 Иван Тургенев, дворянское гнездо, главы 28 и 29. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. 28. На следующее утро за чаем Лемп попросил Лаврецкого дать ему лошадей для того, чтобы возвратиться в город. «Мне пора приняться за дело, то есть за уроки», заметил старик, «а то я здесь только даром время теряю». Лаврецкий не сразу отвечал ему, он казался рассеянным. «Хорошо», сказал он наконец, «я с вами сам поеду». Без помощи слуги, крехтя и сердясь, уложил Лемп свой небольшой чемодан и зарвал из жог несколько листов нотной бумаги. Подрыл лошадей, выходя из кабинета Лаврецкий положил в карман вчерашние номер газеты. Во всё время дороги и Лемп и Лаврецкий мало говорили друг с другом, каждого из них занимали собственные мысли и каждый был рад, что другой его не беспокоит. И расстались они довольно сухо, что впрочем часто случается между приятелями на Руси. Лаврецкий подвёз старика к его домику, тот вылез, достал свой чемодан и, не протягивая своему приятелю руки, он держал чемодан обеими руками перед грудью. Не глядя даже на него, сказал ему по-русски «Прощайтесь». Прощайте, повторил Лаврецкий и велел кучер уехать к себе на квартиру, он нанимал на всякий случай квартиру в городе О. Написавши несколько писем и наскоро пообедов, Лаврецкий отправился к Калитинам, он застал у них гостиной одного паншена, который объявил ему, что Марья Дмитриевна сейчас выйдет и тот час с самой радушной любезностью вступил с ним в разговор. До того дня паншен обращался с Лаврецким не то, чтобы с высока, а с нисходительно, но Лиза рассказывая паншену свою вчерашнюю поездку, отозвалась о Лаврецком как о прекрасном и умном человеке, это бы было довольное, следовало завоевать прекрасного человека. Паншен начал с комплиментов в Лаврецкому, с описания восторга, с которым по его словам, все семейство Марьи Дмитриевны отзывалось о Васильевском, и потом по обыкновению своему ловко, перейдя к самому себе, начал говорить о своих занятиях, о воззрениях своих на жизнь, на свет и на службу, сказал слово два о будучности России, о том, как следует губернаторов в руках держать. Тут же весело подтрунил над самим собой и прибавил, что, между прочим, ему в Петербурге поручили депопиляя резе о людей дикодаства. Он говорил довольно долго, с небрежной самоуверенностью разрешая все затруднения и, как фокусник шарами, играя самыми важными административными и политическими вопросами. Выражение «вот, что бы я сделал, если бы я был правительством! Вы, как умный человек, тотчас со мной согласитесь!» не сходили у него с языка. Лаврицкий холодно слушал раздлагольствование Паншена, не нравился ему этот красивый, умный и непринужденный изящный молодой человек, с своей светлой, улыбкой, вежливым голосом и пытливыми глазами. Паншен скоро догадался, с свойственным ему быстрым пониманием ощущений другого, что не доставляет особенного удовольствия своему собеседнику и под благовидным предлогом скрылся, решив про себя, что Лаврицкий может быть и прекрасный человек, но не симпатичный, эггэй, и ансоу несколько смешной. Марья Дмитриевна появилась в сопровождении Гидионовского, потом пришла Марфа Тимофеевна с Лизой, за ними пришли остальные домочатцы, потом приехала и любительница музыки Белли Ницена, маленькая, худенькая дама с почти ребяческим усталым и красивым личиком, в шумящем черном платье, с пёстрым веером и толстыми золотыми браслетами. Приехала муж ее краснощекий, пухлый человек, с большими ногами и руками, с белыми ресницами и неподвижной улыбкой на толстых кубах, в гостях жена никогда с ним не говорила, а дома в минуты нежности называла его своим поросеночком. Паншин вернулся, очень стало людно и шумно в комнатах. Лаврецкому такое множество народа было не по-нутру, особенно сердило его Белли Ницена, которая то и дело глядела на него в Лорнетт. Он бы точас ушел, если б не Лиза, ему хотелось сказать ей два слова наедине, но он долго не мог улучить удобное мгновение и довольствовался тем, что стайной радостью следил за ней узором, никогда ее лицо не казалось ему благородней и милей. Она много выигрывала от близости Белли Ниценной. Та беспрестанно двигалась на стуле, поводилась своими узкими плечиками, смеялась изнеженным смехом и то щурилась, то вдруг широко раскрывала глаза. Лиза сидела смирно, глядела прямо и вовсе не смеялась. Хозяйка села играть в карты с Марфой Тимофеевной, Белли Ниценом и Гидионовским, который играл очень медленно, беспрестанно ошибался, моргал глазами и утирал лицо платком. Паншен принял меланхолический вид, выражался кратко, многозначительно и печально, не дать, не взять, не высказавшийся художник. Но, несмотря на просьбу Белли Ниценной, которая очень с ним кокетничала, не соглашался спеть свой романс, лаврецкий его стеснял. Федор Иванович тоже говорил мало, особенное выражение его лица поразила Лизу, как только он вошел в комнату. Она точно почувствовала, что он имеет сообщить ей что-то, но сама не зная почему, боялась расспросить его. Наконец, переходя в зал, наливать чай, она невольно поворотила голову в его сторону, он точно спошел вслед за ней. «Что с вами?», промолвила она, ставя чайник на самовар. «А, разве вы что, заметили?», проговорил он, «вы сегодня не такой, каким я вас видел до сих пор.» Лаврецкий наклонился над столом, «я хотел», начал он. Передать вам одно известие, но теперь невозможно. Впрочем, прочитите вот, что отмечено карандашом в этом филье Тони. Прибавил он, подавая ей номер взятого с собой журнала. Прошу хранить это в тайне, я зайду завтра утром». Лиза изумилась. Паншен показался на пороге двери, она положила журнал к себе в карман. «Читали вы Абермана, Лиза Вета Михайловна?», задумчиво спросил ее Паншен. Лиза отвечала ему вскользь и пошла из зала наверх. Лаврецкий вернулся в гостиную и приблизился к горному столу. Марфа Тимофеевна, распустив ленты чепца и покраснев, начала ему жаловаться на своего партнера Гидионовского, который по ее словам «ступить не умел». «Видно в карты играть», говорила она, «не то, что выдумки сочинять», тот продолжал моргать глазами и утираться. Лиза пришла в гостиную и села в угол. Лаврецкий посмотрел на нее, она на него посмотрела, и обоим стало почти жутко. Он прочел недоумение и какой-то тайный упрек на ее лице. Поговорить с ней, как бы ему хотелось, он не мог оставаться в одной комнате с нею, гостем в числе других гостей было тяжело, он решил с уйти. Прощая с нею, он успел повторить, что придет завтра и прибавил, что надеется на ее дружбу. «Приходите», отвечала она с тем же недоумением на лице. Паншина живился, поуходил Лаврецкого, он начал давать Совета Гидионовскому, насмешливая любезничал с Беленицыной и наконец спел свой романс, но с Лизой он говорил и глядел на нее по-прежнему, значительно и немного печально. А Лаврецкий опять не спал всю ночь, ему не было грустно, он не волновался, он затих весь, но он не мог спать. Он даже не вспоминал прошедшего времени, он просто глядел в свою жизнь, сердце его билость тяжело и ровно, часы летели, он и не думал о сне, по временам только всплывало у него в голове мысль, да это неправда, это все здорово, и он останавливался, паникал головою и снова принимался глядеть в свою жизнь. 29 Мария Дмитриевна не слишком ласково приняла Лаврецкого, когда он явился к ней на следующий день. «Виш, повадился», подумала она, он ей сам по себе не очень нравился, да и паншен, под влиянием которого она находилась, весьма коварно и небрежно похвалил его накануне, так как она не считала его гостем и не полагала нужным занимать родственника, почти домашнего человека, то и полчаса не прошло, как он уже шел с Лизой в саду по аллеи, леночка и шурочка бегали в нескольких шагах от них по цветняку. Лиза была спокойна по обыкновению, но более обыкновенного бледна, она достала из кармана и протянула Лаврецкому мелко сложенную лист журнала. «Это ужасно», промолвала она, Лаврецкий ничего не отвечал. «Да, может быть это еще и неправда», прибавила Лиза. «От того я и просил вас не говорить об этом никому, Лиза прошла с ним много. Скажите, начала она, вы не огорчены, не сколько? Я сам не знаю, что я чувствую», отвечал Лаврецкий. «Но ведь вы ее любили прежде?» Любил. «Очень?» «Очень». «И не огорчены ее смертью?» Она не теперь для меня умерла. «Это грешно, что вы говорите, не сердитесь на меня, вы меня назвали своим другом, друг все может говорить, мне право, даже страшно, вчера у вас такое нехорошее было лицо, помните недавно, как вы жаловались на нее, а ее уже тогда, может быть, на свете не было? Это страшно, точно это вам в наказание послано?» Лаврецкий горько усмехнулся. «Вы думаете? По крайней мере я теперь свободен, Лиза слегка вздрогнула.» «Полноте не говорите так, на что вам ваша свобода? Вам не об этом теперь надо думать, а о прощении?» «Я давно ее простил, перебил Лаврецкий и махнул рукой.» «Нет, не то», возразила Лиза и покраснела. «Вы не так меня поняли, вы должны позаботиться о том, чтобы вас простили?» «Кому меня прощать? Кому? Богу! Кто же может нас простить, кроме Бога?» Лаврецкий схватил ее за руку. «Ах, Лизавета Михайловна, поверьте, воскликнул он, я и так довольно был наказан. Я уже все искупил, поверьте. «Это вы не можете знать», проговорила Лиза в полголоса. «Вы забыли, еще недавно, вот когда вы со мной говорили, вы не хотели ее прощать?» Оба молча прошлись по аллеи. «А что же ваша дочь?» спросила вдруг Лиза и остановилась. Лаврецкий встрепенулся. «О, не беспокойтесь, я уже послал письма во все места. Будущность моей дочери, как вы ее, как вы говорите, обеспечена, не беспокойтесь», Лиза печально улыбнулась. «Но вы правы», продолжал Лаврецкий, «что мне делать с моей свободой? На что мне она?» «Когда вы получили этот журнал?» промолвила Лиза, не отвечая на его вопрос. «На другой день после вашего посещения. И неужели, неужели вы даже не заплакали?» «Нет, я был поражен, но откуда было взяться слезам, плакать о прошедшем, да ведь оно у меня все выжжено. Самый поступок ее не разрушил моё счастье, а доказал мне только, что его вовсе никогда не бывало. О чем же тут было плакать? Впрочем, кто знает. Я, может быть, был бы более огорчен, если бы я получила это известие двумя неделями раньше. «Двумя неделями?» — возразила Лиза. «Да что ж такое случилось в эти две недели?» Лаврецкий ничего не отвечал, а Лиза вдруг покраснела еще пуще прежнего. «Да, да, вы угадали!» — подхватил внезапно Лаврецкий. «В течение этих двух недель я узнал, что значит чистая женская душа, и моё прошедшее еще больше от меня отодвинулось. Лиза смутилась и тихонько пошла в цведник к леночке и шурачке. «А я доволен тем, что показал вам этот журнал», говорил Лаврецкий, идя за нею следом. «Я уже привык ничего не скрывать от вас, и надеюсь, что и вы отплатите мне таким же доверием. «Вы думаете?» — промолвала Лиза и остановилась. «В таком случае я бы должна была…» — «Да нет, это невозможно. «Что такое? Говорите, говорите!» — «Право, мне кажется, я не должна, а впрочем…» — прибавила Лиза и с улыбкой оборотилась к Лаврецкому. «Что за откровенность в половину? Знаете ли, я получила сегодня письмо…» — от Паншина? «Да, от него. Почему вы знаете?» — Он просит ваши руки? «Да». — произнесла Лиза и прямо и серьезно посмотрела Лаврецкому в глаза. Лаврецкий в свою очередь серьезно посмотрел на Лизу. «Ну и… что же вы ему отвечали?» — проговорил он наконец. «Я не знаю, что отвечать…» — возразила Лиза и опустила сложенные руки. «Как? Ведь вы его любите? — Да, он мне нравится, он кажется хороший человек. Вы тоже самая, и в тех же самых выражениях сказали мне четвертого дня. Я желаю знать любители вы его, тем сильным, страстным чувством, которое мы привыкли называть любовью. Как вы понимаете, нет. Вы в него не влюблены? — Нет. Да разве это нужно? — Как? — Маменький он нравится, — продолжала Лиза. Он добрый. Я ничего против него не имею. — Однако вы колеблетесь? — Да, и может быть, вы ваше слова тому причиной. — Помните, что вы третьего дня говорили? — Ну, это слабость. — О, детям её, — воскликнул вдруг Лаврецкий, и голос его задражал. — Не мудрствуете, Лукавы, не называйте слабостью крик вашего сердца, которое не хочет отдаться без любви. Не берите на себя такой страшной ответственности перед тем человеком, которого вы не любите и которому хотите принадлежать. — Я слушаюсь, я ничего не беру на себя, — произнесла был Лиза. — Слушайтесь вашего сердца. — Оно одно вам скажет правду, — перебил ее Лаврецкий. — Опыт, рассудок, — все это прах и суета. Не отнимайте у себя лучшего единственного счастья на земле. — Вы ли это говорите, Фёдор Иванович? Вы сами женились в любви, и были ли вы счастливы? — Лаврецкий всплеснул руками. — Ах, не говорите обо мне. Вы и понять не можете всего того, что молодой, кушенный, безобразно воспитанный мальчик может принять за любовь. — Да и, наконец, к чему клеветать на себя? Я сейчас вам говорил, что я не знал счастья. — Нет, я был счастлив, — мне кажется, Фёдор Иванович. — произнесла понизив голос Лиза. Когда она не соглашалась с своим собеседником, она всегда понижала голос, притом она чувствовала большое волнение. — Счастья на земле зависит не от нас. От нас, поверьте мне, он схватил её за обе руки. Лиза побледнела и почти с испугом, но внимательно глядела на него. Лишь бы мы не портили сами своей жизни. Длинных людей, брак по любви, может быть несчастим, но не для вас, с вашим спокойным нравом, с вашей ясной душой. — Умоляю вас, не выходите замуж без любви, по чувству долго, а отречения, что ли. Это тоже без верия, тот же расчёт и ещё худший. — Поверьте мне, я имею право это говорить, я дорого заплатил за это право. И если ваш Бог в этом гнамене Лаврецкий заметил, что Леночка и Шурочка стояли под лилизой и с немым изумлением уставились на него, он выпустил Лизину руки, торопливо проговорил — извините меня, пожалуйста, и направился к дому. — Об одном только прошу, я вас промолвил он, возвращаясь к Лизе. — Не решайтесь тот час, подождите, подумайте о том, что я вам сказал, если бы даже вы не поверили мне, если бы вы решились на брак по рассудку, и в таком случае не за господина Паншна вам выходить, он не может быть вашим мужем. — Неправда ли вы обещаете меня не спешить? Лиза хотела ответить Лаврецкому, и ни слова не вымолвила, ни от того, что она решилась спешить, но от того, что сердце у нее слишком сильно билось, и чувство, похожее на страх, захватило дыхание. Конец глав двадцать восьмой и двадцать девятой. Иван Тургенев — дворянское гнездо, главы с тридцатой по тридцать вторую. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. — Тридцать. Уходя от колетиных, Лаврецкий встретился с Паншеном. Они холодно поклонились друг другу. Лаврецкий пришел к себе на квартиру и заперся. Он испытывал ощущения, едва ли когда-нибудь им испытанные. Давно ли находился он в состоянии мирного оцепенения? Давно ли чувствовал себя, как он выражался на самом дне реки? Что же изменило его положение, что вынесло его наружу на поверхность? Самое обыкновенное, неизбежное, хотя всегда неожиданная случайность, смерть? Да, но он не столько думал о смерти жены, о своей свободе, сколько о том, какой ответ даст Паншену Лиза. Он чувствовал, что в течение трех последних дней он стал глядеть на нее другими глазами. Он вспоминал, как возвращаясь домой и думая о ней в тишине ночи, он говорил самому себе «если бы». Это «если бы», отнесенное им к прошедшему к невозможному сбылось, хоть и не так, как он полагал, но одной его свободы было мало. Она послушается матери, думал он, она выйдет за Паншена, но если даже она ему откажет, не все ли равно для меня? Проходя перед зеркалом, он мельком взглянул на свое лицо и пожал плечами. День пронесся быстро в этих размышлениях настал вечер. Лаврецкий отправился к Калитинам. Он шел поспешно, но к дому их приблизился за медленными шагами. Перед крыльцом стояли дрожки Паншена. «Ну», подумал Лаврецкий, «не буду эгоистом», и вошел в дом. В доме он никого не встретил и в гостиной было тихо. Он отворил дверь и увидел Марию Дмитриевну, играющую в пикет с Паншеном. Паншен молча ему поклонился, а хозяйка дома воскликнула «вот неожиданно», и слегка нахмурила брови. Лаврецкий подстел к ней и стал глядеть ей в карты. «Вы разве умеете в пикет?», спросила она его с какой-то скрытой досадой, и тут же объявила, что разнеслась. Паншен щел 90 и начал учитиво и спокойно брать взятки с строгим и достойным выражением на лице. Так должны играть дипломаты. Вероятно, так и он играл в Петербурге с каким-нибудь сильным сановником, которому желал внушить выгодное мнение о своей солидности и зрелости. «101, 102, черви 103», мерно раздавался его голос, и Лаврецкий не мог понять, чем он звучал у коризной или самодовольствием. «Можно видеть Марфу Тимофеевну», спросил он, замечая, что Паншен еще с большим достоинством принимался тасовать карты, художника в нем уже не замечала сетейни. «Я думаю, можно, она у себя наверху», – отвечала Марья Дмитриевна. «Осведомьтесь», – Лаврецкий отправился наверх, и Марфу Тимофеевну он застал за картами, она играла в дурачки с Настасией Карповной. Розка залаяла на него, но обе старушки приветливо его приняли, особенно Марфу Тимофеевну оказалась в духе. «А, Федя, милости просим», – промолвила она, «садись мой батюшка, а мы сейчас доиграем, хочешь в аренге журочка достанем у банку с клубникой? Не хочешь? Ну так сиди так, а курить не курей, не могу я-то обочище башу терпеть, да и матрос от него чихает», – Лаврецкий поспешил объявить, что вовсе не желает курить. «Был ты внизу», – продолжала старушка, «кого там видел? Паншен все там торчит, а Лизу видел, нет? Она сюда хотела прийти, а да вот и она, легка на помине». Лиза вошла в комнату и увидев Лаврецкого покраснела. «Я к вам на минутку, Марфа Тимофеевна», – начала была она. «Зачем на минутку», – возразила старушка, «что это вы все молодые девки за непоседы, за такие, ты видишь у меня гость, покалякай с ним, займи его». Лиза присела на край стула, подняла глаза на Лаврецкого и почувствовала, что ей нельзя было не дать ему знать, чем кончилось ее свидание с Паншеном, но как это сделать. Ей и стыдно было и неловко. Давно ли она познакомилась с этим человеком, который и в церковь редко ходит, и так равнодушно переносит кончину жены, и вот уже она сообщает ему свои тайны. Правда он принимает в ней участие, она сама верит ему и чувствует к нему увлечение, но все-таки ей стыдно стало, точно чужой вошел в ее девическую чистую комнату. Марфа Тимофеевна пришла ей на помощь. «Ведь если ты его занимать не будешь», – заговорила она, «кто ж его бедненького займет? Я для него слишком стара, он для меня слишком умен, а для Настасьи Карпомный он слишком стар, ей все молоденьких подавай. Чем же я могу занять, Фёдор Ивановича», – промол было Лиза, «если он хочет, я лучше ему что-нибудь на фортопиано сыграю», прибавил она нелешительно, «И прекрасно, ты у меня умница», – возразила Марфа Тимофеевна. «Ступайте, мои милые, вниз, когда кончите, приходите, а я вот в дурах осталась, мне обидно, я отыграться хочу». Лиза встала, Лаврецкий пошел за ней, спуская из слесницы Лиза остановилась. Правду говорят, начала она, что сердце людское исполнено противоречий, ваш пример должен был испугать меня, сделать меня недоверчивой к бракам по любви, а я «вы отказали ему», – перебил Лаврецкий, «Нет, ну и не согласилась, я ему все сказала, все, что я чувствовала и просила его подождать». «Довольны вы?» прибавила она с быстрой улыбкой и слегка трогая пиила рукой, сбежала с лестницы. «Что мне сыграть вам?» спросила она, поднимая крышку фортопиано, «Что хотите?», отвечал Лаврецкий и сел так, что мог смотреть на нее. Лиза начала играть и долго не отводила глаз от своих пальцев, она взглянула наконец на Лаврецкого и остановилась, так чудно и странно показалось ей его лицо. «Что с вами?» спросила она, «Ничего, возразил он, мне очень хорошо, я рад за вас, я рад вас видеть, продолжайте, мне кажется», говорила Лиза несколько мгновений спустя. «Если бы он точно меня любил, он бы не написал этого письма, он должен был бы чувствовать, что я не могу отвечать ему теперь». «Это не важно», промолвал Лаврецкий, «важно то, что вы его не любите». «Перестаньте, что это за разговор, мы не все мерещатся, ваша покойная жена, и вы мне страшны?» «Неправда ли, Вальдемара, как мило играет моя Лизет?» говорила в то же время Марья Дмитриевна Паншину. «Да», отвечал Паншин, «очень мило». Марья Дмитриевна с нежностью посмотрела на молодого своего партнера, но тот принял еще более важный и озабоченный вид и объявил 14 королей. 31 Лаврецкий не был молодым человеком, он не мог долго обманываться насчет чувства внушенного ему Лизой, он окончательно в тот же день убедился в том, что полюбил ее. Немного радости принесло ему это убеждение. «Неужели», подумал он, «мне в 35 лет нечего другого делать, как опять отдать свою душу в руки женщины. Но Лиза не чета той, она бы не потребовала от меня постыдных жертв. Она не отвлекла бы меня от моих занятий. Она бы сама воодушевила меня на честный, строгий труд, и мы пошли бы оба вперед к прекрасной цели. Да», кончила он свои размышления, «все это хорошо, но худо то, что она вовсе не захочет пойти со мной. Недаром она сказала мне, что я ей страшен. Зато и панчан она не любит, слабое утешение». Лавредский поехал в Васильевское, но и четырех дней там не выжил, так ему показалось скучно. Его томило также ожидание, известие, сообщенное господинам Жулим, требовало подтверждения, а он не получал никаких писем. Он вернулся в город и просидел вечер у калитиных. Ему легко было заметить, что Марья Дмитриевна была против него, восстановлена, но ему удалось несколько умилостивить ее, проиграв ей рублей 15 в пикет, и он провел около получаса почти наедине с Лизой, несмотря на то, что мать ей еще накануне советовала не быть слишком фамильярной с человеком, «к и а он сыгран редикиль». Он нашел в ней перемену, она стала как будто задумчивее, попеняла ему за его отсутствие и спросила его «не пойдет ли он на другой день кобедни». На другой день было воскресенье. «Ступайте», сказала она прежде, чем он успел ответить, «мы вместе помолимся за упоко ее души». Потом она прибавила, что не знает как ей быть, не знает имеет ли она право заставлять Паншина далее ждать ее решения. «Почему же?» спросил Лаврецкий. «Потому», сказала она, «что я уже теперь начинаю подозревать, какое будет это решение?» Она объявила, что голова у ней болит и ушла к себе наверх, не решительно протянув Лаврецкому кончики пальцев. На другой день Лаврецкий отправился к обедни. Лиза уже была в церкви, когда он пришел, она заметила его, хотя не обернулась к нему. Она усердно молилась, тихо светились ее глаза, тихо склонялась и поднималась ее голова. Он почувствовал, что она молилась из-за него, и чудное умиление наполнило его душу. Ему было и хорошо, и немного совестно. Чин настоявший народ, родные лица, согласная пенья, запах ладану, длинные косые лучи от окон, самая темнота, стен и сводов, все говорило его сердцу. Давно не был он в церкви, давно не обращался к Богу. Он и теперь не произнес никаких молитвенных слов. Он без слов даже не молился. Но хотя на мгновение, если не телом, то всем с помыслом своим повергнулся ниц и преник смиренных земле. Вспомнилось ему, как в детстве он всякий раз в церкви до тех пор молился, пока не ощущал у себя на лбу как быть чьего-то свежего прикосновения. Это, думал он тогда, ангел-хранитель принимает меня, кладет на меня печать из брания. Он взглянул на Лизу, ты меня сюда привела. Подумал он, коснись же меня, коснись моей души. Она все так же тихо молилась, лицо ее показалось ему радостным, и он умелился вновь, он попросил другой душе покоя своей прощения. Они встретились на паперте, она приветствовал его с веселой и ласковой важностью. Солнце ярко освещало молодую траву на церковном дворе пестрые платья и плотки женщин. Колокола соседних церквей гудели в вышине, воробьи чирикали по заборам. Лаврецкий стоял с непокрытой головой и улыбался, лёгкий ветерок вздымал его волосы и концы лент лезенной шляпы. Он посадил Лизу и бывшую с ней леночку в карету, раздал все свои деньги нищем и тихонько побрёл домой. 32 Настали трудные дни для Фёдора Ивановича. Он находился в постоянной лихорадке. Каждое утро отправлялся он на почту, с волнением распечатывал письма, журналы и нигде не находил ничего, чтобы могло подтвердить или опровернуть роковой слух. Иногда он сам себе становился гадок. «Что это я?» думал он, «жду, как ворон крови, верный вестия смерти жены. К калитинам он ходил каждый день, но и там ему не становилось легче хозяйка явно дулась на него, принимала его из снисхождения. Паньшин обращался с ним приувеличенно-вежливо, лемну пустил на себя мизантропию и едва кланился ему, а главное Лиза как будто его избегала. Когда же ей случалось остаться с ним наедине, в ней вместо прежней доверчивости проявлялось замешательство. Она не знала, что сказать ему, и он сам чувствовал смущение. Лиза в несколько дней стала не та, какой он ее знал. В ее движениях, голосе, в самом смехе замечалась тайная тревога, небывалая прежде неровность. Марья Дмитриевна как истая эгоистка ничего не подозревала, но Марфа Тимофеевна начинала присматривать за своей любимицей. Лавредский не раз упрекнул себя в том, что показал Лизе, полученный им номер журнала. Он не мог не сознаться, что в его душевном состоянии было что-то возмутительное для чистого чувства. Он полагал так же, что перемена в Лизе происходила от ее борьбы с самой собою, от ее сомнений. Какой ответ дать Паншину? Однажды она принесла ему книгу, Роман Вальтер Скотта, который она сама у него спросила. «Вы прочли эту книгу?» проговорил он. «Нет, мне теперь не до книг. Отвечала она и хотела уйти. Постойте на минуту, я с вами так давно не был наедине. Вы словно меня боитесь? Да. От чего же? Помилуйте? Не знаю. Лавредский помолчал. Скажите, начал он, вы еще не решились? Что вы хотите сказать? Промолвила она, не поднимая глаз. Вы понимаете меня, Лиза вдруг вспыхнула. Не спрашивайте меня ни о чем, произнесла она с живостью. Я ничего не знаю, я сама себя не знаю. И она тот, что же удалилась. На следующий день Лавредский приехал к калитинам после обеда и застал у них все приготовления ковсеночной. В углу столовой, на четырехугольном столе, покрытым чистой скатертью, уже находились прислоненные к стене небольшие образа в золотых окладах, с маленькими тусклыми алмазами на венчиках. Старый слуга, в сером фраке и башмаках, прошел не спешая ни с туча каблуками через всю комнату, поставил две восковые свечи в тонких подсвешниках перед образами, перекрестился, поклонился и тихо вышел. Неосвященная гостинная была пуста. Лавредский походил по столовой, спросил не именинница ли кто. Ему отвечали шепотам, что нет, а что все ночную заказали по желанию Лизавета Михайловны Домарфы Тимофеевны, что хотели было чудотворную икону поднять, но что она уехала за тридцать верст к хбольному. Скоро прибыл вместе с дечками и священник, человек уже не молодой, с большой лысиной и громко кашлянул впередней, дамы Точа с вереницей потянулись из кабинета и подошли к нему под благословение. Лавредский молча им поклонился и они ему поклонились молча. Священник постоял немного, еще раз откашлянулся и спросил в полголосы басом. «Преступать, прикажете, приступите, бачка», возразила Мария Дмитриевна. Он начал облочаться, дечок в стихаре под обастросно попросил уголька запахло ладаном. Из передней вышли горничные и лакеи и остановились сплошной кучкой перед дверями. Роска, никогда не сходившая сверху, вдруг появилась в столовой, ее стали выгонять, она испугалась, завертелась и села. Лакей подхватил ее и унес. Всеночное началось. Лавредский прижался в уголок, ощущения его были странны, почти грустны. Он сам не мог хорошенько разобрать, что он чувствовал. Мария Дмитриевна стояла впереди всех перед креслами, она крестилась изнеженно-небрежно, побарски, то оглядывалась, то вдруг поднимала взорок вверху, она скучала. Марфатимофеевна казалась озабоченной. Настася Карповна клала земные поклоны и вставала с каким-то скромным и мягким шумом. Лиза, как стала, так и не двигалась с места и не шевелилась. По сосредоточенному выражению ее лица можно было догадаться, что она пристально и горячо молилась. Прикладываясь к кресту по окончании всеночной, она также поцеловала большую красную руку священника. Марья Дмитриевна пригласила его откушать чаю, он снял и петрахель, принял несколько светский вид и вместе с дамами перешел в гостиную. Начался разговор, не слишком оживленный. Священник выпил четыре чашки, беспрестанно, отирая платком свою лысину, рассказал, между прочим, что купец Овошников пожертвовал 700 рублей на по золоту церковного кумпала и сообщил верное средство против веснушек. Лаврецкий подсел было к лизе, но она держалась строго, почти сурово и ни разу не взглянула на него. Она как будто с намерением его не замечала, какая-то холодная, важная восторжность нашла на нее. Лаврецкому почему-то все хотелось улыбнуться и сказать что-нибудь забавное, но на сердце у него было смущение и он ушел, наконец, тайно недоумевая. Он чувствовал, что-то было в лизе, куда он проникнуть не мог. В другой раз Лаврецкий сидя в гостиной и слушая вкрачевые, но тяжелые разглогольства Нелгидионовского, внезапно, сам не знаю почему, обратился и уловил глубокий внимательный, вопросительный взгляд в глазах лизы. Он был устремлен на него этот загадочный взгляд. Лаврецкий целую ночь потом о нем думал, он любил никак мальчик, не к лицу ему было вздыхать и томиться, да и сама лиза не такого рода чувства возбуждала, но любовь на всякий возраст имеет свои страдания, и он испытал их вполне. Конец глав с тридцатой по тридцатой. Иван Тургенев, дворянское гнездо, главы тридцать третья и тридцать четвертое. Это звукозапись «Либревокс» является общественным достоянием. 33 Однажды Лаврецкий по обыкновению своему сидел уколитенных. После томительного жаркого дня наступил такой прекрасный вечер, что Мария Дмитриевна, несмотря на свое отвращение к сквозному ветру, велела творить все окна и двери в сад и объявила, что в карта играть не станет, что в такую погоду в карта играть грех, а должна наслаждаться природой. Из гостей был один паншн. Настроенный вечером и не желая петь перед Лаврецким, но чувствуя прилив художнических ощущений, он пустился в поэзию, прочел хорошо, но слишком сознательно и с ненужными тонкостями несколько стихотворений Лермонтова, тогда Пушкин не успел еще опять войти в моду, и вдруг, как бы устыдясь своих излияний, начал по поводу известной думы укорять и упрекать новейшее поколение, причем не упустил случая изложить, как бы он все повернул по-своему, если бы власть у него была в руках. «Россия», говорил он, «отстал от Европы, нужно подогнать ее, уверяют, что мы молоды, это вздор, да и при том у нас изобретательности нет. Сам Хев признается в том, что мы даже мышеловки не выдумали. Следовательно, мы поневоле должны заимствовать у других. Мы больны», говорит Лермонтов, «я согласен с ним, но мы больны от того, что только наполовину сделали с европейцами, чем мы ушиблись, тем мы и лечиться должны для кодаства», – подумал Лаврецкий. «У нас продолжал он, лучшие головы, лемея, тет, давно в этом убедились. Все народы в сущности одинаковы, вводите только хорошее учреждение и дело с концом, пожалуй, можно принравливаться к существующему народному быту, это наше дело, дело людей», он чуть не сказал государственных служащих, «но в случае нужды не беспокойтесь, учреждения переделают самый этот быт», – Мария Дмитриевна с умелением поддакивала Паншину. «Вот какой», думала она, «умный человек у меня беседует». Лиза молчала, присланившись к окну, Лаврецкий молчал тоже, Марфа Тимофеевна, играющая в уголку в карты со своей приятельницей, ворчала себе что-то поднос. Паншин расхаживал по комнате и говорил красиво, но с тайным озлаблением, казалось, он бронил не целое поколение, а нескольких известных ему людей, в саду Калитинах, в большом кусте сирени, жил соловей, его первые вечерние звуки раздавались в промежутках красноречивой речи, первые звезды зажигались на розовом небе над неподвижными верхушками лип. Лаврецкий поднялся и начал возражать Паншину, завязался спор, Лаврецкий отстаивал молодость и самостоятельность России, отдавал себя свое поколение на жертву, но заступался за новых людей, за их убеждения и желания. Паншин возражал раздражительно и резко, объявил, что умные люди должны все переделать и занесся до того, что забыв свое камер юнкросское звание и чиновничью карьеру назвал Лаврецкого отсталым консерватором, даже намекнул, правда весьма отдаленно, на его ложное положение в обществе. Лаврецкий не рассердился, не возвысил голоса, он вспомнил, что Михалевич тоже называл его отсталом только вальтерианцем и спокойно разбил Паншина на всех пунктах. Он доказал ему невозможность скачков и надменных переделок с высоты чиновничьего самосознания, переделок неоправданных незнанием родной земли, недействительной верой в идеал, хотя бы отрицательной. Привел, например, свое собственное воспитание, требовал прежде всего признание народной правды и смирения перед нею того смирения, без которого и смелость противоужий невозможно. Не отклонился, наконец, от заслуженного, по его мнению упрека, в легкомысленной расстрате времени и сил. «Все это прекрасно!», воскликнул наконец, раздосадованный Паншин. «Вот вы вернулись в Россию, что же вы намерены делать? Пахать землю!» отвечал Лаврецкий, и стараться как можно лучше ее пахать. «Это очень похвально, бесспорно!», возразил Паншин, «И мне сказали, что вы уже большие сделали успехи по этой части, но согласитесь, что не всякий способен на такого рода занятия. «И натерпой тик!», заговорила Мария Дмитриевна. «Конечно, не может пахать! Эпуи! Вы призваны Владимир Николаевич делать все угрому!» Этого было слишком даже для Паншина, он замялся и замял разговор. Он попытался перевести его на красоту звездного неба, на музыку шуберта, все как-то не клеилось, он кончил тем, что предложил Марии Дмитриевне сыграть с ней в пикет. «Как? В такой вечер?», слабо возразила она, однако велела принести карты. Паншин с треском разорвал новую колоду, Ализа и Лаврецкий словно сговорившись оба встали и поместились возле Марфы Тимофеевны. Им сделалось вдруг так хорошо обоим, что они даже побоялись остаться вдвоем, и в то же время они почувствовали оба, что испытанное имя в последние дни смущения исчезло и не возвратится более. Старушка потрепала у краткой Лаврецкого пущеке, Лукава прищурилась и несколько раз покачала головой, приговоривая шепотом. «А, делал умник, спасибо!» Всё затихло в комнате, слышалось только слабое потрескывание восковых свечей, да иногда стук руки по столу до восклицания или счёт очков, до широкой волной вливалась в окна вместе с расистой прохладой, могучая до дерзости звонкая песнь Словья. 34 Лиза не вымолвила ни одного слова в течение спора между Лаврецким и Паншином, но внимательно следила за ним и вся была на стороне Лаврецкого. Политика её занимала очень мало, но самонадеенный тон светского чиновника, он никогда ещё так не высказывался, её отталкивал, его призрение к России её оскорбило. Лизе и в голову не приходило, что она патриотка, но ей было по душе с русскими людьми, русский склад ума её радовал, она не чинясь, по целым часам беседовалась старостой материнского имения, когда он приезжал в город и беседовалась с ним как с ровней, без всякого барского снисхождения. Лаврецкий всё это чувствовал, он бы не стал возражать одному Паншину, он говорил только для Лизы. Друг другу они ничего не сказали, даже глаза их редко встречались, но оба они поняли, что тесно сошлись в этот вечер, поняли, что и любят и не любят одно и то же. В одном только они расходились, но Лиза в тайне надеялась привести его к Богу. Они сидели возле Марфы Тимофеевны и казалось следили за её игрой, да они действительно за ней следили, а между тем у каждого из них сердце росло в груди и ничего для них не пропадало, для них пел соловей и звёзды горели и деревья тихо шептали, убаюканные и сном, и негой лето и теплом. Лаврецкий отдавался весь увлекавший его волне и радовался, но слово не выразит того, что происходило в чистой душе девушки, оно было тайной для неё самой, пусть же оно останется и для всех тайной. Никто не знает, никто не видел и не увидит никогда как призванная к жизни и расцветанию наливается и зреет зерно в лоне земли. Пробила 10 часов, Марфа Тимофеевна отправилась к себе наверх с Настасией Карповной, Лаврецкий и Лиза прошлись по комнате, остановились перед раскрытой дверью сада, взглянули в тёмную даль, потом друг на друга и улыбнулись, так кажется взялись бы они за руки, наговорились бы до сота. Они вернулись к Марии Дмитриевне и к Паншину, у которых пикет затянулся, последний король кончился наконец и хозяйка встала крехтя и охая с обложенного подушками кресла, Паншин взял шляпу, поцеловал у Марии Дмитриевны руку, заметил, что иным счастливцам теперь ничто не мешает спать или наслаждаться ночью, а ему придется до утра просидеть над глупыми бумагами, холодно рассланился с Лизой, он не ожидал, в ответ на его предложение она попросят подождать и потому дулся на неё. И удалился, Лаврецкий отправился вслед за ним, у ворот они расстались, Паншин разбудил своего кучера, толкнув его концом палки в шею, сел на дрожки и покатил. Лаврецкому не хотелось идти домой, он вышел из города в поле. Ночь была тиха и светла, хотя луны не было, Лаврецкий долго бродил по рассистой траве, узкая тропинка попалась ему, он пошел по ней. Она привела его к длинному забору, к калитке, он попытался сам не зная зачем толкнуть её, она слабо скрипнула и отворилась, словно ждала прикосновения его руки. Лаврецкий очутился в саду, сделал несколько шагов полиповой олеи и вдруг остановился в изумлении, он узнал сад калитенных, он тотчас же вошел в черное пятно тени, падавший от густого орехового куста, и долго стоял неподвижно, девясь и пожимая плечами. Это не даром, подумал он. Все было тихо кругом, со стороны дома не приносилось никакого звука, он осторожно пошел вперед, вот на повороте олеи весь дом вдруг глянул на него своим темным фасом, в двух только окнах наверху мерцал свет. У Лизы горела свеча за белым занавесом, до умарфотимофеевной спальни перед образом теплилась красным огоньком лампадка, отражаясь ровным сиянием на золоте оклада. Внизу дверь на балкон широко зевала, раскрытая настежь. Лаврецкий сел на деревянную скамейку, подперся рукою и стал глядеть на эту дверь днакну Лизы, в городе пробила полночь. В доме маленькие часики тонко прозвинили двенадцать, сторож дробно поколотил по доске. Лаврецкий ничего не думал, ничего не ждал, ему приятно было чувствовать себя вблизи Лизы, сидеть в ее саду на скамейке, где и она сидела не однажды. Свет исчез в Лизиной комнате, спокойной ночи, моя милая девушка, прошептал Лаврецкий, продолжая сидеть неподвижно и не сводя взора с потемнешего окна. Вдруг Свет появился в одном из окон нижнего этажа, перешел в другое, в третье, кто-то шел со свечкой по комнатам. Неужели Лиза не может быть? Лаврецкий приподнялся, мелькнул знакомый облик и в гостиной появилась Лиза, в белом платье, с неврасплетенными косыми по плечам, она тихонько подошла к столу, нагнулась над ним, поставила свечку и чего-то поискала. Потом обернувшись лицом к саду, она приблизилась к раскрытой двери и вся белая, легкая, стройная остановилась на пороге, трепет, пробежал по членам Лаврецкого. Лиза сорвалась едва внятно с его губ, она вздрогнула и начала всматриваться в темноту. Лиза повторил Лаврецкий громче и вышел из тени аллеей. Лиза с испугом вытянула голову и пошатнулась назад, она узнала его, он назвал ее в третий раз и протянул к ней руки. Она отделилась от двери и вступила в сад «вы», проговорила она «вы здесь? Я, я, вы слушайте меня», прошептал Лаврецкий, и схватив ее руку, повел ее к скамейке. Она шла за ним без сопротивления, ее бледное лицо, неподвижные глаза, все ее движения выражали несказанное изумление. Лаврецкий посадил ее на скамейку и сам стал перед ней. «Я не думал прийти сюда», начал он, «меня привело, я, я, я люблю вас», произнес он с невольным ужасом. Лиза медленно взглянул на него, казалось она только в этом гновении поняла, где она и что с ней. Она хотела подняться, не могла и закрыла лицо руками. «Лиза», произнес Лаврецкий, «Лиза», повторил он и склонился к ее ногам. Ее плечи начали слегка вздрагивать, пальцы бледных рук крепче прижались к лицу. «Что с вами?», промолвил Лаврецкий и услышал тихое рыдание. Сердце его захлонуло, он понял, что значили эти слезы. «Неужели вы меня любите?» Шепталон и коснулся ее колени. «Встаньте», послышался ее голос. «Встаньте, Федор Иванович, что мы это делаем с вами?» Он встал и сел под для нее на скамейку. Она уже не плакала и внимательно глядела на него своими влажными глазами. «Мне страшно, что это мы делаем?», повторила она, «я вас люблю», проговорил он снова, «я готов отдать вам всю жизнь мою», она опять вздрогнула, как будто ее что-то ужалила и подняла взоры к небу. «Это все в Божьей власти», промолвила она, «но вы меня любите, Лиза? Мы будем счастливы?», она опустила глаза, он тихо привлек ее к себе и голова ее упала к нему на плечо. Он отклонил немного свою голову и коснулся ее бледных губ. Полчаса спустя Лаврецкий стоял уже перед калиткой сада. Он нашел ее запертую и принужден был перепрыгнуть через забор. Он вернулся в город и пошел по заснувшим улицам. Чувство неожиданной великой радости наполняло его душу, все сомнения в нем замерли. «Исчезни, прошедшая темный призрак», думал он, «она меня любит, она будет моя». Вдруг ему почудилась, что в воздухе над его головою разлились какие-то дивные торжествующие звуки, он остановился. Звуки загремели еще великолепней, певучим, с сильным потоком струились они и в них казалось, говорила и пела все его счастье. Он оглянулся, звуки неслись из двух верхних окон небольшого дома. «Лем!» скрикнул Лаврецкий и побежал к дому. «Лем! Лем!» повторил он громко. Звуки замерли и фигура старика в шлафроке с раскрытой грудью и расстрепанными волосами показалось в окне. «Ага!» проговорил он с достоинством. «Это вы, Христофор Федорович, что это за чудная музыка? Ради Бога, впустите меня!» Старик, ни слова ни говоря, величественным движением руки кинул из окна ключ от двери на улицу. Лаврецкий проворно вбежал наверх, вошел в комнату и хотел было броситься к Лему, но тот повелительно указал его на стул, а трывисто сказал по-русски «садитесь и слушайте!» Сам сел за фортепиано, гордо и строго взглянул кругом и заиграл. Давно Лаврецкий не слышал ничего подобного. Сладкая, страстная мелодия с первого звука охватывала сердце. Она вся сияла, вся томилась вдохновением, счастьем, красотой. Она росла и таяла, она касалась всего, что есть на земле дорогого, тайного, святого, она дышалась бессмертной грустью и уходила умирать в небеса. Лаврецкий выпрямился и стоял по холодилой и бледной от восторга. Эти звуки так и впевались в его душу, только что потрясенную счастьем любви. Они сами пылали любовью. Повторите, прошептал он, как только раздался последний аккорд. Старик бросил на него орлиный взор, постучал рукой по груди и, проговорив не спеша на родном своем языке, это я сделал ибо я великий музыкант. Снова сыграл свою чудную композицию. В комнате не было свечей, свет, поднявшийся луны, косопадал в окна, звонка трепетал чуткий воздух. Маленькая бледная комната оказалась светилищем и высоко и вдохновенно поднималась в серебристый полутьмеголова старика. Лаврецкий подошел к нему и обнал его. Сперва Лем не отвечал на его объятие, даже отклонил его локтем, долго не шевелясь ни одним членом, глядел он все так же строго, почти грубо, и только раза два промычал. Ага! Наконец, его преобразившееся лицо успокоилось, опустилось, и он в ответ на горячие поздравления Лаврецкого сперва улыбнулся немного, потом заплакал, слабо всхлипывая как дитя. «Это удивительно!», сказал он, «что вы именно теперь пришли, но я знаю, все знаю, вы все знаете. Прознес с смущением Лаврецкий, вы меня слышали, возозел Лем, разве вы не поняли, что я все знаю? Лаврецкий до утра не мог заснуть, он всю ночь просидел на постели. И Лиза не спала, она молилась. Конец глав 33 и 34, Иван Тургенев, дворянское гнездо, главы 35 и 36. Это звукозапись «Либревокс» является общественным достоянием. 35. Читатель знает, как вырос и развивался Лаврецкий, скажем несколько слов о воспитании Лизы. Ей минул десятый год, когда отец ее умер, но он мало занимался ею. Завалены делами постоянно озабоченный перерощением своего состояния, желчный, резкий, нетерпеливый, он не скупясь давал деньги на учителей, гувернеров, на одежду и прочие нужды детей, но терпеть не мог, как он выражался нянчиться с песклятами. Да и некогда ему было нянчиться с ними, он работал, возился с делами, спал мало, изредко играл в карты, опять работал, он сам себя сравнивал с лошадью, запряженной в молотильную машину. «Скоренька жизнь моя проскочила», промолвил он на смертном одерея с горькой усмешкой на высохших губах. Мария Дмитриевна в сущности немного больше мужа занималась Лизой, хотя она и хвасталась перед Лавредским, что она воспитала детей своих. Она одевала ее как куколку, при гостях гладила ее по головке и называла в глаза умницей и душкой и только. Ленивую бараню утомляла всякая постоянная забота. При жизни отца Лиза находилась в руках гувернанки девицы Морро из Парижа, а после его смерти поступила введение Марфу Тимофеевной. Марфу Тимофеевну читатель знает, а девица Морро была крошечная, сморщенная существу с птичьими ухватками и птичьим умишком. В молодости она вела жизнь очень рассеянная, а подстарость у ней остались только две страсти – клакомство да к картам. Когда она была сыта, не играла в карты и не болтала, лицо у ней тотчас принимало выражение почти мертвенное. Сидит бывало смотрит, дышит, и так и видно, что никакой мысли не пробегает в голове. Ее даже нельзя было назвать добрыю, не бывают же добры птицы. В следствии легкомысленно проведенной молодости, от Парижского ли воздуха, которым она надышалась с детства, в ней гнездилась что-то вроде всеобщего дешевенького скептицизма, выражавшегося обыкновенно словами «ту соседе бетисей». Она говорила неправильным, но чисто Парижским жаргоном не сплетничала и некопризничала. Чего же больше можно желать от гувернантки? На Лизу она имела мало влияния, тем сильнее было влияние на нее, ее не они, а гафии власивны. Судьба этой женщины была замечательна, она происходила из крестьянского семейства, 16 лет ее выдали за мужика, но от своих сестер крестьянок она отличалась резко. Отец ее лет 20 был старостой, нажил денег много и баловал ее. Красавица она была необыкновенная, первая щеголиха по всему о колодку, умница, речистая, смелая. Ее барин Дмитрий Пестов, отец Марии Дмитриевны, человек скромный и тихий, увидал ее однажды на молодьбе, поговорил с ней и страстно в нее влюбился. Она скоро обдавела. Пестов, хотя и женатый был человек, взял ее к себе в дом, отдел ее по дворовому. А гафия тотчас освоилась с новым своим положением, точно она век свой иначе не жила. Она побелела, пополнела, руки у нее под кисейными рукавами стали крупичутые, как у Кубчихи. Самовар не сходил со стола, кроме шелку до бархату, она ничего носить не хотела, спала на пуховых перинах. Лет пять продолжалась эта блаженная жизнь, но Дмитрий Пестов умер. Вдавай его, бароня добрая, жалея память покойника, не хотела поступить со своей соперницей нечестно, тем более, что агафия никогда перед ней не забывалась, однако выдала ее за скотника и сослала с глаз долой. Прошло года три. Раз как-то в жаркий летний день бароня заехала к себе на скотный двор. Агафия поподчевала ее такими славными холодными сливками, так скромно себя держала и сама была такая опрятная, веселая, всем довольная, что бароня объявила ей прощения и позволила ходить в дом. А месяцев через шесть так к ней привязалась, что произвела ее в экономки и поручила ей все хозяйство. Агафия опять вошла в силу, опять раздобрела и побелела, бароня совсем ей вверилась. Так прошло еще лет пять. Несчастье вторично обрушилась на Агафию. Муж ее, которого она вывела в лакей, запил, стал пропадать из дому и кончил тем, что украл шесть господских серебряных ложек и запрятал их до случая в Женин Сундук. Это открылось. Его опять повернули в скотники, а на Агафию наложили опалу, из дома ее не выгнали, но разжаловали из экономок в швеи и велели ей вместо чепца носить на голове платок. К удивлению всех, Агафия с покорным смирением приняла поразивший ее удар. Ей уже было тогда за тридцать лет. Дети у ней все померли и муж жил недолго. Пришла ей пора опомниться, она опомнилась. Она стала очень молчалива и богомольна, не пропускала ни одной заутрини, ни одной обедни, раздарила все свои хорошие платья. Пятнадцать лет провела она тихо, смирно, степенно, ни с кем не ссорясь, всем уступая. Нагрубит ли ей кто, она только поклонится и поблагодарит заучение. Бароня давно ей простила, и опалу сложилась нее, из своей головы чипец ей подарила, но она сама не захотела снять свой платок и все ходило в темном платье, а после смерти Барони она стала еще тише и ниже. Мусский человек боится и привязывается легко, но уважение его заслужить трудно. Дается оно не скоро и не всякому, а Гафью все в доме очень уважали. Никто и не вспоминал о прежних грехах, словно их вместе со старым барином в землю похоронили. Сделавшись мужем Марья Дмитриевны Калитин, хотел было поручить о Гафе домашнее хозяйство, но она отказалась ради соблазна. Он прикрикнул на нее, она низко поклонилась и вышла вон. Умный Калитин понимал людей, он и о Гафью понял и не забыл ее. Переселившись в город, он с ее согласия представил ее в качестве няне к Лизе, который только что пошел пятый год. Лизу сперва испугала серьезная и строгое лицо новой няне, но она скоро привыкла к ней и крепко ее полюбила. Она сама была серьезный ребенок, черты ее напоминали резкий и правильный облик Калитина, только глаза у ней были не отцовские, они светились тихим вниманием и добротой, что редко в детях. Она в куклы не любила играть, смеялась негромко и недолго, держалась чинно. Она задумывалась нечасто, но почти всегда недаром, помолчав немного, она обыкновенно кончала тем, что обращалась к кому-нибудь старшему с вопросом, показывавшим, что голова ее работала над новым впечатлением. Она очень скоро перестала картавить и уже на четвертом году говорила совершенно ясно. Отца она боялась, чувство ее к матери было неопределенно, она не боялась ее и не ласкалась к ней, впрочем она и к Агафе не ласкалась, хотя только ее одну и любила. Агафья с ней не расставалась, странно было видеть их вдвоем, бывала Агафья вся в черном, с темным платком на голове, с похудевшим, как воск прозрачным, но все еще прекрасным и выразительным лицом сидит прямо и вяжет чулок. Унук ее на маленьком креслеце сидит Лиза и тоже трудится над какой-нибудь работой или, важно поднявшей светлой ласки, слушает, что рассказывает ей Агафья, а Агафья рассказывает ей не сказки, мерным и ровным голосом рассказывает она житье пречистой девы, житье от шельников, угодников божиих, святых мучениц, говорит она Лизе, как жили святые в пустынях, как спасались, голод терпели и нужду, и царей не боялись, Христа исповедовали, как им птицы небесные корм носили и звери их слушались, как на тех местах, где кровь их падала, цветы вырастали, жил ты фиоли, спросила однажды Лиза, которая очень любила цветы. Агафья говорила с Лизой важно и смиренно, точно она самочувствовала, что не ей бы произносить такие высокие и святые слова. Лиза ее слушала и образ вездесущего, всезнающего Бога, с какой-то сладкой силой втеснялся в ее душу, наполнял ее чистым, благоговейным страхом, а Христос становился ей чем-то близким, знакомым, чуть не родным. Агафья и молица ее выучила, иногда она обудила Лизу рано на заре, торопливо ее одевала и уводила тайком к заутрине. Лиза шла за ней на цыпочках, едва дыша, холод и полусвет утра, свежесть и пустота церкви, самая таинственность этих неожиданных отлучек, осторожное возвращение в дом, в постельку, вся эта смесь запрещенного, странного, святого, потрясала девочку, проникла в самую глупь ее существа. Агафья никогда никого не осуждала, и Лизу не бронила за шалости, когда она бывала чем недовольна, она только молчала, и Лиза понимала это молчание, с быстрой прозоруивостью ребенка она также хорошо понимала, когда Агафья была недовольна другими, Мария Ильи Дмитриевной, самим лекалитином. Года три с небольшим ходила Агафья за Лизой. Девицу Морой ее сменила, но легкомысленная французинка с своими сухими ухватками довослицанием тусосей до бетисей не могла вытеснить из сердца Лизой ее любимую няню. Посеянные семена пустили слишком глубокие корни. При том Агафья, хотя и перестала ходить за Лизой, осталась в доме, и часто видалась своей воспитанницей, которая ей верила по-прежнему. Агафья, однако, не ужилась, с Марфой Тимофеевной, когда та переехала в Калитинский дом. Строгая важность бывшей поневницы не нравилась нетерпеливой и самовольной старушки. Агафья отпросилась на Багомолье и не вернулась. Ходили темные слухи, будто она удалилась в раскольничьий скид. Но след, оставленный ей в душе Лизы, не изгладился. Она по-прежнему шла к обедни, как на праздник. Молилась с наслаждением, с каким-то сдержанным и стыдливым порывом, чему Марья Дмитриевна в тайне немало дивилась. Да и сама Марфа Тимофеевна, хотя ни в чем не стесняла Лизу, однако старалась умерить ее рвение и не позволяла ей класть лишние земные поклоны. Не дворянская молота замашка. Училась Лиза хорошо, то есть усидчиво, особенно блестящими способностями и большим умом ее бог не наградил, без труда ей ничего не давалось. Она хорошо играла на фортепиано, но один Лем знал, чего ей это стоило. Читала она немного, у нее не было своих слов, но были свои мысли и шла она своей дорогой. Недаром походила она на отца, он тоже не спрашивал у других, что ему делать. Так росла она, покойна, не тороплива, так достигла девятнадцатилетнего возраста. Она была очень мила, сама того не зная. В каждом ее движении высказывалась невольная, несколько неловкая грация. Голос ее звучал серебром, нетронутой юности. Малейшее ощущение удовольствия вызывало привлекательную улыбку на ее губы, придавало глубокий блеск и какую-то тайную ласковость ее засветившимся глазам. Вся проникнутая чувством долга, боязнь ее оскорбить кого бы то ни было, с сердцем добрым и кротким. Она любила всех и никого в особенности. Она любила одного бога восторженно, робко, нежно. Лаврецкий первый нарушил ее тихую внутреннюю жизнь. Такова была Лиза. 36. На следующий день, часу в 12-м, Лаврецкий отправился к Калитинам. На дороге он встретил Паншина, который проскакал мимо его верхом, нахлобучив шляпу на самые брови. У Калитина Хлаврецкого не приняли. В первый раз с тех пор, как он с ними познакомился. Мария Дмитриевна почевала, так доложил лакей, у них голова болела. Марфа Тимофеевна и Лизавета Михайловна не было дома. Лаврецкий походил около сада в смутной надежде встретиться с Лизой, но не увидал никого. Он вернулся через 2 часа и получил тот же ответ, причем лакей как-то косо посмотрел на него. Лаврецкому показалось неприлично наведываться в тот же день в третий раз, и он решился съездить в Васильевское, где у него без того были дела. На дороге он строил различные планы, один прекраснее другого, но в сельце его тетки на него напало грусть. Он вступил в разговор с Антоном, у старика как нарочно все невеселые мысли на уме были. Он рассказал Лаврецкому, как Глафира Петровна перед смертью сама себя за руку укусила, и, помолчав, сказал со вздохом, «Всяк человек, Барин-батюшка, сам себе на съедение предан». Было уже поздно, когда Лаврецкий пустился в обратный путь. Вчерашние звуки охватили его, образ Лизы восстал его душе во всей своей кроткой ясности, он умелился при мысли, что она его любит, и подъехал к своему городскому домику, успокоенный и счастливый. Первое, что поразило его при входе в переднюю, был запах почули, весьма ему противный. Тут же стояли какие-то высокие сундуки и баулы. Лицо, выскочившего к нему на встречу Коммердинера показалось ему странным, не отдавая себя отчета в своих впечатлениях переступил он порог гостиной. Ему на встречу с дивана поднялась дама в черном шелковом платье с валанами, и, поднеся батистовый платок к баледному лицу, переступил несколько шагов, склонила тщательно расчесанную душистую голову и упала к его ногам. Тут только он узнал ее. Эта дама была его жена, дыхание у него захватило, он прислонился к стене. «Теодор, не прогоняйте меня», сказала она по-французски, и голос ее, как ножом, резанул его по сердцу. Он глядел на нее бессмысленно, и, однако, тот чужий невольно заметил, что она и побелела, и отекла. «Теодор», продолжала она, изредка вскидывая глазами, и осторожно ломая свои удивительно красивые пальцы с розовыми лощенными ногтями, «Теодор, я перед вами виновата, глубоко виновата, скажу более, я преступница, но вы выслушайте меня, раская не меня мучит, я стала самой себе в тягость, я не могла более переносить мое положение. Сколько раз я думал обратиться к вам, но я боялась вашего гнева, я решилась разорвать всякую связь с прошедшим — «Пи, же это симоляда!» «Я была так больна», прибавила она и провела рукой полбу и пощеке. «Я воспользовалась распространившимся слухом о моей смерти, я покинула всё, не останавливаясь день и ночь, спешила я суда, я долго колебалась предстать предваз моего судью, поретх дьвам ву, моу жужж, но я решилась, наконец, вспомнив вашу всегдашнюю доброту ехать к вам, я узнала в ваш адрес в Москве, поверьте», продолжала она, тихонько поднимаясь с полу и садять на самый край кресла. «Я часто думала о смерти, и я бы нашла в себе довольно мужество, чтобы лишить себя жизни, ах, жизнь теперь для меня не сносное бремя, но мысль о моей дочери, о моей адочке меня останавливала, она здесь, она спит в соседней комнате, бедный ребёнок, она устала, вы её увидите, она по крайней мере перед вами не виновата, а я так несчастна, так несчастна», воскликнула госпожа Лаврецкая и залилась слезами. Лаврецкий пришёл наконец в себя, он отделился от стены и повернулся к двери. «Вы уходите?», с отчаянием проговорил его жена. «О, это жестоко, не сказавший мне ни одного слова, ни одного даже упрёка, это призрение меня убивает, это ужасно». Лаврецкий остановился. «Что вы хотите слышать от меня?», произнес он беззвучным голосом. «Ничего, ничего», с живостью подхватила она. «Я знаю, я не вправе ничего требовать, я не безумная, поверьте, я не надеюсь, я не смею надеяться на ваше прощение, я только осмеливаюсь просить вас, чтоб вы приказали мне, что мне делать, где мне жить, я как рабыня исполню ваше приказание, какое бы оно ни было». «Мне нечего вам приказывать», возразил тем же голосом Лаврецкий. «Вы знаете, между нами всё кончено, и теперь более чем когда-нибудь, вы можете жить где вам угодно, и если вам мало вашей пенсии, ах, не говорите таких ужасных слов», перебило его Варвара Павловна. «Вы щадите меня, хотя, хотя ради этого ангела». И сказавший эти слова, Варвара Павловна стремительно выбежала в другую комнату, и тот час же вернулась с маленькой, очень изящно одетой девочкой на руках. Крупные русые кудри падали ей на хорошенькая румяная личика, на большие черные, заспанные глаза. Она и улыбалась, исчурилась от огня, и упиралась пухлой ручонкой в шею матерей. «А да? Во, c'est un pair!» Проговорила Варвара Павловна, отводя от её глаз кудри и крепко целуя её. «Prie le avec moi, c'est à papa!» Залепитала девочкой картавя. «Oe mon au fa, ne c'est pas que tu l'a moi?» Но тут стало не вмочь Лавредскому. «В какой это мелодраме есть совершенно такая сцена?» Пробормотал он и вышел вон. Варвара Павловна постояла некоторое время на месте, слегка повела плечами, отнесла девочку в другую комнату, раздела и уложила её. Потом она достала книжку, села у лампы, подождала около часу и, наконец, сама легла в постели. «A bien, madame?» спросила её, её служанка Француженко, вывезенная её из Парижа, снимая с неё карсет. «A bien, Justine?» возразила она. «Он очень постарел, но мне кажется, он всё такой же добрый. Подайте мне перчатки на ночь, приготовьте к завтрашнему дню серое платье до верху, да не забудьте баранья котлет для Ады. Правда, их здесь трудно найти, но надо постараться. «A la guerre com'a la guerre» возразила Justine и загасила свечку. Конец глав 35 и 36. Иван Тургенев, дворянское гнездо главы 37 и 38. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. 37. Более двух часов вскитался Лаврецкий по улицам города. Пришла ему на память «Ночь, проведённая в окрестностях Парижа», сердце у него надрывалось, и в голове пустой и словно оглушённой, кружились всё одни и те же мысли, тёмные, вздорные, злые. «Она жива, она здесь», шепталон с постоянно возрождавшимся изумлением. Он чувствовал, что потерял Лизу, жал, чьего душила, слишком внезапно поразил его этот удар. Как мог он так легко поверить в вздорной болтовне фелье тона, лоскуту бумаги? «Ну, я бы не поверил», подумал он, «какая была бы разница? Я бы не знал, что Лиза меня любит, она сама бы этого не знала. Он не мог отогнать от себя образа, голоса, взоров своей жены, и он проклянал себя, проклянал всё на свете. Измученный пришёл он перед утром клему. Долго он не мог достучаться, наконец в окне показалась голова старика в колпаке, кислая, сморщенная, уже нисколько не похожая на ту вдохновенно суровую голову, которая 24 часа тому назад со всей высоты своего художнического величия царски глянула на Лаврецкого. «Что вам надо?» спросил Лемм. «Я не могу каждую ночь играть, я декокт принял». Но видно лицо у Лаврецкого было очень странно. Старик сделал себя из руки нам глазами козырёк, вгляделся в своего ночного посетителя и впустил его. Лаврецкий вошёл в комнату и опустился на стул, старик остановился перед ним, запахнув полу своего пёстрого, дряхлого халата, ёжесь и жуя губами. «Моя жена приехала!», проговорил Лаврецкий, поднял голову и вдруг сам невольно рассмеялся. Лицо Лемма выразило изумление. Но он даже не улыбнулся, только крепче завернулся в халат. «Ведь вы не знаете», продолжал Лаврецкий. «Я воображал, я прочёл в газете, что её уже нет на свете. «О, это вы недавно прочли?», спросил Лемм. «Недавно. О,» повторил старик и высоко поднял брови. «И она приехала!», приехала. «Она теперь у меня, а я – я несчастный человек.» И он опять усмехнулся. «Вы несчастный человек?», медленно повторил Лемм. «Христофор Фёдорович», начал Лаврецкий, «возьмётесь и вы доставить записку. «Мм, можно узнать кому?», лизов, «а, да, да, понимаю. Хорошо, а когда нужно будет доставить записку? Завтра, как можно раньше. «Ммм, можно послать Катрин мою кухарку. Нет, я сам пойду. И принесёте мне ответ?» «И принесу ответ», Лемм вздохнул. «Да, мой бедный молодой друг, вы точно несчастный молодой человек?», Лаврецкий написал два слова Лизе. Он известил её о приезде жены, просил её назначить ему свидания и бросился на узенький диван лицом к стене. А старик лёг на постель и долго ворочился, кашляя и отпевая гладками свой дикокт. «Настало утро, оба они поднялись. Странными глазами поглядели они друг на друга. Лаврецкому хотелось в этот миг убить себя. Кухарка Катрин принесла им скверного кофе. Пробила восемь часов. Лемм надел шляпу и, сказавший, что урок он дает у Калитиных в десять часов, но что найдёт приличный предлог, отправился. Лаврецкий опять бросился на диванчик и опять с одна его души зашевелился горестный смех. Он думал о том, как жена выгнала его из дому, он представлял себе положение Лизе, закрывал глаза и закидывал руки за голову. Наконец Лемм вернулся и принёс ему клочок бумаги, на котором Лиза начертила карандашом следующие слова. «Мы сегодня не можем видеться, может быть завтра вечером. Прощайте». Лаврецкий сухой и рассеянно поблагодарил Лемма и пошёл к себе домой. Он застал жену за завтраком. Ада, вся в буклях, в беленьком платице, с голубыми ленточками кушала баранью котлетку. Воровара Павловна тотчас встала, как только Лаврецкий вошёл в комнату и с покорностью на лице подошла к нему. Он попросил её последовать за ним в кабинет, запер за собой дверь и начал ходить взято вперёд. Она села, скромно положила одну руку на другую и принялась следить за ним своими всё ещё прекрасными, хотя слегка подрисованными глазами. Лаврецкий долго не мог заговорить. Он чувствовал, что не владел собой. Он видел ясно, что Воровара Павловна нисколько его не боялась, а показывала вид, что вот сейчас в обморок упадёт. Послушайте, сударыня, начал он наконец тяжело дыша и по временам стискивая зубы. Нам нечего притворяться друг перед другом. Я вашему раскаянию не верю, да если бы оно и было искренно, сойтись снова с вами, жить с вами мне невозможно. Воровара Павловна сжала губы и прищурилась. «Это отвращение?», подумала она, «кончено. Я для него даже не женщина. Невозможно». Повторил Лаврецкий и застегнулся до верху. «Я знаю, зачем вам угодно было пожаловать сюда, вероятно у вас денег больше не стало. Вы вы оскорбляете меня», – прошептала Воровара Павловна, «как бы то ни было, вы всё-таки к сожалению моя жена. Не могу же я вас прогнать. И вот что я вам предлагаю. Вы можете сегодня же, если угодно, отправиться в Лаврики, живите там, там вы знаете хороший дом, вы будете получать всё нужное, сверх пенсии. Согласны вы?», Воровара Павловна поднесла вышит и платок к лицу. «Я вам уже сказала», промолвила она, нервически подёргивая губами. «Что я на всё буду согласна, чтобы вам не угодно было сделать со мной, на этот раз остается мне спросить у вас, позволите ли вы мне по крайней мере поблагодарить вас за ваше великодушие?» «Без благодарности, прошу вас, это глучше», – поспешно проговорил Лаврецкий. «Стало быть», – продолжал он, приближаясь к двери. «Я могу рассчитывать, завтра же я буду в Лавриках», – промолвила Воровара Павловна, почти тильно понимаясь с места. «Ну, Фёдор Иванович», – теодором она его больше не называла. «Что вам угодно?» «Я знаю, я ещё ничем не заслужила своего прощения. Могу ли я надеяться, по крайней мере, что со временем?» – «Эх, Ворвара Павловна», – перебил её Лаврецкий. «Вы умная женщина, да ведь и я не дурак. Я знаю, что этого вам совсем не нужно. А я давно вас простил, но между нами всегда была бездна. Я сумею покориться», – возразила Ворвара Павловна и склонила голову. «Я не забыла своей вины. Я бы не удивилась, если бы узнала, что вы даже обрадовались известью о моей смерти», – кротко прибавила она, слегка указывая рукой, належавшей на столе, забытый Лаврецким номер журнала. Фёдор Иванович дрогнул, фильетон был отмечен карандашом. Ворвара Павловна ещё с большим уничижением посмотрела на него. Она была очень хороша в этом гновенье. Серое Парижское платье стройно охватывало её гибкий, почти 17-летний стан. Её тонкая нежная шея, окружённая белым воротничком, ровно дышавшая грудь, руки без браслетов и колец, вся её фигура, атласнистых волос, до кончика едва выставленной ботинки, была так изящна. Лаврецкий окинул её злобным взглядом. Чуть не воскликнул – Браво! Чуть не ударил её кулаком по темени и удалился. Час спустя он уже отправился в Васильевское, а два часа спустя Ворвара Павловна велела нанять себе лучшую карету в городе, надела простую соломинную шляпу с чёрным вуалем и скромную мантелью, поручила Аду Жустине и отправилась к Калитинам. Из расспросов сделаны ей прислуги, она узнала, что муж её ездил к ним каждый день. 38. День приезда жены Лаврецкого в город О, невесёлый для него день, был также тягостным днём для Лизы. Не успела она сойти вниз и поздороваться с матерью, как уже под окном раздался конский топот, и она стайным страхом увидела Паншена въезжавшего на двор. Он явился так рано для окончательного объяснения, подумала она, и не обманулась. Повертевшись в гостиной, он предложил ей пойти с ним в сад и потребовал решения своей участии. Лиза собралась с духом и объявила ему, что не может быть его женой. Он выслушал её до конца, стоя к ней боком и надвинув на лоб шляпу, вежливо, но изменённым голосом спросил её, последнее ли это её слово, и не подал ли он чем-нибудь повода к подобной перемене в её мыслях. Потом прижал руку к глазам, коротко и от рывистов вздохнул и отдёрнул руку от лица. «Я не хотел пойти по избитой дороге», – проговорил он глухо. «Я хотел найти себе подругу по влечению сердца, но видно этому не должно быть. Прощай мечта!» Он глубоко поклонился Лизе и вернулся в дом. Она надеялась, что он тотчас же уедет, но он пошёл в кабинет к Марии Дмитриевне и около часа просидел у ней. Уходя он сказал Лизе, «Вот он мэ, а вузапель, адьё ажа мэ» – сел на лошадь и от самого крыльца поскакал во всю прыть. Лиза вошла к Марии Дмитриевне и застала её в слезах. Паншн сообщил ей своё несчастье. «За что ты меня убила, за что ты меня убила?» Так начала своя жалоба, огорчённая вдова. «Кого тебе ещё нужно? Чем он тебе не муж, Камер Юнкер, неинтересан!» Он в Петербурге на любой фрейле не мог бы жениться. «А я-то, я-то надеялась, и давно ли ты к нему изменилась? Откуда-нибудь эта туча надута не сама собой пришла? Уж не тот ли Фофан?» «Вот нашла советчика! А вон ты мой голубчик!» Продолжала Мария Дмитриевна. «Как он почтителен, в самой печали, как внимателен! Обещался не оставлять меня. Ах, я этого не перенесу. Ах, у меня голова смертельно разболелась. Пошли ко мне полашку. Ты убьёшь меня, если не одумаешься, слышишь?» И назвав её раза два неблагодарную, Мария Дмитриевна услала Лизу. Она отправилась в свою комнату, но не успела она ещё отдохнуть от объяснения с паншеном и с матерью, как на неё опять обрушилась гроза, и с такой стороны откуда она меньше всего её ожидала. Марфа Тимофеевна вошла к ней в комнату и тот час захлопнула за собой дверь. Лицо старушки было бледно, чипец сидел на боку, глаза её блестели, руки, губы дрожали. Лиза изумилась. Она никогда ещё не видала своей умной и рассудительной тётке в таком состоянии. «Прекрасно, сударыня!» Начала Марфа Тимофеевна трепетным и прерывистым шопотом. «Прекрасно! У кого ты это только выучилась, мать моя? Дай мне воды, я коварить не могу. Успокойтесь, тётушка, что с вами?» Говорила Лиза, подавая ей стакан воды. Ведь вы сами, кажется, не жаловали господина Паншена. Марфа Тимофеевна отставила стакан. «Пить не могу, зубы себе последнее выбью. Какой тут Паншен? К чему тут Паншен? А ты лучше мне скажи, кто тебя научил свидание по ночам назначать, а, мать моя?» Лиза побледнела. «Ты, пожалуйста, не вздумай, отговариваться!» Продолжала Марфа Тимофеевна. «Шурочка сама всё видела и мне сказала, я ей запретила болтать, а она не солжёт. Я и не отговариваюсь, тётушка. Чуть слышно промолвила Лиза. А, так вот, как мать моя, ты свидание ему назначила этому старому греховоднику, смиреннику этому?» «Нет. Как же так? Я сошла вниз в гостиную за книжкой, он был в саду и позвал меня. И ты пошла, прекрасно, да ты любишь его, что ли?» «Люблю», отвечала тихим голосом Лиза. «Ма, тушки мои, она его любит», Марфа Тимофеевна сдёрнулась с себя чипец. «Женатого человека любит, а, любит, он мне сказывал», начала Лиза. «Что он тебе сказал с Аколи Кадекой, что?» «Он мне сказал, что жена его скончалась», Марфа Тимофеевна перекрестилась. «Царство ей небесное», прошептала она, «пустая была бабёнка, не тем будь помянута. Вот как, вдову ей он стало быть, да он я вижу на все руки, одну жену уморил, да и за другую. Каков тихоня, только вот что скажу тебе, племянница, в наше времена, как я молода была девком, за такие проделки больно доставалась, ты не сердись на меня, мать моя, за правду одни дураки сердятся. Я ей отказать ему велела сегодня, я его люблю, но этого я ему никогда не прощу, видишь, вдовы. Дай-ка мне воды. А что ты паншена с носом отослала, за это ты у меня молодец, только не сиди ты по ночам с этой козьей породы с мужчинами, не сокрушай ты меня старуху, а то ведь я не все ласкаться, я и кусаться умею. «Вдовы», Марфа Тимофеевна ушла, Ализа села в уголок и заплакала, горько ей стало на душе, не заслужила она такого унижения, не веселостью сказывалась ей любовь. Во второй раз плакала она со вчерашнего вечера, в ее сердце едва только родилась то новое нежданное чувство, и уже как тяжело поплатилась она за него, как грубо коснулись чужие руки ее заветной тайны, стыдно и горько и больно было ей, но ни сомнения, ни страха в ней не было, и Лаврецкий стал ей еще дороже. Она колебалась пока сама себя не понимала, но после того свидания, после того поцелуя, она уже колебаться не могла, она знала, что любит и полюбила честно, не шутя, привязалась крепко на всю жизнь и не боялась угроз, она чувствовала, что насилию не расторгнуть этой связи, конец глав 37 и 38 Иван Тургенев, дворянское гнездо глава 39. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. 39. Малье Дмитриевна очень встревожилась, когда ей доложили о приезде Варвары Павловной Лаврецкой, она даже не знала, принять ли ее, она боялась оскорбить Федора Ивановича, наконец любопытство превозмогло. Что ж, подумала она, ведь она тоже родная, и усевшись в креслах, сказала Лакеев «проси». Прошло несколько мгновений, дверь отворилась, Варвара Павловна быстро, чуть слышными шагами приблизилась к Малье Дмитриевне и, не давая ей встать скресел, почти склонила перед ней колени. «Благодарствуйте, тетушка», начала она, тронутым и тихим голосом по-русски «Благодарствуйте, я не надеялась на такое снисхождение с вашей стороны, вы добры, как ангел». Сказавше эти слова, Варвара Павловна неожиданно овладела одной рукой Малье Дмитриевны и, слегка стиснув ее в своих бледно-лиловых жвеневских перчатках, под оба страстно поднесла ее к розовым и полным губам. Малье Дмитриевна совсем потерялась, увидев такую красивую, прелестно одетую женщину, почти у ног своих. Она не знала, как ей быть, и руку-то свою она у нее отнять хотела и усадить, то ее она желала и сказать ей что-нибудь ласковое. Она кончила тем, что приподнялась и поцеловала Варвара Павловну в гладкий и похучий лоб. Варвара Павловна вся самлела под этим поцелуем. «Здравствуйте, бонжур», сказала Малье Дмитриевна. «Конечно, я не выображала. Впрочем, я, конечно, рада вас видеть. Вы понимаете, милая моя, не мне быть судьею между женой и мужем. Мой муж во всем прав, перебила ее Варвара Павловна. Я одна виновата. Это очень похвальные чувства», возразила Малье Дмитриевна. «Очень. Давно вы приехали? Видели вы его? Да сядьте же, пожалуйста. Я вчера приехала», отвечала Варвара Павловна, смиренно садясь на стул. «Я видела Федора Ивановича, я говорила с ним. А? Ну и что же он? Я боялась, что мой внезапный приезд возбудит его гнев». Продолжала Варвара Павловна, но он не лишил меня своего присутствия. «То есть он не… да, да, понимаю», промовила Марья Дмитриевна. «Он только с виду немного груб, а сердце у него мягкое. Федор Иванович не простил меня. Он не хотел меня выслушать, но он был так добр, что назначил мне лаврики местом жительства. А, прекрасное имение, я завтра же отправляюсь туда, в исполнении его воли, но я почла долгом побывать прежде у вас. «Очень, очень вам благодарна моя милая, родных никогда забывать не следует. А, знаете ли, я удивляюсь, как вы хорошо говорите по-русски. Сэ-тэ тьоно», Варвара Павловна вздохнула. «Я слишком долго пробыла за границей, Марья Дмитриевна, я это знаю, но сердце у меня всегда было русское, и я не забывала своего отечества. Так, так, это лучше всего. Федор Иванович вас, однако, вовсе не ожидал? Да, поверьте моей опытности. Ле-пе-три-а-вон-тю, ах, покажите, пожалуйста, что это у вас за прелестная мантилья? Вам она нравится?» Варвара Павловна проворно опустила ее с плечи. «Она очень простенькая, от Мадам Будраун. Это сейчас видно, от Мадам Будраун, как мило и с каким вкусом, я уверена, вы привезли с собой множество восхитительных вещей, я бы хоть посмотрела. Весь мой туалет к вашим услугам, любезнейшая тетушка, если позволите, я могу кое-что показать вашей камеристке, со мной служанка из Париже, удивительная швия. «Вы очень добры, моя милая, но право мне совестно. Совестно», повторила супреком Варвара Павловна, «хотите вы меня счастливить, распоряжайтесь мною, как вашей собственностью», Марья Дмитриевна растаяла. «Вы за тшарманд», проговорила она, «да что же вы не снимаете вашу шляпу, перчатки? Как вы позволяете», спросила Варвара Павловна, и слегка, как бы с умилением сложила руки, «разумеется, ведь вы обедаете с нами, я надеюсь, я вас познакомлю с моей дочерью», Марья Дмитриевна немного смутилась. «Ну, куда не шло», подумала она, «а на сегодня что-то нездорово у меня». «О, мотант, как вы добры», воскликнула Варвара Павловна и поднесла платок к глазам. Казачок доложил о приходе гидионовского. Старый болтун вошел, отвешивая поклоны и ухмыляясь. Марья Дмитриевна представила его своей гости. Он сперва было сконфузился, но Варвара Павловна так, какетливо, почтительно обошлась с ним, что у него ушки разгорелись и выдумки с плетней любезности мёдом потекли с его уст. Варвара Павловна слушала его, сдержанно улыбалась и сама понемногу разговарилась. Она скромно рассказывала о Париже, о своих путешествиях, об Адане. Раза два раз смешила Марья Дмитриевна и всякий раз потом слегка вздыхала и как будто мысленно упрекала себя в неуместной веселости. Выпросила позволения привести Аду, снявшей перчатки показывала своими гладкими вымытыми мылым олягимо в руками, как и где носятся валаны, рюши, кружева, шу, обещалась принести склянку с новыми английскими духами Викториаз Эссенс и обрадовалась как дитя, когда Марья Дмитриевна согласилась принять её в подарок. Сплакнула при воспоминании о том, какое чувство она испытала, когда в первый раз услыхала русские колокола. Так глубоко поразили они меня в самое сердце, промолвила она. В этом мгновение вошла Лиза. С утра, с самой той минуты, когда она, вся, похолодев от ужаса, прочла записку Лаврецкого, Лиза готовилась к встрече с его женой, она предчувствовала, что увидит ее, она решилась не избегать ее, в наказание своим, как она назвала их «преступным надеждом». Внезапный перелом в ее судьбе потряс ее до основания. В два каких-нибудь часа ее лицо похудело, но она из лезинки не проронила. «Поделом», говорила она самой себе, с трудом и волнением, подавляя в душе какие-то горькие злые ее самое пугавшие порывы. «Ну, надо идти», подумала она, как только узнала о приезде Лаврецкой, и она пошла. Долго стояла она перед дверью гостиной, прежде чем решилась отварить ее. С мыслью, я перед ней виновата, переступила она порог, и заставила себя посмотреть на нее, заставила себя улыбнуться. Варвара Павловна пошла ей навстречу, как только увидала ее, и склонилась перед ней слегка, но все-таки почтительно. «Позвольте мне рекомендовать себя», – заговорила она в кратчивым голосом, «ваша мама так снисходительно ко мне, что я надеюсь, что и вы будете добры». Выражение лица Варвары Павловны, когда она сказала это последнее слово, ее хитрая улыбка, холодный и в то же время мягкий взгляд, движение ее рук и плечей, самая ее платья, все ее существо, возбудили такое чувство отвращения в Лизе, что она ничего не могла ей ответить, и через силу протянула ей руку. «Это барышня Брезгет мною», – подумала Варвара Павловна, крепко стискивая холодные пальцы Лизы, и, обернувшись к Марье Дмитриевне, промолвила в пол голоса «Мезель и дилисиязя». Лиза слабо вспыхнула, насмешка, обида послышались ей в этом восклицании, но она решилась не верить своим впечатлением и села как ну за пяльцы. Варвара Павловна и тут не оставила ее в покое, подошла к ней, начала хвалить ее вкус, ее искусство. Сильно и болезненно забилась сердце у Лизы, она едва переломила себя, едва усидела на месте. Ей казалось, что Варвара Павловна все знает и тайна торжествуя потрунивает над ней. К счастью ее гидионовский заговорил с Варварой Павловной и отвлек ее внимание. Лиза склонилась над пяльцами и украткой наблюдала за ней. Эту женщину думала, она любил он, но она тотчас же изгнала из головы самую мысль о лаврецком, она боялась потерять власть над собой, она чувствовала, что голова у нее тихо кружилась. Марья Дмитриевна заговорила о музыке. Я слышала моя милая, начала она, вы удивительная виртуозка. Я давно не играла, возразила Варвара Павловна, немедленно садять за фортепиано и бойка провяжала пальцами по клавишам. Прикажете? Сделайте одолжение. Варвара Павловна мастерской сыграла блестящий и трудный и тюд герц. У ней было очень много силы и проворства. «Сильфида!», воскликнул Гидионовский. «Необыкновенно!», подтвердила Марья Дмитриевна. «Ну, Варвара Павловна, признаюсь», промолвила она, в первый раз называя ее по имени. «Удивили вы меня, вам хоть бы концерты давать. Здесь у нас есть музыкант, старик из немцев, чудак, очень ученый, он Лизи уроки даёт. Тот просто от вас с ума сойдёт». Лизавета Михайловна тоже музыканша. Спросила Варвара Павловна, слегка обернув к ней голову. «Да, она играет недурно и любит музыку, но что это значит перед вами? Но здесь есть ещё один молодой человек, вот с кем вы должны познакомиться. Это артист в душе и сочиняет премила. Он один может вас вполне оценить. «Молодой человек», — проговорила Варвара Павловна. «Кто он такой? Бедный какой-нибудь? Помилуйте первый кавалер у нас, да не только у нас. Это Петер Бог. Камер юнкер в лучшем обществе принят. Вы наверное слыхали о нём Паншин Владимир Николаевич. Он здесь по казённому поручению. Будущий министр, помилуйте». И артист? Артист в душе и такой любезный, вы его увидите. Он всё это время очень часто у меня бывал. Я пригласил его на сегодняшний вечер, надеюсь, что он приедет. Прибавила Марья Дмитриевна с коротким вздохом и косвенной горькой улыбкой. Лиза поняла значение этой улыбки, но ей было не до того. «И молодой», — повторила Варвара Павловна, слегка модулируя из тона в тон. Двадцати восьми лет из самой счастливой наружности. «О, Женем Акомпли, помилуйте». «А образцовый, можно сказать, юноша», — заметил Гидионовский. Варвара Павловна внезапно заиграла шумный страусовский вальс, начинавшийся такой сильной и быстрой трелью, что Гидионовский даже вздрогнул. В самой середине вальса она вдруг перешла в грустный мотив и кончила Арие её из «Лучии» — «Фрапоко». Она сообразила, что весёлая музыка не идёт к её положению. Ария из «Лучии», с ударением на чувствительных нотках, очень расстрогала Марию Дмитриевна. «Какая душа!» — проговорила она в полгода с Гидионовскому. «Сильфида!» — повторил Гидионовский и поднял глаза к небу. Настал час обеда. Марфа Тимофеевна сошла сверху, когда уже суп стоял на столе. Она очень сухо обошлась с Варварой Павловной, отвечала полусловами на её любезности, не глядела на неё. Варвара Павловна сама скоро поняла, что от этой старухи толку не добьёшься и перестала заговаривать с нею. Зато Марья Дмитриевна стала ещё ласковесть своей гостей, невежливость тётки её рассердила. Впрочем, Марфа Тимофеевна ни на одну Варвару Павловну не глядела, она и на Лизу не глядела, хотя глаза так и блестели в ней. Она сидела как каменная, вся жёлтая, бледная, с сжатыми губами и не ела ничего. Лиза казалась спокойной и точно у ней на душе тише стала. Странная бесчувственность, бесчувственность осуждённого нашла на неё. За обедом Варвара Павловна говорила мало. Она словно опять орабела и распространила по лицу своему выражение скромной меланхолей. Один гидионовский оживлял беседу своими рассказами, хотя то и дело трусливо посматривал на Марфу Тимофеевну и перхал. Перхота нападала на него всякий раз, когда он в её присутствии собирался лгать. Но она ему не мешала, не перебивала его. После обеда оказалось, что Варвара Павловна большая любительница преферанса. Мария Дмитриевна, это до того понравилось, что она даже умелилась и подумала про себя, какой же однако дурак должен быть Фёдор Иванович, не умел такую женщину понять. Она села играть в карты с ней и гидионовским, а Марфа Тимофеевна увела лицо к себе наверх, сказав, что на ней лица нету, что у ней должно быть болит голова. «Да, у ней ужасно голова болит», промолвила Мария Дмитриевна, обращаясь к Варваре Павловне и закатывая глаза. «У меня самой такие бывают мигрени, скажите», возразил Варвара Павловна. Лиза вошла в тёткину комнату и в изнеможении опустилась на стул. Марфа Тимофеевна долго молча посмотрела на неё, тихонько стала перед ней на колени, и начала всё так же молча целовать попеременно её руки. Лиза подалась вперёд, покраснела и заплакала, но не подняла Марфа Тимофеевны, не отняла своих рук, она чувствовала, что не имела права отнять их, не имела права помешать старушке выразить своё раскаяние, участие и спросить у неё прощения за вчерашнее. И Марфа Тимофеевна не могла нацеловаться этих бедных, бледных, бессильных рук, и безмолвные слёзы лились из её глаз и глаз Лизы. А кот Матрос смурлыкал в широких креслах возле клубка с чулком, продолговатая пламя лампадки чуть-чуть трогалась и шевелилась перед иконой, в соседней комнатке за дверью стояла Настася Карповна, и тоже украдкой утирала себе глаза свёрнутым в клубочек клетчатым носовым платком. Конец главы 39