно, сжав ему плечо пальцами Что с ней? Думал он На последние её слова Этот грубо-какетливый вызов Обращенный прямо к нему И на него заставили его подумать И о своей защите Напомнили ему о его собственной борьбе И о намерении бежать Я уеду, Вера Сказал он вслух Измучен, у меня нет сил больше Я умру Прощай Зачем ты обманул меня? Зачем вызвала? Зачем ты здесь? Чтобы наслаждаться моими муками Уеду, пусти меня Уезжайте Сказал она, отойдя от него на шаг Егорка ещё не успел унести чемодан на чердак Он быстро пошёл Ожесточённой этой умышленной пыткой Этим издеванием Над ним и над страстью Потом оглянулся Шагах в десяти от него Выступив немного на лунный свет Она, как белая статуя в зелени Стоит неподвижно И следит за ним с любопытством Уйдёт он или нет Что это? Что с ней? С ужасом спрашивал он Зачем я ей? Воткнула нож, смотрит как течёт Кровь, как бьётся жертва Что она за женщина? Ему припомнились все жестокие Исторические женские личности Жерицы кровавых культов Женщины революции Купавшиеся в крови И всё же стокое Что совершено женскими руками С юдифей до леди Макбет включительно Он пошёл и опять обернулся Она смотрит неподвижно Он остановился Какая красота Какая гармония Во всей этой фигуре Она страшна, гибельна Не, думал он, стоя как вкопанный И не мог оторвать глаз от стройной Неподвижной фигуры веры Облитой лунным светом Он чувствовал эту красоту нервами Ему было больно от неё Он нехотя впился В неё глазами Она пошевелилась И сделала ему призывный Знак головой Проклиная свою слабость Он медленно шаг за шагом Пошёл к ней Лишь только он подошёл И он последовал за ней Что тебе нужно, Вера? Зачем ты не даёшь мне покоя? Через час я уеду Резко и сухо говорил он И сам всё шёл к ней Не смейте, я не хочу Сильно схватив его за руку Говорила она Вы, раб мой, должны мне служить Вы тоже не давали мне покоя? Дрожь страсти Вдруг охватила его Он чувствовал, что колени Склонится и голос пел внутри его Да, раб, повелевай! И он хотел упасть И зарыдать От страсти у её ног Вы мне нужны, шептала она Вы просили мук, казни Я дам вам их Это жизнь говорили вы Вот она, мучайтесь И я буду мучиться Будем вместе мучиться Страсть прекрасна Она кладёт на всю жизнь долгий след Люди называют счастьем Кто это проповедовал? А теперь бежать? Нет Оставайтесь, вместе кинемся В ту бездну Это жизнь и только это Говорили вы, вот и давайте жить Вы меня учили любить Вы преподавали страсть Вы развивали её Ты гибнешь, Вера В ужасе сказал он, отступая Может быть, говорила она Как будто отряхивая хмель от головы Что вам? Не всё ли равно? Вы этого хотели? Природа влагает страсть Только в живые организмы твердили вы Страсть прекрасна Ну вот она, любуйтесь Она забиралась сильными гладками Свежий вечерний воздух Но я же и остерегал тебя Я называл страсть волком Защищался он С ужасом, слушая Это явное беззащитное признание Нет Она злея Она тигр Я не верила, теперь верю Знаете, ту гравюру в кабинете старого дома Тигр скалит зубы, насидящего на нём амура Я не понимала, что это значит Без смыслец и думала А теперь понимаю Да, страсть, как тигр Сначала даст сесть на себя А потом рычит и скалит зубы Урайского в душе шевельнулась Надежда добраться до таинственного имени Кто? Он живо ухватился За её сравнение с трассе с тигром У нас на севере нет тигров вера И сравнение твое неверно Сказал он Мое вернее, твой идол Волк Браво, да, да Смеясь нервически перебила она Настоящий волк Как ни корми, всё к лесу глядит И вдруг смолкла, как будто в отчаянии Все вы звери Прибавила потом со вздохом Он волк, кто он? Тихо спросил Райский Тушин, медведь? Продолжала она, не отвечая ему Русский, честный, смышлённый медведь А, так это не Тушин? Подумал Райский Положи руку на его махнатую голову Говорила она И спи Не изменит, не обманит Будет век служить А я кто? Вдруг немного развеселясь Спросил Райский Райский делал ему глаза И медлела с ответом Вижу, хочется сказать, осёл Скажи, Вера, не церемонься Вы, осёл? Заговорила она извительно Ходя медленно вокруг него И, оглядывая его со всех сторон Право, осёл! Наивно подтвердил Райский Вижу, как ты мудришь Надо мной терплю и хлопаю ушами Какой вы, осёл? Вы леса Тихо, умно и зящно Вот я вас Он молчал, не понимая её Договорите же, что молчите Дёргая его за руков, сказала она Есть средство против этих волков Какое? Мне уехать, а тебе Не ходить вон туда Он показал на обрыв Дайте мне силу не ходить туда Почти крикнула она Вот вы тоже самое теперь испытываете Что я, да? Ну попробуйте завтра усидеть В комнате, когда я буду гулять В саду одна Да нет, вы усидите Вы сочинили себе страсть Вы только умеете красноречиво говорить о ней Завлекать, играть с женщиной Леса, леса Вот я вас за это постойте Ещё не то будет С принуждённым смехом И будто шутя Но горячо говорила она Впуская опять ему в плечо Он в страхе слушал её Ты за этим дождалась меня Помолчав спросил он Чтоб сказать мне это Да, за этим Чтоб вы не шутили впредь со страстью А научили бы, что мне дело теперь Вы, учитель А вы подожгли дом да и бежать Страсть прекрасна Люби, веро не стыдись Чья это проповедь от Саваселья Я разумел разделённую Страсть тихо оправдывался Он Страсть прекрасна, когда обе стороны Прекрасны, честны Тогда страсть не зло, а действительно Величайшая счастье на всю жизнь Там нет и не нужно лжи и обманов Если одна сторона не отвечает На страсть, она не будет напрасно Увлекать другую Или когда наступит охлаждение Она не поползёт в темноте Отравляя изменой жизнь другому А смело откроется и нанесёт честно Как сама судьба, один явный Неизбежный удар, разлуку Тогда бурь нет А только живительный огонь Страсти без бурь нет Или это не страсть Сказала она А кроме честности или нечестности Другого разлада других пропостей Разве не бывает? Спросила она после некоторого молчания Ну вот, я люблю Меня любят, никто не обманывает А страсть рвёт меня Научите же теперь, что мне делать Бабушки сказать Говорил он, бледный от страха Позволь мне, Вера Отдай моё слово назад Боже, сохрани Молчите и слушайте меня А теперь бабушки сказать Строщать, стыдить меня А кто велел не слушаться её Не стыдиться Кто спинялся над её моралью Ты скажи мне, что с тобой, Вера Ты то проговариваешься То опять уходишь в тайну Я в потёмках Я не знаю ничего Тогда, может быть, я найду и средства Вы не знаете, что со мной Вы в потёмках Подите сюда, говорила она Уводя его из олеи И, выходя из неё, остановилась Луна светила ей прямо в лицо Смотрите, что со мной У него упало сердце Он не узнал прежней Веры Лицо бледное И с худалое, глаза блуждали Сверкая злым блеском Губы жжаты С головы из-под косынки Выпадали в беспорядке на лоб И виски две-три пряди волос Как у цыганки, закрывая ей При быстрых движениях глаза и рот На плечи, небрежно накинута Была атласная, обложенная Белым пухом мантилья Едва державшаяся слабым узлом Шёлкового шнурка Что? Отряхивая волосы от лица говорила она Плачете вашу веру? Где эта красота, которую вы пели гимны? Она с жалостью улыбнулась Закрыла на минуту лицо рукой И покачала головой Что я могу сделать, Вера? Говорил он тихо, Вглядываясь в её искудавшее лицо И больной блеск глаз Скажи мне, я готов умереть? Умереть? Умереть? Зачем мне это? Помогите мне жить Дайте той прекрасной страсти С которой тянутся какие-то лучи На всю жизнь Дайте этой жизни, где она? Я, кроме огрызающегося тигры Не вижу ничего Говорите, научите или воротите меня назад Когда у меня ещё была сила А вы бабушки сказать Уложить её в гроб и меня с ней Это что ли средство? Или учите не ходить туда К обрыву поздно? Скажи мне, кого ты любишь? Все обстоятельства Имя? Кого? Вас! Сказала она со злобой, Отряхивая опять пряде от лица И небрежно натягивая мантилию на плеча Он боялся сказать слово, Боялся пошевелиться, Стоял сложив руки назад, Прислонясь к дереву Она ходила взато вперёд Терапливыми неровными шагами Потом остановилась и перевела дух Да, она сумасшедшая! Шептал он в ужасе Она села на скамью И задумалась, что это со мной? Будто немного опомнившись Про себя сказала она Ты, Вера, сама бредила о свободе Ты таилась и от меня И от бабушки хотел независимости Я только подтверждал Твои мысли, а не мои За что же обрушиваешь Такой тяжёлый камень на мою голову? Тихо оправдывался он Не только я, даже бабушка Не смела приступиться к тебе Она глубоко вздохнула Потом подошла к нему И, прижавшись головой к его плечу Слабо заговорила Да, да, не слушайте меня У меня просто нервы расстроены Какая страсть Никакой страсти нет Я шутила, как вы со мной Ты всё ещё думаешь, что я шутил Тихо сказал он Она старалась улыбнуться Взяла его за руку Прижмите руку к моей голове Говорила она кротко Видите какой жар Не сердитесь на меня Будьтесь нисходительны к бедной сестре Это всё пройдёт Доктор говорит, что у женщин Часто бывают припадки Мне самой гадко и стыдно, что я так слаба Что же с тобой, бедная Вера Скажи мне Ничего Вы только проводите меня домой Помогите взойти на лестницу Я боюсь чего-то Я лягу Вы бы уехали и забыли меня У меня просто лихорадка Вы не сердитесь Ласково сказала она Он поспешно подал ей руку Тихо вывел из сада Провёл через двор и довёл до её комнаты Там зажёг ей свечу Позовите Марину или Машу Чтобы легли спать тут в моей комнате Только бабушки ни слова об этом Это просто раздражение Она перепугается Придёт Он бы излива Задумчиво слушал её Что вы всё молчите Так странно смотрите на меня Говорила она, беспокойно следя За ним глазами Я бог знает, что наболтало в бреду Это чтобы подразнить вас Отомстить за все ваши насмешки Прибавила она Стараясь улыбнуться Смотрите же, бабушки ни слова Скажите, что я легла Чтобы завтра пораньше встать Её, благословить меня заочно Слышите? Да, да, слышу Рассеянно отвечал он Пожал ей руку И позвал к ней Машу Конец восьмой главы Четвёртой части Иван Гончаров обрыв Часть четвёртая, глава девятое Это звукозапись LibriVox Является общественным достоянием Райский на другой день С любопытством ждал Вноблюдение веры Он забыла своей собственной страсти Вображение робко молчало И ушло всё в наблюдение За этой ползущей в его глазах Как удав по его выражению Чужой страстью, выглянувшей Из веры с своими острыми зубами Он был задумчив Угрюм избегал Вопросительных взглядов бабушки Проклиная слово данное вере Не говорить никому Всего меньше Татьяне Марковне Фальшивое положение А Татьяна Марковна не раз уж Заговаривала с ним о ней Что-то с верой не ладно Говорила она, качая головой Что такое? Спрашивал небережно-райский Стараясь казаться равнодушным Нехорошо, хуже, нежели наметней Ходит хмурое, молчит Иногда кажется, будто слезы у неё На глазах Я с доктором говорила, тот опять О нервах поёт Что ли, бабушка не кончала Речи и грустно задумывалась Он с нетерпением ожидал веры Наконец она пришла Девушка принесла За ней тёплое пальто, шляпку И ботинки на толстой подушве Она, повздоровавшись С бабушкой попросила кофе С аппетитом села несколько сухарей И напомнила райскому просьбу свою Побывать с ней в городе, в лавках И потом погулять вместе В поле и в рощи Она как будто ничего Из вчерашнего только заметно Была несвойственная ей Развязность в движениях И излишняя торопливость речи Казавшаяся натянутой Очевидно было, что она крепится И маскирует расстроенность Духа или нерв Она даже вдалась В подробности о нарядах С Полиной Карповной Которая неожиданно явилась в кабинет бабушки С какими-то обещанными Выкрой каминового фасона Платья для приданого Марфинки А в самом деле, чтобы узнать О возвращении Борисы Павловича Она все хотела во что бы то ни стало Видеться с ним наедине И все выбирала удобную минуту сесть По для него, уверяя всех И его самого, что он хочет Что-то сказать ей без свидетелей Она делала томные глаза Ловила его взгляд И раза два начинала тихо Жакампран Ты, дикораж Ну тебя к черту Думал он, хмурясь и отодвигаясь От нее Наконец Вера надела пальто Взяла его под руку и сказала Пойдемте Критская порывалась было идти с ними Но Вера уклонилась, сказав Мы идем пешком и надолго с братом А у вас, милая Полина Карповна Длинный шлейф и вообще Нарядный туалет на дворе сыра И ушли А она старалась казаться В обыкновенном расположении духа Делала беглые замечания о погоде О встречавшихся знакомых О том, что вон этот дом еще Месяц тому назад был серый Запущенный, с обвалишими секарнизами А теперь вон как свежо смотрит Когда его отштукатурили И выкрасили в желтый цвет Упоминало, что к зиме Заново отделают залу собрания Что гостиной двор покроет железом Остановилось посмотреть Как равняют улицу для бульвара Она вообще казалась довольной Что идет по городу Заметив, что эта прогулка Была необходима и для того Что ее давно не видит никто И бог знает, что думают Точно будто она умерла Райский ни слова не отвечал На весь этот развязанный лепет Под которым слышались ему Совсем другие речи Может быть я дурно делаю Что лишаю вас общество Полина Карповны Заметила она, напрасно стараясь Вывести его из молчания Он сделал нетерпеливое движение Плечом Я шучу Сказал она, меняет он на другой Более искренний Я хочу, чтобы вы провели со мной День и несколько дней до вашего Отъезда Продолжала она почти с грустью Не оставляйте меня Дайте побыть с вами Вы скоро уедете Тебе именно потому что Ничего не знаю Вижу только, что у тебя Какая-то драма Что наступает или наступила Катастрофа Она вздрогнула Что ты, заботливо спросил он Свежо на дворе, плечи зябнут Сказала она, пожимая плечами Какая драма Нездорого, невесела Осень на дворе А осенью человек, как все звери Улетают, посмотрите, как журавли летят Говорила она, указывая высоко Над волгой на кривую линию Черных точек в воздухе Когда кругом все делается Мрачно, бледно, уныло И на душе становится уныло Не правда ли? Она сама знала, что его Нелегко было обойти таким объяснением И говорила так, чтобы не говорить Правды Он молчал, стараясь отыскать Другой настоящей ключ Я хотел тебя спросить Начал он Что такое? С беспокойством перебила она И не дождавшись ответа прибавила Хорошо спросите только не сегодня А погодя несколько дней Однако, что такое? О письмах, которые ты писала ко мне Да, что же такое? Помнишь, ты писала, что разделяешь Мой взгляд на честность Она подумала и казалась Старалась вспомнить Ты же писала, так что же? Он глядел на нее пристально Ты ли писала это письмо Кто же? Вдруг сказала она с живостью Конечно я, послушайте Прибавила она потом Оставим это объяснение, как я просила До другого раза Я больна, слаба Вы видели, какой припадок был у меня вчера Я теперь даже не могу всего Припомнить, что я писала И как-нибудь перепутаю До другого раза Со вздохом сказал он Скажи по крайней мере, зачем я тебе? Зачем ты удерживаешь меня? Зачем хочешь, чтобы я остался Чтобы пробовал с тобой эти дни? Она сильно оперла с рукой на его руку И прижалась к его плечу Умоляя глазами не спрашивать Ведь не любишь же ты меня В самом деле Ты знаешь, что я не верит Твоей кокетливой игре И настолько уважаешь меня Ты станешь уверять серьезно Я когда не в горячке Вижу, что ты издеваешься надо мной Зачем и за что? Она сильно сжала его руку И молила опять глазами не продолжать По крайней мере О себе, я вправе спросить Зачем я тебе? Ты не можешь не видеть Как я весь истерзан И страстью И этим градом ударов в сердцу Самолюбию Оставим спор О том, что такое самолюбие И что так называемое сердце Но ты должна сказать Зачем я тебе? Это мое право спросить И твой долг отвечать Прямо и откровенно Если не хочешь Чтобы я счел тебя Фальшивый, злой Она шла с поникшей головой А он ждал ответа Оставим теперь это Нет, не оставлю С вспыхнушей злостью сказал он Вырвав у нее руку Ты как кошка с мышью играешь со мной Я больше не позволю Довольно Ты можешь откладывать свои секреты до удобного времени Даже вовсе о них не говорить Ты вправе А о себе я требую немедленного ответа Зачем я тебе? Какую ты роль дала мне И зачем? За что? Вы сами выбрали эту роль, брат Кротко возразила она, склоняя лицо вниз Вы просили не удалять вас? Он в бессильной досаде На ее справедливый упрек Отшатнулся от нее в сторону И месил широкими шагами Грязь по улице А она шла по деревянному тротуару Не сердитесь, брат Подите сюда Я не затем удержал вас Чтобы оскорблять Нет, шептал она Призывая его к себе Он опять подал ей руку Я прошу вас только Не говорите мне об этом теперь Не тревожьте меня Чтобы со мной не случилось опять Вчерашнего припадка Вы видите, я едва держусь на ногах Посмотрите на меня Возьмите мою руку Он взял руку Она была бледна, холодна Синие жилки на ней видны явственно И шея, Италия Стали у ней тоньше И сквозилась грустью И слабостью Он опять забыла себе Ему стало жаль только ее Я не хочу, чтоб дома заметили это Я очень слаба Поберегите меня Молила она И даже слезы показались в глазах Защитите меня От себя самой Ужов сумерки Часов шесть после обеда Зайдите ко мне Виноват Вера, я тоже сам не свой Говорил он Глубоко трону ты ее Горим, пожимай ей руку Я вижу, что ты мучаешься Не знаю чем, но Я ничего не спрошу Я должен бы Щадить твою горе и не умею Потому что сам мучаюсь Я приду уже, располагай мною Она отвечала на его пожатие Сильным пожатиям руки Скажу, если в силах буду сказать Прошептала она У него замерло сердце от тоски и предчувствия Они прошли по лавкам Вера делала покупки для себя и для Марфинки Так же развязано и словоохотливо разговаривая с купцами и с встречными знакомыми С некоторыми даже останавливалась на улице И входила в мелочные будничные подробности Зашла к какой-то своей крестнице Дочери бедной Мещанки Дала купленного на платье ей и малютки сицу и одеяло Потом охотно приняла предложение райского навестить козлова Когда они входили в ворота из калитки вдруг вышел Марк Увидя их он едва кивнул райскому Не отвечая на его вопрос, что ли он Тей и почти не взглянув на Веру бросился по переулку с корыми шагами Вера вдруг будто приросла на минуту к земле Но тот час же оправилась и также скорыми шагами вбежала на крыльцо, опередив райского Что с ним? Спросил райский, глядя в след Марку Не отвечал ни слова и как бросился Да и ты испугалась Не он ли уж это там стреляет? Я видал его там с ружьем Добавил он шутя Он самый Сказала Вера развязно Не оборачиваясь и входя в комнату козлова Нет Думал райский Оборванный бродящий цыган Её идол Нет Впрочем, почему нет? Страсть жестокая и самовластна Она не покоряется человеческим соображением и уставом А покоряет людей своим неизведанным капризом Но Вере негде было сблизиться с Марком Она боится его как все здесь Козлов по вчерашнему ходил Пошатываясь как пьяный из угла в угол Угрюмом молчал с неблизкими И обнаруживал тоску только при райском Слабел и падал духом Жаловая стихим роботом И все вслушивался в каждый проезжавший экипаж по улице Подходив к дверям в волнении И возвращался в отчаяние На приглашение райского И Веры переехать к ним он молчал Едва вслушиваясь Или скажет Да, да, только после Погодя недели две-три После свадьбы Марфинки Сказала Вера После свадьбы, после свадьбы Подтвердил Леонти Да, благодарю я теперь поживу здесь Покорно благодарю Он вдруг взглянул на Веру И как будто удивился в виде ее Вера Васильевна Сказал он, глядя на нее в смущении Борис Павлович Ты знаешь, кто еще читал твоей книги И помогал мне разбирать их? Кто? спросил райский Но Козлов уже был в другом углу Комнаты и прислушивался Потом вдруг отворил форточку И высунул голову Чей это голос? Женщины Говорил он со спугом Навострив уши и открыв глаза Не так! Не так! Холста! Доносился пронзительный Вик издали Козлов с досадой захлопнул форточку Кто же читал книги? Повторил райский Но Козлов не слыхал вопроса Сел на постель и повесил голову Вера шепнул райскому, что ей тяжело Видеть Леонти Ивановича И они простились с ним Я что-то хотел сказать тебе, Борис Павлович Задумчиво говорил Козлов Да вот забыл Ты говорил, что книги мои читал еще кто-то Да, вот кто Вдруг сказал Леонти Указывая на веру Райский взглянул на веру Но она задумчиво смотрела в окно И тянула его за рукав Пойдемте, пойдемте Говорила она, порываясь на улицу Они воротились домой Вера передала некоторые Покупки бабушки Другие велела отнести к себе в комнату И позвала опять райского гулять поросче По полю и спуститься к Волге на песок Пойдемте туда Говорила она, указывая какой-нибудь бугор И едва доходили они туда Она тащила его в другое место Или взглянуть с какой-нибудь высоты На круто заворотившуюся Излучен в Волге Или шла по песку, где вязли ноги Чтобы подойти поближе к воде Она всматривалась вдаль Указывала райскому Какой-нибудь плывущая судна Иногда шла неровными слабыми шагами Останавливалась, переводя дух И отряхивая пряди волос От лица Зачем ты утомляешь себя Ты слаба, Вера Сказал он, мне все Будто пить хочется Я воздуха хочу Говорила она, оборачиваясь лицом В ту сторону, откуда был ветер Да, она перемогает Собирает последние силы Шепталон, проводив ее Наконец домой, где их ждали К обеду Ужо, ужо Зал 6 часов вечера, когда стемнеет После обеда Он уснул в зале от усталости И проснулся, когда только что Пробило 6 часов И стала смиркаться Он пошел к Вере Но ее не было дома Марина сказала, что барышняка Всеночной пошла, но только не знала В какую церковь, в слободе Или в деревенский приход на гору В слободской церкви Райский пересмотрел всех Сфизиономию каждой старухи Отыскивая Веру, но ее не было И он отправился на гору Там, в церкви Толпились по углам и у дверей Несколько стариков и старух За колонной, в сумрачном углу Увидел он Веру, стоящую На коленях, с наклоненной Головой, с накинутой На лицо вуалью Он стал сзади за другой Колонной Пока она молилась, он стоял Ужженный в мысль о ее положении В чувство нежного сострадания К ней, особенно Со времени его возвращения Когда в ней так заметно Выказалось обесилие В тяжелой борьбе В виде это Страдания, только что Расцветающей жизни, глядя Как мнет и жмет судьба Молодое, виноватое только тем Создание, что оно пожелало счастье Он про себя раптал На суровые, никого не щадящие Законы бытия Налагающие тяжесть Креста и на плече злодея И на эту слабую Едва распустившуюся лилию Хоть бы красоты Ее пожелел Пожелела Пожелела Кто? Зачем? За что? Думал он И невольно поддавался Мистическому увлечению Чтобы получить каким-то Таинственным, подготовляемым В человеческой судьбе минутом Сближением, встречем Наводящим человека на роковую идею Намучительное чувство На преступное желание Нужное зачем-то Для цели, неведомой до поры До времени самому человеку От которого только непреклонно Требуется борьба В другие, напротив минуты Казалось, ему являются Чем-то подготовляемые случаи Будто не чайно Отводящее от какого-нибудь Рокового события, шага Или увлечения, перешагнув через Которые человек перешагнул Глубокую пропасть Замечая ее уже тогда Когда она осталась позади Вглядываясь в ткань Своей собственной и всякой другой Жизни, глядя теперь В только что початую жизнь веры Он, яснее, видел эту Гру искусственных случайностей Какие-то блуждающие огни Злых обманов, ослеплений Заранее расставленных Пропастей с промахами, ошибками И рядом, тоже Будто случайные исходы Из запутанных узлов Что делать? Рваться из всех сил В этой борьбе с расставленными Капканами и все стремиться К чему-то прочному, безмятежно-покойному К чему стремятся вон И те простые души Он оглянулся на молящих С истариков и старух Или бессмысленно купаться В мутных волнах Этой бесцельно текущей жизни Где же ключ К разумению сознательного пути Он взглянул на веру Она не шевелилась в своей молитве И не сводила глаз с креста Бедная С грустью думал он Вышел и сел на паперт Не веры Она молча подала ему руку Они пошли с горы Вы были в церкви? Спросила она Да, был, отвечал он Они тихо сошли с горы по деревне И по большой луговине к саду Вера, склоня голову Он, думая об обещанном объяснении И ожидая его Теперь желание выйти Из омота неизвестности Для себя И мы объяснением Конец собственной пытки Отступила на второй план Он чувствовал, что на нем Одном лежал долг Стать подлиннее Осветить ее путь Помочь распутать ей самой Какой-то роковой узел Или перешагнуть пропасть И отдать ей, если нужно Всю свою опытность Ум, сердце, всю силу Она и сама звала его за этим В половину утром созналась И если не созналась вполне То, конечно, от свойственной ей Осторожности И, может быть, еще остаток гордости Мешал ей признать Себя побежденной Он рад броситься ей на помощь Но не знает ничего И даже не имеет права Разделить ни с кем Своих опасений Но если б даже она И возвратила ему его слово Поверил бабушке все свои догадки И подозрения на счет веры Повело ли бы это К желаемому исходу Едвали Вся практическая, но устаревшая Мудрость бабушки разбилась бы Об упрямство веры Ум, который был смелее Воля живее, чем у Татьяны Марковны и при том Вера развитая Ей по плечу современные понятия Пробивающиеся в общественное Сознание очевидно она Черпнула где-то других идей Даже знаний и стала Неизмеримо выше круга Где жила Как не старалась она таиться Но по временам проговаривалась Каким-нибудь нечаянно брошенным словом Именем авторитета в той или другой Сфере знания И язык изменяет ей на каждом шагу Самый образ проявления Самоволия, мысли и чувства Все, что так неожиданно Дело его при первой встрече с ней Весь склад ума, наконец характер Все давало ей такой Перевес над бабушкой Что из усилия Татьяны Марковны Выручить веру Из какой-нибудь беды Не вышло бы ровно ничего Бабушка могла предостеречь веру От какой-нибудь практической крупной ошибки Защитить ее от болезни От грубой обиды Вырвать с опасностью собственной жизни Из огня Она сделает в такой неосезаемой беде Как страсть, если она есть У веры Бабушка бесспорна Умная женщина, безошибочный Знаток и судья Крупных и общих явлений жизни Бойкая хозяйка Отлично управляет своим маленьким царством Знает людские нравы, пороки И добродетели, как они обозначены На скрижалях Моисея И в Евангелии Но едва ли Она знает ту жизнь Где игра страстей Усложняет людские отношения В такую мелкую ткань И окрашивает в такие цвета Какие и не снятся Никому в мирных деревенских затишьях Она девушка Если в молодости Любовь, страсть или что-нибудь подобное И было известно ей Так это конечно Страсть без опыта Какая-нибудь неразделенная Лохшая от неудачи под гнетом любовь Не драма любовь А лирическое чувство Разогравшееся в ней одной И в ней угасшая И погребенная Не оставившая следа И не положившая ни одного рубца На ее ясной жизни Где же ей знать Или вспомнить эту борьбу Подать другому руку Помочь обойти эту пропасть Она не вполне и поверила бы Страсти ей надо факты Выстрелы на дне обрыва И прогулки туда веры Конечно факты Но бабушка против этих фактов И могла бы принять меры То есть расставила бы домашнюю полицию С дубинами, подкараулила бы любовника И нанесла бы этим еще Новый удар вери Не пускать веру из дому Значит обречь на заключение То есть унизить, оскорбить ее Посегнув на ее свободу Татьяна Марковна поняла бы Что это морально, да и физически Невозможно Вера не вынесла бы Грубой неволи И бежала бы от бабушки Как убегала за волгу От него райского Словом нет средств Вера выросла Из круга бабушкиной Опытности и морали Думал он И та только раздражит ее И насмешит А вера потеряет и последнюю искру Доверие к ней Нет, отжил этот авторитет Он годился для Марфинки А не для независимой Умной и развитой веры Средства или ключ к ее горю Если и есть В руках самой веры Но она никому не веряет его И едва теперь только Когда силы изменяют Она обронет намек, слово И опять в испуге от ними Тес прячется Очевидно, она не в силах одна Рассечь своего гордеего узла А гордость или привычка Жить своими силами Хоть погибать, да жить ими Мешает ей высказаться Он думал все это Идучи молча Подлин ее и не зная Как вызвать ее на полную откровенность Не для себя уже теперь А для ее спасения Он решил подойти стороной Нельзя ли ему самому Угадать что-нибудь из ее ответов На некоторые прежние свои вопросы Поймать имя Остановить ее на нем И облегчить ей признание Которое самой ей сделать По-видимому было трудно Хотя и хотелось И даже обещал она сделать Да не может Надо помочь ей хитростью Она теперь расстроена Он вспомнил, как напрасно добивался Он от нее Источника ее развития Расспрашивая о ее воспитании О том, кто мог иметь на нее влияние Откуда она почерпнула Этот смелый и свободный образ мыслей Некоторые знания Уверенность в себе самобладания Не у француженки же В пансионе Кто был ее руководителем С обеседником, когда кругом Никого нет К признанию Послушай Вера, я хотел у тебя кое-что спросить Начал он равнодушным голосом Сегодня Леонтий упомянул Что ты читала книги в моей библиотеке А ты никогда ни слова мне о них не говорила Правда это? Да, некоторые читала С кем ты читала? С Козловым? Иные, да Он объяснял мне содержание некоторых писателей Других я читала одна Или со священником мужем Наташи Какие же книги ты читала со священником? Теперь я не помню Святых отцов, например Он нам с Наташей объяснял И я многим ему обязанно Спинозу читали с ним, Вольтера Райский засмеялся Чему вы смеетесь? Спросила она, какой переход от Святых отцов К спинозе и Вольтеру Там в библиотеке все энциклопедисты есть Уже ли ты их читала? Нет, куда же всех Николай Иванович читал кое-что И передавал нам с Наташей Вахо с братьей не дошли До социалистов и материалистов Дошли, слабую улыбкой сказала она Опять-таки Не мы с Наташей, а муж ее Он просил нас выписывать места Отмечал крандашом Зачем? Хотел, кажется, возражать И напечатать в журнале Не знаю В библиотеке моего отца нет этих новых книг Где же вы взяли их? С живостью спросил Райский И на вострел уха Уж не у того ли изгнанника Находящегося под присмотром полиции Которому ты помогала Помнишь, ты писала о нем Она не слушая его, шла И молчала задумчиво Вера, ты не слушаешь? Нет, я слышу Очнувшись, сказала она Где я брала книги? Тут, в городе, то у того, то у другого Волохов раздавал эти же книги Заметил он, может быть и он Я у учителей брала Учитель ли какой-нибудь Вроде м. Шарля Сверкнуло у него в уме Что же Николай Иванович говорит о спинозе И об этих всех авторах? Много, всего не припомнишь Например, добивался Райский Он говорит, что это Попытки гордых умов уйти В сторону от истины Вот как эти дорожки бегут в сторону От большой дороги и опять сливаются с ней же Еще что? Еще? Что еще? Теперь забыла Говорит, что все эти Попытки служат истине Очищают ее как огнем Что это неизбежная борьба Без которой победа и царство истины Не было бы прочно И мало ли что он еще говорил А где истина? Он не отвечал на этот пилатов вопрос Вон там! Сказал она, указывая назад на церковь Где мы сейчас были? Я это до него знала Что он прав? Спросил он, стараясь хоть мельком Заглянуть ей в душу Я не думаю, а веришь, что он прав А вы? Повернувшись к нему, спросила она С живостью Он утвердительно наклонил голову Зачем же меня спрашиваете? Есть неверующий, я хотел знать Твоё мнение Я в этом, кажется, не скрывалась от вас Вы часто видите мою молитву Да, но я желал бы слышать её Тихо сказала она А я думал о своей тревоге Об этой буре Да, в этом И моя тревога, и моя буря Шептала она Он не слыхал Проходя мимо часовни Она на минуту остановилась перед ней Там было темно Она с медленным, затаённым сдохом Пошла дальше, к саду И шла всё тише и тише Дойдя до старого дома Знаком головы подозвола к себе Райского Послушайте, что я вам скажу Тихо и нерешительно сказала она Как будто, преодолевая себя Говори, Вера Вы сказали? Ещё тише начала она Что самое верное средство против Бури Это не ходить туда Она показала к обрыву Да, вернее этого нет Я хотела просить вас Она остановилась, держа его за борт пальто Я жду, Вера Шепталон с лёгкой дрожью нетерпения И может быть тяжёлого предчувствия Вчера я ждал только для себя Чтобы унять боль Теперь я жду для тебя Чтобы помочь тебе Или снести твою ношу Или распутать какой-то трудный узел Может быть спасти тебя Да, помогите Сказала она, отирая Платком, выступившие слёзы Я так слаба Нездорого Сил у меня нет Не поможет ли лучше меня бабушка Откройся ей, Вера, она женщина И твоё горе может быть знакома ей Вера, зажав глаза Платком, отрицательно покачала Головой Нет, она не такая Она ничего этого не знала Что же я могу сделать? Скажи всё Не спрашивайте меня, брат Я не могу сказать всего Сказала бы всё и бабушке, и вам И скажу когда-нибудь Когда пройдёт А теперь пока не могу Как же я могу помочь, когда не знаю Ни твоего горя, ни опасности Откройся мне И тогда простой анализ чужого ума Разъяснит тебе твои сомнения Удалит, может быть, затруднение Выведет на дорогу Иногда довольно взглянуть Ясно и трезво на своё положение И уже от одного сознания Повторится легче Ты сама не можешь Дай мне взглянуть со стороны Ты знаешь, два ума лучше одного Никакие умы, никакой анализ Не выведут на дорогу Следовательно, и говорить бесполезно Почти с отчаянием Сказала она Как же я могу помочь тебе? Она близко глядела ему в глаза Глазами полными слёз Не покидайте меня Не теряйте из вида Если услышите Выстрел оттуда Она показала на обрыв Будьте подля меня Не пускайте меня Заприти, если нужно Удержите силой Вот до чего я дошла С ужасом сама прошептала она Загинув голову назад В отчаянии Как будто удерживала стон И вдруг выпрямилась Потом тихо начала опять Я же мне самой Вот всё, что вы можете сделать для меня За этим я удержала вас Я жалкая эгоистка Не дала вам уехать Я чувствовала, что слабею У меня никого нет Бабушка не поняла бы Вы один Простите меня Ты хорошо сделала С жаром сказал он Ради бог располагай мною Я теперь всё понял Высочно всегда здесь остаться Лишь бы ты успокоилась Нет, через неделю выстрелы Прекратятся навсегда Прибавила она, отирая платком слёзы Она сжала обе его руки И не оглядываясь, ушла к себе Взбираясь на крыльцо Тихо, неровными шагами Держась, заперила Конец 9 главы 4 части