 Иван Гончаров, обрыв, часть 5-я, глава 4-я. Это звукозапись «Либревокс» является общественным достоянием. Вера встала, заперла за ним дверь и легла опять. Ее давило на висшее туча горя и ужаса. Дружба райского, участие, преданность, помощь представляли ей на первую минуту легкую опору, на которой она опёрлась, чтобы вздохнуть свободно, как утопающий, вынарнувший на минуту из воды, чтобы глотнуть воздуха. Но едва он вышел от неё, она точно оборвалась в воду опять. «Жизнь кончена», шептала она с отчаянем и видела впереди одну голую степь, без привязанности, без семьи, без всего того, из чего соткана жизнь женщины. Перед ней только одна глубокая, как могила пропасть. Ей предстояло стать лицом к лицу с бабушкой и сказать ей, «Вот чем я заплатила тебе за твою любовь, по печенья, как наругалась над твоим доверием, до чего дошла своей волей». Ей в дремоте отчаяние снился взгляд бабушки, когда она узнала всё, брошенный на неё, её голос, даже не было голоса, а вместо его какие-то глухие звуки ужаса и смерти. Потом, потом она не знала, что будет, не хотела глядеть дальше в страшный сон и только глубже погрузила лицо в подушку. У ней подошли было к колозам слёзы и отхлынули назад, к сердцу. Если бы умереть, внезапно просияв от этой мысли с улыбкой с наслаждением шепнула она, и вдруг за дверью услышала шаги и голос «бабушки». У ней будто отнялись руки и ноги. Она, бледная, не шевелясь, с ужасом слушала лёгкий, но страшный стук в дверь. «Не встану, не могу», шептала она. Стук повторился. Она вдруг с силой, которая неведомо откуда берётся в такие минуты, оправилась, вскочила на ноги, отёрла глаза и с улыбкой пошла навстречу бабушки. Татьяна Марковна, узнавшая от Марфеньки, что вера нездорого и не выйдет целый день, пришла наведаться сама. Она бегла, взглянула на веру и опустилась на диван. «Ух, устала, у обедни, на силу поднялась на лестницу. Что у тебя, верочка, нездорого?» спросила она и остановила испытующий взгляд на лице веры. «Поздравляю с новорождиной», – заговорила вера развязана голосом маленькой девочки, которую научила нянька, что сказать мамаши утром в день её ангела, поцеловала руку у бабушки и сама удивилась про себя, как память подсказала ей, что надо сказать, как язык выговорила эти слова. Пустую, ноги промочила вчера, голова болит, с улыбкой старалась договорить она. Но губы не улыбнулись, хотя и показались из-за них два-три верхние зуба. «Надо было натереть вчера спиртом, у тебя нет?» Сдержанно сказала бабушка, стараясь на неё не глядеть, потому что слышала принуждённый голос, видела на губах вера какую-то чужую, а не её улыбку и чуила неправду. «Ты сойдёшь к нам», – спросила она. Вера внутренне ужаснулась этого невозможного испытания, сверх сил и замялась. «Не принуждаю себя», – снисходительно заметила Татьяна Марковна, «чуть не разболеться больше?» Но ужас охватил Веру от этой снисходительности. Ей казалось как всегда, когда совесть тревожит, что бабушка уже угадала всё, и её исповедь опоздает. Ещё минута одно слово, и она кинулась бы на грудь ей и сказала всё. И только силы изменили ей и удержали, да ещё мысль – сделать весь дом свидетелем своей и бабушкиной драмы. «Кобету только позвольте, бабушка, не выходить», – сказала она, едва крепясь. «А после обеда я может быть приду, как хочешь, я пришлю тебе обедать сюда. Да, да, я уж теперь голодна», – говорила Вера, не помню сама, что говорит. Татьяна Марковна поцеловала её, пригладила ей рукой немного волосы и вышла, заметив только, что бы она велела Маринке, или Машке, или Наташке прибрать комнату, а то, где пожалуй, из гостей, из дам кто-нибудь зайдёт. И ушла. Вера вдруг опустилась на диван, потом немного посидя, достала одеколон и намочила себе темя и виски. «Ах, как бьётся здесь, как больно», – шептала она, прикладывая руку к голове. «Боже, когда эта казнь кончится, скорее бы, скорее сказать ей всё, а там после неё пусть весь мир знает, смотрит», – она взглянула на небо, вздрогнула и беззатратно бросилась на диван. Бабушка пришла к себе со скорбным лицом, как в воду опущенная. Она принимала гостей, ходила между ними, подчевала, но райский видел, что она, после визита к вере, была уже не в себе. Она почти не владела собой, отказывалась от многих блюд, не обернулась, когда петрушка уронила, разбил тарелки, останавливалась среди разговора на полуслове, поражённая задумчивостью. А после обеда, когда гости, пользуясь с купыми лучами сентябрьского солнца, вышли на широкое крыльцо, служившее и балконом, пить кофе, ликер и курить. Татьяна Марковна продолжала ходить между ними, иногда не замечая их, только передёргивала и поправляла свою турецкую шаль. Потом, спохватится и вдруг заговорит принуждённо. Райский был угрюм, смотрел только на бабушку, следя за ней. «Не ладно, что ты с Верой?» шепнула она отрывисто ему. «Ты видел её? У ней какое-то горе!» Он сказал, что нет. Бабушка подозрительно поглядела на него. Полина Карповна не была, она сказала с больную, прислала Марфеньке цветы и деревья с зеленью. Райский заходил к ней утром сам, чтоб как-нибудь объяснить вчерашнюю союзцену с ней и узнать, не заметила ли она чего-нибудь. Но она встретила его с худоскрываемым, под видом обидчивости, восторгом, хотя он прямо сказал ей, что обедал накануне не дома, в гостях, там много пили, и он выпил лишнюю рюмку, и вот до чего дошёл. Он просил прощения, и получил его с улыбкой. «А кто угадал, не говорил ли я?» заключила она, и под рукой рассказала всем свою сцену обольщения, заменив слово «упало», словом «пало». Пришёл к обеду и тушен, ещё накануне приехавший в город. Он подарил Марфеньке хорошенького пони для прогулок вверхом. «Если бабушка позволит?» скромно прибавил он. «Теперь не моя воля, вон кого спрашивайте!» Задумчиво отвечала она, указывая на Викентива и думая о другом. Тушин наведался о вере, и был как будто поражён её нездоровьем и тем, что она не вышла к обеду. Он был заметно взволнован. Татьяна Марковна стала подозрительно смотреть и на Тушина, от чего это он вдруг так озадачен тем, что веры нет. Её отсутствие между гостями, нередкость, это случалось при нём прежде, но никогда не поражало его. «Что устало со вчерашнего вечера с верой?» не выходило у неё из головы. С Титом Никоначем сначала она побронилась и чуть не подралась за подарок туалета, а потом поговорила с ним наедине четвёрт часа в кабинете, и он стал немного задумчив, меньше шаркал ножкой, и хотя говорил с дамами, но сам смотрел так серьёзные пытливы, то на райского, то на Тушина, что они глазами в недоумении спрашивали его, чего он от них хочет. Он тот, что соправлялся, и живо принимался говорить дамам приятности. Татьяна Марковна была так весела, обеспечена, праздную день рождения Марфинки, обдумывая, чем бы особенно отпраздновать через две недели именины веры, чтобы не обойти внимательностью одну перед другой, хотя вера и объявила наотрез, что в именины свои уедет Канни Ивановне Тушиной или Кнаталья Ивановне. Но с полудня Татьяна Марковна так изменилась, так во всех подозрительно всматривалась, во всё вслушивалось, что райский сравнивал её с конём, который беспечно живал свой овёс, уходя в него мордой по уши, и вдруг услыхал шорох, или почуял запах какого-то неизвестного и невидимого врага. Он поднял уши и голову, красиво обратил её назад, и неподвижно слушает, широко открыв в глаза, и сильно вдохнув нас дрями. Ничего. Потом медленно обратился к кислям, и, всё слушая, махнул раза три неторопливо головой, мерно стукнул раза три копытом, не то успокаивая себя, не то допрашиваясь о причине или предупреждая врага о своей бдительности. И опять запустил морду в овёс, но хрустит осторожно, поднимая по временам голову и оборачивая её назад. Он уж предупреждён и стал чуток, жуёт, а у самого вздрагивает плечо, оборачивается уха назад, вперёд и опять назад. И бабушка, занимаясь гостями, вдруг вспомнит, что с верой неладно, что она не в себе, не как всегда, а иначе, хуже, нежели какая была. Такую она её ещё не видала никогда. И опять потеряется. Когда Марфенька пришла сказать, что вера нездорого и в церкви не будет, Татьяна Марковна расстердилась сначала. «Для тебя и для семейного праздника могла бы отложить свои причуды», сказала она, «и поехать к обедне». Но когда узнала, что она и к обеду не может прийти, она встревожилась за её здоровье и поднялась к ней сама. Отговорка простудой не обманула её. Она по лицу увидала, а потом, поправляя косу, незаметно дотронулась долба и удостоверилась, что простудой нет. Но вера бледна, на ней лица нет, она беспорядочно лежит на диване и потом в платье, как будто не раздевалась совсем, опущая всего мёртвая улыбка веры, поразила её. Она вспомнила, что вера и райский пропадали долго накануне вечером и оба не ужинали. И она продолжала всматриваться в райского, а тот старался избегать её взглядов и этим только усиливал подозрения. Урайского болела душа, опущая всех прежних его мук. Сердце замирало от ужаса и за бабушку, и за бедную трепетную, одинокую и недоступную для утешения веру. Она улыбнулась ему, протянула руку, дала мило и права дружбы над собой, и тут же при нём падала в отчаяние под тяжестью удара, поразившего её так быстро и неожиданно, как молния. Он видел, что участие его было более полезно и приятно ему самому, но мало облегчало положение веры, как участие близких лиц к трудному больному не утоляет его боли. Надо вырвать корень болезни, а он был не в одной вере, но и в бабушке, и во всей сложной совокупности других обстоятельств, ускользнувшее счастье, разлука, поблегшие надежды жизни, всё. Да, веру нелегко утешить. И бабушку жаль, какое ужасное, неожиданное горе нарушит мир её души. Что, если она вдруг свалится, приходила ему в голову? Вон она, сама не своя, ничего ещё не зная. У него подступали слёзы к колозам от этой мысли. А на нём ещё лежит обязанность вонзить глубже нож в сердце этой своей матери. Что, если они за ним могут обе? Не послать ли за Натальей Ивановной? Решил он. Но надо прежде спросить веру, а она? А она вдруг явилась неожиданно среди гостей после обеда в светлом праздничном платье, но с подвязанным горлом и в тёплой мантилия. Райский ахнул от изумления. Сегодня ещё она из немогала, не могла говорить, а теперь сама пришла. Откуда женщины берут силы? Думал он, следя за ней, как она извинялась перед гостями, с обыкновенной улыбкой выслушала все выражения участия, сожаления, смотрела подарки Марфеньки. Она отказалась от конфет, но с удовольствием съела ломать холодного арбуза, сказавший, что у ней сильная жажда и предупредив, что, к сожалению, не может долго остаться с гостями. Вабушка немного успокоилась, что она пришла, но в то же время замечала, что Райский меняется в лице и старается не глядеть на веру. В первый раз в жизни, может быть, она проклинала гостей. А они уселись за карты, будут пить чай, ужинать, а Викентиф уедет только завтра. Райский был точно между двух огней. Что такое с ней? Шепчет ему с одной стороны Татьяна Марковна. Ты должна быть знаешь. Скорей бы сказать ей все. Выговаривают с другой стороны отчаянные взгляды веры. Райскому хоть сквозь землю провалится. Тушин тоже смотрит на веру какими-то особенными глазами, и бабушка, и Райский, а всего более сама вера, заметила это. Ее эти взгляды Тушина обдавали ужасом. Не узнал ли, не слыхал ли он чего, шептала ей совесть. Он ставит ее так высоко, думает, что она лучше всех в целом свете. Теперь она молча будет красть его уважения. Нет, пусть знает и он. Пришли бы хоть новые муки на смену этой ужасной пытки. Казаться обманщицей, шептала в ней отчаяние. Она тихо, не глядя на Тушина, поздоровалась с ним. А он смотрел на нее с участием, и с какой-то особенной застенчивостью потоплял глаза. Нет, не могу выносить. Узнаю, что у него на уме, иначе я упаду здесь среди всех, если он еще взглядит на меня не так, как всегда. А он тут, как нарочно, и взглянул. Конец четвертой главы пятой части. Иван Гончаров обрыв, часть пятая, глава пятая. Это звукозапись LibriVox является общественным достоянием. Она не выдержала, простилась с гостями, и сделала Тушину, никому незаметный знак, следовать за собой. «У себя я вас принять не могу», — сказала она. «А вот пойдемте сюда, валею, и походим немного». «Не сырали, вы не здоровы?» «Ничего, ничего, пойдемте», — торопила она. Он взглянул на часы, сказал, что через час уедет, велел вывести лошадей из сараи на двор, взял свой бич с серебряной рукояткой, дорогу Макинтош, и пошел за верой, валею. «Я прямо начну, Иван Иванович», — сказала Вера, дорожа внутренно. «Что с вами сегодня? Вы как будто у вас есть что-то на уме». Она замолчала, кутая лицо в мантилью, и пожимая плечами от дружи. Он молча шел под для нее, о чем-то думая, а она боялась поднять на него глаза. «Вы не здоровы сегодня, Вера Васильевна», — сказал он задумчиво. «Я лучше отложу до другого раза». «Вы не ошиблись, я хотел поговорить с вами». «Нет, Иван Иванович, сегодня». Торопливо перебила она. «Что у вас такое? Я хочу знать. Мне хотелось бы самой поговорить с вами. Может быть, я опоздала? Не могу стоять, я сяду». Прибавила она, садясь на скамью. Он не заметил ни ее ужаса, и тоски, ни ее слов, что она тоже готовилась поговорить с ним. Он был поглощен своей мыслью, а ее жгла догадка, что он узнал все и сейчас даст ей удар ножа как райский. «Ах, пусть! Скорей бы только все удары разум». Шептала она. «Говорите же», — сказала потом, мучасть про себя вопросами, как и где мог он узнать. «Сегодня я шел сюда». «Что же, говорите?» Почти крикнула она. «Не могу, Вера Васильевна, волю ваше». Он прошел шага два от нее дальше. «Не казните меня», — едва, шептала она. «Я люблю вас». Начал он, вдруг воротясь к ней. «Ну, я знаю, и я вас тоже. Что за новость? Что же дальше? Вы слышали что-нибудь?» «Где?» «Что?» Спрашивал он, оглядываясь кругом и думая, что она слышит какой-нибудь шум. «Я ничего не слышу». Он заметил ее волнение, и вдруг у него захватило дух от радости. Она проницательно угадала давно мою тайну и, разделяя чувство, волнуется, требует откровенного и короткого слова. Все это быстро принеслось у него в голове. «Вы так благородно, прекрасно, Вера Васильевна, так чисты!» «Ах!» Скрикнула она отчаянным голосом, хотела встать и не могла. «Вы ругаетесь надо мной? Ругайтесь! Возьмите этот бич, я стою, но вы ли это Иван Иванович?» Она с горьким изумлением и мольбой сложила перед ним руки. Он в страхе глядел на нее. «Она больна!» Подумал он. «Вы не здоровы, Вера Васильевна! С испугом и волнением, сказал он ей. Простите меня, что я не вовремя затеял. Разве не все равно, днем раньше, днем позже, но все скажете же, говорите же разом, сейчас, и я скажу, зачем я позвала вас сюда, валею?» Его опять бросила в противную сторону. «Уже ли это правда?» Едва, сдерживаясь от радости, сказал он. «Что? Правда?» Спросила она, слушываясь в этот внезапный радостный тон. «Вы что-то другое хотите сказать? А не то, что я думала?» Покойнее прибавила она. «Нет. Я полагаю, скажите же, перестаньте мучать меня. Я вас люблю!» Она поглядела на него и ждала. «Мы старые друзья?» Сказала она. «И я вас?» «Нет, Вера Васильевна, люблю еще как женщину. Она вдруг выпрямилась и окаменела почти ни дыша. Как первую женщину в целом мире, вы разделяете это чувство?» «Нет, это много. Я не стою. Если одобряете его, как я надеялся, если не любите другого, то будьте моей лесной царицей, моей женой, и на земле не будет никого счастливее меня. Вот что я хотел сказать и долго не смел. Хотел отложить это до ваших именин, но не выдержал и приехал, чтобы сегодня в семейный праздник в день рождения вашей сестры она всплеснула руками над головой. «Иваны Ванович!» Простанала она, падая к нему на руки. «Нет, это не радость!» Сверкнула в нем, и он чувствовал, что волосы у него встают на голове. «Так не радуются!» Он посадил ее на скамью. «Что с вами, Вера Васильевна? Вы или больны? Или у вас большое горе?» Свою почти покойно спросил он. «Большое, Иваны Ванович! Я умру!» «Что с вами? Говорите, ради Бога! Что такое случилось? Вы сказали, что хотели говорить со мной. Стало быть, я нужен? Нет такого дела, которого бы я не сделал. Приказывайте, забудьте мою глупость. Что надо? Что надо сделать? «Ничего не надо», шептала она. «Мне надо сказать вам, Ивана Иванович, и вы за что вы будете пить мою чашу? Боже мой!» Говорила она, глядя сухими глазами на небо. «Не молитвы, ни слез у меня нет. Ни откуда облегчения и помощи никакой. «Что вы, Вера Васильевна? Что это, друг, мой за слова? Что за глубокое отчаяние? «Зачем еще этот удар? Я довольный их без него. Знаете ли, вы кого любите?» Говорила она, глядя на него точно спящими безжизненными глазами едва выговаривая слова. Он молчал, делая и отвергая догадки. Он бросил макинтош и отирал под с лица. Он из этих слов видел, что его надежды разлетелись в дребезги. Понял, что Вера любит кого-то. Другого ничего он не видел, не предполагал. Он тяжело вздохнул и сидел неподвижно, ожидая объяснения. «Бедный, друг мой!» сказала она, взяв его за руку. У него сердце сжалось от этих простых слов. Он почувствовал, что он в самом деле бедный. Ему было жаль себя, а еще больше жаль Веры. Благодарю вас! Прошептал он, еще не зная, ему принадлежать не может. Простите! Продолжал потом. Я ничего не знал, Вера Васильевна. Внимание ваше дало мне надежду. Я дурак и больше ничего. Забудьте моё предложение и по-прежнему давайте мне только права друга. Если стою, прибавил он и голос на последнем слове у него упал. Не могу ли я помочь? Вы, кажется, ждали от меня услуги. А я стою? Вы, Вера Васильевна, всегда будете стоять для меня так высоко. Я упала бедный Иван Иванович с этой высоты и никто уж не поднимет меня. Хотите знать, куда я упала? Пойдемте, вам сейчас будет легче. Она тихо шатаясь и опираясь ему на руку, привела его к обрыву. Знаете вы это место? Да, знаю. Там похоронен самоубийца. Там похоронена и ваша чистая Вера. Её уже нет больше. Она на дне этого обрыва. Она была бледна и говорила с каким-то решительным отчаянием. Что такое вы говорите? Я ничего не понимаю. Объясните, Вера Васильевна. Прошептал он, обмахивая лицо платком. Она пристала, опёрлась ему рукой на плечо, остановилась, с силами, потом склонила голову. Минуты в три, шепотом, отрывисто, сказала ему несколько фраз и опустилась на скамью. Он побледнел. Его вдруг пошатнуло. Он как будто потерял равновесие и сел на скамью. Вера и в сумерке увидела, как он был бледен. А я думал. Сказал он с странной улыбкой, будто стыдясь своей слабости медленно и тяжело со скамьей. Что меня только медведь свалит с ног. Потом подошел к ней. Кто он и где он? Шепнул он. Она вздрогнула от этого вопроса. Так изумительен, груб и неестественен был он в устах тушена. Ей казалось непостижимо, как он посегает без пощады женского всякому понятного чувства на такую откровенность, какой женщины не делают никому. Зачем? В тайне удивлялась она. У него должны быть какие-нибудь особые причины. Какие? Марк Волохов. Смело сказала она, осили в себя. Он остолбинел на минуту. Потом вдруг схватил свой бич за рукоятку обеими руками и с треском изломал его в одну минуту о колено в мелкие куски с яростью бросив на землю щепки дерева и куски серебра. Тоже будет и с ним. Прорычал он, нагибаясь к ее лицу, трясясь и ощетинясь, как зверь, готовый скакнуть на врага. Он там теперь? Спросил он, указывая на обрыв. Только слышалось его тяжелое дыхание. Она с изумлением глядел на него и отступила за скамью. Мне страшно, Иван Иванович. Пощадите меня. Уйдите. Шептала она в ужасе, протягивая обе руки, как бы защищаясь от него. Прежде убью его, потом уйду. Говорил он, едва владея с собой. Это вы для меня сделаете, чтобы облегчить меня или для себя? Он молчал, глядя в землю. Потом стал ходить большими шагами взато вперед. Что же мне делать? Научите, Вера Васильевна. Спросил он, все еще трясясь от раздражения. Прежде всего успокойтесь. И скажите, за что вы хотите убить его? И хочу ли я этого? Он враг ваш, исследовательный мой. Чуть слышно прибавил он. Врагов разве убивают? Он потопил голову, увидал разбросанные обломки бечау ног, наклонился, будто стыдясь, собрал их и сунул в карман Макинтоша. Я не жалуюсь на него, помните это, я одна виновата, а он прав. Едва договорила она с такой горечью, с такой внутренней мукой, что Тушин вдруг взял ее за руку. Вера Васильевна, вы ужасно страдаете. Она молчала, а он с участием и удивлением глядел на нее. Я ничего не понимаю. Сказал он, не виноват, не жалуюсь. В каком случае, о чем хотели поговорить со мной? Зачем вызвали меня сюда, валею? Я хотела, чтобы вы знали все. Она, отворотясь, молча глядела к обрыву. И он поглядел туда, потом на нее, и все стоял перед ней с вопросом в глазах. Послушайте, Вера Васильевна, не оставляйте меня в потемках. Если вы нашли нужным доверить мне тайну, усилим перемок себя, которое касалось вас одной, то объясните всю историю. Ваше нынешнее лицо, особенно и взгляды, которые вы обращали ко мне, я не поняла их. Я думала, вы знаете все. Хотела допроситься, что у вас на уме. Я поторопилась. Но все равно, рано или поздно, я сказала бы вам, сядьте, вы слушайте меня он положив руки на колени и спрятав лицо в ладони, слушал ее. Она передала ему в коротких словах историю. Он встал, минуты три ходил взато вперед, потом остановился перед ней. Вы простили его? спросил он. За что? Вы видите, что я одна виновата. И… простились с ним? Или… надеетесь, что напомнится и воротится? Она покачала головой. Между нами нет ничего общего. Мы разошлись давно. Я никогда не увижу его. Теперь я только начинаю немного понимать, и то не все. Сказал, подумавши тушен и вздохнул, как волн, которого отпрягли. Я думал, что вы нагло обмануты. Нет, нет. И зовете меня на помощь. Думал, что пришла пора медведю сослужить службу и чуть было не оказал вам в самом деле медвежьей услуги. Добавил он, вынимая из кармана и показывая ей обломок печа. От этого я позволил себе сделать вам дерзкий вопрос об имени. Простите меня ради Бога и скажите ей остальное, зачем вы открыли мне это? Я не хотела, чтобы вы думали обо мне лучше, чем я есть и уважали меня. Как же вы это сделаете? Но думать о вас, что думал всегда и не уважать не могу. Какой-то луч блеснул у ней в глазах и тот, чем же потух. Вы хотите принудить себя уважать меня. Вы добры, великодушны. Вам жаль, бедную, падшую и вы хотите поднять ее. Я понимаю, ваша великодуша Иван Иванович, но не хочу его. Мне нужно, чтобы вы знали и не отняли руки, когда я подам вам свою. Она подала ему руку, он поцеловал ее. Он с нетерпением и грустью слушал ее. Вера Васильевна, сказал он сдержанным, почти оскорбленным тоном. Я насильно уважать никого не могу. Тушин не ужжет. Если я кому-нибудь кланеюсь с уважением, то и уважаю, или не поклонюсь. Я кланюсь вам по-прежнему, а люблю, извините, к слову пришлось еще больше прежнего, потому что вы несчастливы. У вас большое горе, такое же как у меня. Вы потеряли надежду на счастье. Напрасно только вы сказали мне вашу тайну. Прибавил он с унынием, почти с отчаянием. Если б я узнал ее и не от вас, я бы уважать вас не перестал. Этой тайной вы не обязаны поверять никому. Она принадлежит нам одной, и никто не смеет судить вас. Он едва договорил и с трудом вздохнул, скрадывая тяжесть этого вздоха от веры. Голос у него дрожал против воли. Видно было, что эта тайна, тяжесть которой он хотел облегчить для веры, давила теперь не одну ее, но и его самого. Он страдал и хотел во что бы то ни стало скрыть это от нее. Все равно я должна сказать вам ее сегодня же, когда вы сделали предложение обмануть я вас не могла. Он отрицательно покачал головой. Но мое предложение вы могли отвечать мне коротким нет. Но как вы удостоиваете меня особой дружбы, то объяснили бы ласково с добротой, чтоб позолотить это нет. Что вы любите другого, вот и все. Я не спросил бы даже кого. А тайну должны были сберечь про себя. Тут не было бы никакого обмана. Вот если бы вы любя другого приняли мое предложение из страха или других целей это был бы обман. Падение, пожалуй, потеря чести. Но вы этого никогда бы не сделали. А то он головой кивнул на обрыв и шепотом добавил будто про себя несчастье. Ошибка. Он едва говорил перемогая с медвежьей силой внутреннюю муку, чтобы она не заметила что было в нем самым. Несчастье. Шептал он. Он идет прав из обрыва, а вы виноваты. Где же правда? Все равно я сказал бы вам Иван Иванович это не для вас нужно было а для меня самой. Вы знаете, как я дрожила вашей дружбой скрыть от вас это было бы мукой для меня. Теперь мне легче. Смотреть прямо вам в глаза я не обманула вас. Она не могла говорить от прихлынувших слез и зажала лицо платком. Он чуть не заплакал сам но только вздрогну наклонился и опять поцеловал у нее руку. Вот это другое дело. Благодарю вас. Благодарю. Торопливо говорил он скрадывая волнение. Вы делаете мне большое добро, Вера Васильевна. Я вижу, что дружба ваша ко мне не пострадала значит она сильна это большое утешение я буду счастлив и этим со временем, когда мы успокоимся оба. А Иван Иванович, если б можно было вычеркнуть этот год жизни забыть его скорее это и будет все равно что вычеркнуть а где взять забвение и силы перенести у друзей. Шепнул он и в том числе у меня. Она вздохнула свободнее. Будто опять глотнуло свежего воздуха чувствуя, что под для нее выдвигается какая-то сила встает в лице этого человека крепкая твердая гора которая способна укрыть ее в своей тени и каменными своими боками оградить. Не от бед страха не от физических опасностей а от первых горячих натисков отчаяния от дымящейся еще язвы страсти от горького разочарования Я верю в вашей дружбе Иван Иванович благодарю вас. Говорила она утирая слезы мне немного легче и было бы еще легче если б не бабушка. Она еще не знает спросил он и вдруг замолчал почувство что в вопросе его был упрек он потопил голову представляя себе как это поразит Тену Марковну но остерегался обнаружить перед верой свою боязнь сегодня вы видите гости нельзя завтра она все узнает прощайте Иван Иванович я ужасно страдаю пойду и лягу он глядел на веру долго Боже мой какой слепой дурак этот Волохов или какая бестия думал он с дрожью ярости не прикажете ли чего-нибудь не нужно ли вам спросил он да попросите Наташу приехать завтра или после завтра ко мне а мне можно побывать на той неделе спросил он Робка узнать успокоились ли вы успокойтесь сами Иван Иванович и прощайте теперь я едва держусь на ногах он простился с ней и так погнал лошадей с крутой горы что чуть сам не сорвался с обрыва по временам он по привычке хватался за бич но вместо его под руку попадали ему обломки в кармане он разбросал их по дороге однако он опоздал переправиться за Волгу ночевал у приятеля в городе и уехал к себе рано утром конец пятой главы пятой части Иван Гончаров обрыв часть пятая глава шестая живок с является общественным достоянием настала и завтра шумно и весело поднялся дом на ноги лакей, повара, кучера все хлопотало, суетилось одни готовили завтрак другие закладывали экипажи и с утра опять все напились пьяны бабушка отпускала Марфеньку за Волгу к будущей родне против обыкновения молчалива с некоторой печалью она не обременяла ее наставлениями, не вдавалась в мелочные предостережения даже на вопросы Марфеньке что взять с собой какие платья, вещи рассеянно отвечала что тебе вздумается и велела Василисе и девушки Наталья которую посылала с ней снарядить и уложить что нужно она поручила свое дитя Марья Егоровне матери жениха а последнему довольно серьезно заметила, что бы он там в деревне соблюдал тонкое уважение к невесте и особенно при чужих людях каких-нибудь соседях воздерживался от той свободы которую он пользовался при ней и своей матери в обращении с Марфенькой что другие пожалуй перетолкуют иначе словом, что бы не бегал с ней там порощем и садам, как здесь заметив, что Викентиф несколько покраснел от этого предостережения как будто обиделся тем, что в нем предполагают недостаток такта и что и мать его закусила немного нижнюю губу и стала слегка бить такт ботинкой, Татьяна Марковна перешла в дружеский тон, потрепала милого Николинку по плечу и прибавила, что сама знает как напрасны эти слова но что говорит их по привычке старой бабы читать мораль после того она тихо про себя вздохнула и уже ничего не говорила до отъезда гостей к завтраку пришла и Вера бледная, будто с невыспавшими глазами она сказала, что ей легче но что у ней все еще немного болит голова Татьяна Марковна была с ней ласкова а Мария Егоровна Викентива бросила на нее среди разговора два-три загадочное взгляда как будто допрашиваясь, что с ней от чего это боль без болезни что это она не пришла вчера к обеду а появилась на минуту и потом ушла а за ней пошел тушин и они ходили целый час в сумерке и так далее но хитрое и умное барание не дала никакого другого хода этим вопросом и они выглянули у ней только из глаз и на минуту Вера однако прочла их хотя та переменила взгляд сомнения на взгляд участия и Татьяна Марковна Вера была равнодушна к этим вопросам, а Татьяна Марковна нет она вдруг поникла головой и стала смотреть в пол и другие допрашиваются а я не знаю а она родилась при мне она мое дитя думала она с печалью Вера была бледна лицо у ней как камень ничего не прочтешь на нем она мёрзла хотя она и говорит с Марией Егоровной обо всем и с Марфингой и с Викентивым она заботливо спросила у сестры, запаслась ли она тёплой обувью, советовала надеть плотное шерстное платье предложила свой плед и просила при переправе через Волгу сидеть в карете, чтобы не продуло райский воротясь с прогулки пришел к завтраку тоже с каким то странным решительным лицом в преди было сражение или другое важное роковое событие и он приготовлялся к нему что-то обработалось выяснилось или определилось в нём вчерашней тучи не было он так же покой наглядел на веру как на прочих не избегал взглядов и Татьяны Марковны и этим поставил её опять в недоумение у этого что-то новое смотрит не по вчерашнему говорит другое нежели что говорил вчера на перекор себе господи что за омут у них думала она райский обещал Викентивым приехать к ним дня надва и очень был внимательен к предложениям жениха поохотиться половить рыбу наконец гости собрались Татьяна Марковна и райский поехали проводить их до берега Вера простилась с Марфенькой и осталась дома Тесин был мир в котором и прежде вращалась жизнь Веры а теперь сделалась ещё теснее исключительная глубокая натура и её долго довольствовалась тем запасом наблюдений небольших опытов, которые она добывала около себя несколько человек заменяли ей толпу то, что другой соберёт со многих встреч в многие годы и во многих местах давалась ей в двух-трёх уголках по ту и другую сторону Волги с пяти-шести лиц представлявших для неё весь людской мир и в промежуток нескольких лет с тех пор как понятия у ней созрели и сложились в более или менее определённый взгляд инстинкт и собственная воля писали ей законы её пока девической жизни а сердце чутко указывало на тех кому она могла ошибочно дать некоторые симпатии и она давала их осторожно не тратила как Марфенька на всех из посторонних только жена священника была чем-то вроде её на перснице да тушена она открыто признавала и называла своим другом больше никого она не теряла из вида путеводной нить жизни и из мелких явлений из немудрённых личностей её делала не мелкие выводы практиковала силу своей воли над окружавшую её застарелостью деспотизмом, грубостью нравов она по этой простой конве умела чертить широкий смелый узор более сложной жизни других требований, идей чувств которых не знала но угадывала читая за строками простой жизни другие строки которых жаждал её ум и требовала натура она смотрела вокруг себя и видела не то что есть а то что должно быть что ей хотелось, что было и так как этого не было то она брала из простой жизни около себя только одно живое, верное созидая образ противоположной тому за немногими исключениями что было около в область мыслей, знания она вступила также недоверчивым и осторожным шагом как была осторожно и скупа в симпатиях читала она книги в библиотеке старого дома сначала от скуки, без выбора и системы, доставая с полки что попадется, потом из любопытства, наконец некоторые с увлечением скоро она почувствовала бесцельность и бесплодность этого странствия по чужим умам без руководящей нити она хитро наводила на разговор козлого, почти не спрашивая и не показывая вида что слушает и особенно никогда ни перед кем не хвастаясь что знает то или другое чего не знают окружающие потом, с поверкой его взгляда, перечитывала книги опять и находила в них больше смысла и интереса по просьбе молодого священника возила книги ему и опять слушала, не делаясь с семинаристом рассеянно и его мысли и впечатления высказанные под влиянием того или другого автора после всех пришел Марк и внес новый взгляд во все то, что она читала слышала, что знала взгляд полного и дерзкого отрицания всего от начала до конца небесных и земных авторитетов старой жизни, старой науки старых добродетелей и пороков он, с преждевременным треумфом, явился к ней предвиде победу и ошибся она с изумлением увидела этот новый, вдруг, вырвавшийся откуда-то поток смелых иногда увлекательных идей но не бросилась в него слепая числавно и с мелкой боязни показаться отставою а также пытливо и осторожно стала всматриваться и вслушиваться в горячую проповедь нового апостола ей прежде всего бросилась в глаза зыбкость, односторонность пробелы, местами будто умышленная ложь пропаганды, на которую тратились живые силы, дарования бойкий ум и ненасытная жажда самолюбия и самонадеянности в ущерб простым и очевидным готовым уже правдом жизни только потому, как казалось ей что они были готовы иногда в этом безусловном рвении к какой-то новой правде виделась ей только неуменье справиться с старой правдой бросающейся к новой которая давалась не опытом и борьбой всех внутренних сил а гораздо дешевле без борьбы и сразу на основании только слепого призрения ко всему старому не различавшего старого зла и принималась на веру от непроверенных ничем новых авторитетов невесть откуда взявшихся новых людей без имени, без прошедшего без истории, без прав она добиралась в проповеди и улечениях Марка чего-нибудь верного и живого на что можно опереться что можно полюбить что было так прочно не обманчиво в старой жизни как у этого прочного живого и верного она прощала ее смешные вредные уродливости ее весь отживший ссор она страдала за эти уродливости и от этих уродливостей мешавших жить чувствовал нередко цепи и готова бы была, ради правды подать руку пылкому товарищу другу, пожалуй мужу чем бы он ни был для нее и идти на борьбу встирать ложь мести ссор освещать темные углы смело, не слушая старых разбитых голосов не только тычковых, но и самой бабушки там где последняя безусловно опирается на старая вопреки своему разуму вывести, если можно и ее на другую дорогу но для этого нужно было ей глубоко и невозвратно убедиться что истина впереди она шла не самонадеянно а напротив с сомнениями не ошибается ли она неправ ли проповедник нет ли в самом деле там куда так пылко стремится он чего-нибудь такого чистого светлого, разумного, что могло бы не только избавить людей от всяких старых оков но открыть Америку новый свежий воздух поднять человека выше нежели он был, дать ему больше нежели он имел она прислушивалась к обещанным им благам читала приносимые им книги бросалась к старым авторитетам сводила их про себя наочную ставку но не находила ни новой жизни ни счастья, ни правда ничего того, что обещал куда звал смелый проповедник а сама шла все за ним увлекаемая жаждой знать, что кроется за этой странной и отважной фигурой дело пока ограничивалось беспощадным отрицанием всего во что верит что любит на что надеется живущее большинство Марк клеймил это врождой и презрением но вера сама многого не признает в старом свете она и без него знает и видит болезни ей нужно знать где Америка но ее Колумб место живых и странных идеалов что она брала любви человеческого развития и совершенствования показывает ей только ряд могил готовых поглотить все, чем жила общество до сих пор это были фараоновые тощие коровы, пожиравшие толстых и не делавшиеся сами от того толще он во имя истины развенчал человека в один животный организм отнявший у него другую не животную сторону в чувствах видел только ряд кратковременных встреч и грубых наслаждений обнажая их даже от всяких иллюзий составляющих роскошь человека в которой отказано животному самый процесс жизни он выдавал из-за ее конечную цель разлагая материю на составные части он думал, что разложит вместе с тем и все, что в течение угадывая законы явления он думал, что уничтожил и неведомую силу давшую эти законы только тем, что отвергал ее за неимением приемов и свойств ума чтобы уразуметь ее закрывал доступ в вечность и к бессмертию всем религиозным и философским упаваниям разрушая молоденческими, химическими и бессмертия, думая своей детской тросточкой как рычагом шевелить дальние миры и заставляя всю вселенную отвечать отрицательно на религиозные надежды и стремления отживших людей между тем, отрицая в человеке человека с душой и правами на бессмертие он проповедовал какую-то правду какую-то честность какие-то стремления к лучшему порядку с цельем, не замечая что все это делалось ненужным притом указываемым им случайном порядке бытия где люди по его словам толпятся как вможки в жаркую погоду в огромном столбе сталкиваются, метутся плодятся, питаются, греются и исчезают в бестолковом процессе жизни чтобы завтра дать место другому такому же столбу да, если это так думала Вера, тогда не стоит работать над собой чтобы к концу жизни стать лучше чище, правдивее, добрее зачем? для обихода на несколько десятков лет для этого надо запастись как муравью зерными на зиму обиходным умением жить такой честностью, которой с синоним ловкость, такими зерными чтобы хватило на жизнь иногда очень короткую чтобы было тепло, удобно какие же идеалы для муравьев нужны муравьиные добродетели но так ли это? где доказательства? а он требовал не только честности правды, добра, но и веры в свое учение как требует ее другое учение которое за нее обещает бессмертие в будущем и в залог этого обещания дает и в настоящем просимая всякому кто просит кто стучится, кто ищет новое учение не давало ничего кроме того что было до него ту же жизнь только с уничижениями разочарованиями и впереди обещала смерть и тлен взявши дивизы своих добродетелей из книги старого учения оно обольстилось буквою их не вникнув в дух и глубину и требовало исполнения этой буквы с такой злобой против которой остерегало старое учение оставив в себе одну животную жизнь новая сила не создала вместо отринутого старого никакого другого лучшего идеала жизни вглядевшись и вслушившись во все что проповедь юного апостола выдавала за новые правды новая благо, новое откровение она с удивлением увидела что все то что было в его проповеди старого и верного не нового что она взята из того же источника откуда черпали и не новые люди что семена всех этих новых идей новой цивилизации которую он проповедовал так хвостливо и таинственно заключены в старом учении от этого она только сильнее уверовала в последнее и убедилась что как далеко человек не идти вперед он не уйдет от него если только не бросится с прямой дороги в сторону или не пойдет назад что самые противники его черпают из него же что наконец учение это есть единственный непогрешительный совершеннейший идеал жизни в некоторого остаются только ошибки вере подозрительно стала личность самого проповедника и она пятилась от него даже послушивше в начале о томство раза два его дерзких речей указала на него Татьяне Марковне и людям поручено было присматривать засадом Волохов зашел со стороны обрыва от которого удалял людей с уеверной страх могил и самоубийцы он замечал недоверие вера к себе и поставил себе задачей преодолеть его и успел веро наконец почти незаметно для нее самой поверила искренности посторонних и поверхностных увлечений и от недоверия перешла к изумлению участию у ней даже бывали минуты впрочем редкие когда наколебалась в непогрешимости своих собранных молча про себя наблюдений над жизнью над людьми правил которыми руководствовалось большинство задумывалась она над всем чем сама жила и почувствовала новые тревоги вопросы и стало еще жаднее и пристальнее вслушиваться в Марка встречаясь с ним в поле за волгой куда он проникал вслед за нею наконец в беседке на дне обрыва где замечала явную ложь софизмы она боролась проясняла себе туман вооруженное своими наблюдениями логикой и волей Марк топл в ярости ногами строил батареи из своих доктрин и авторитетов и встречал недоступную стену он сверепел скалил зубы как волк но проводником ее отповедей служили бархатные глаза каких он не видал никогда и лба его касалась тверда но нежная рука и он, рыча про себя ложился смиренно у ног ее чуя победу и добычу впереди хотя и далеко где вера не была приготовлена, там она слушала молча и следила зорка верует ли самопостол в свою доктрину, есть ли у него самого незыблемая точка опоры или он только увлечен астроумной или блестящей гипотезой он манил всех образом какого-то громадного будущего, громадной свободы снятием всех покрывал и это будущее видел чуть не завтра звал ее вкусить хоть часть этой жизни сбросить с себя старое и поверить если не ему то опыту и будем как богей прибавлял он насмешливо вера не шла боролась и незаметно мало-помалу перешла сама в активную роль воротить и его на дорогу уже испытанного добра и правды увлечь начало вправду любви человеческого, а не животного счастья, а там и дальше в глубину ее веры ее надежд Марк понемногу кое в чем уступал покорялся некоторым ее требованиям перестал делать эксцентрические выходки, недразнил местные власти, стал опрятнее в образе жизни, не щегалял цинизмом она была счастлива от таза, замеченного Татьяной Марковной и райским она чувствовала, что сила ее действует пока еще только на внешнюю его жизнь и надеялась что путем неусыпного труда жертв, она мало-помалу совершит чудо и награда ее будет счастье женщины быть любимой человеком которого угадала ее сердце она введет нового и сильного человека в общество и он настойчив и если будет прост и деятелен как тушен, тогда и ее жизнь угадана она не даром жила а там она не знала, что будет между тем она по страстной нервной натуре своей увлеклась его личностью влюбилась в него самого в его смелость в самое это стремление к новому лучшему но не влюбилась в его учения правды и новую жизнь и осталась верна старым, прочным понятием о жизни, о счастье он звал к новому делу, к новому труду но нового дела и труда, кроме раздачи запрещенных книг, она не видела соглашаясь в необходимости труда она винила себя первая за бездействие и чертила себя в недальнем будущем образ простого, но действительного дела о Марфеньке в том, что та приспособила свой досуг и свои руки к домашнему хозяйству и отчасти к деревне она готовилась пока разделить с сестрой ее труды, лишь только так или иначе выйдет из этой тяжкой борьбы с Марком которая кончилась, наконец, недавно не победой того или другого а взаимным поражением и разлукой навсегда все это пробежало в уме веры пока Татьяна Марковна и райский провожали гостей за Вовбу что теперь он делает этот волк думала она иногда торжествует ли свою победу она не додумывалась и вздорагивала она открыла ящик достала оттуда запечатанное письмо на синий бумаги которое прислал ей Марк рано утром через рыбака она посмотрела на него с минуту подумала и решительно бросила опять нераспечатанным в стол все другие муки глубоко хоронились у ней в душе на очереди стояла страшная битва насмерть с новой бедой что бабушка райский успел шепнуть ей что будет говорить с Татьяной Марковной вечером когда никого не будет чтобы из людей никто не заметил впечатления какое может произвести на нее эта откровенность у веры зловещие бедой заныла грудь с своей предосторожности она измеряла этим степень беды и мысленно желала не дожить до вечера она немного отдохнула открыв все райскому и тушину ей стало будто покоение она сбросила часть тяжести как моряки в бурю бросают часть груза чтобы облегчить корабль но самый тяжелый груз был на дне души и ладья ее сидела в воде глубоко черпала бортами и могла при новом ожидаемом шквале черпнуть и не встать больше она мысленно бросалась на грудь то райскому, то тушину отдыхала на час и потом опять клонила голову нельзя жить, нельзя шептала она и шла в свою часовню в ужасе смотрела на образ стоя на коленях только в сдохе боли стоит не статуя а живая женщина образ глядел на нее задумчиво было открытыми глазами но как будто не видел ее персты были сложены в благословение но не благословляли ее она жадно смотрела в эти глаза ждала какого-то знамения знамения не было она уходила как убитая в отчаянии конец шестой главы пятой части Иван Гончаров обрыв, часть пятая глава седьмая это звукозапись LibriVox является общественным достоянием бабушка воротясь занялась было щитами но вскоре отпустила всех торговок, швей и спросила о райском ей сказали, что он ушел на целый день козлову в день не статьяной Марковной до вечера она послала узнать, что Вера прошла ли глава, придет ли она к обеду Вера велела отвечать что голове легче просила прислать обед в свою комнату и сказала, что лежит пораньше спать тут случилось вдворнее не новое событие Савелий чуть не перешиб спину Марине Поленом потому что хватился ее на заре в день отъезда гостей и видел, как она шмагнула из комнаты где поместили локея Викентиевой она пряталась целое утро по чердакам, в огороде наконец пришла, думая, что он забыл он исхлестал ее вожжей она металась из угла в угол, отпираясь божаясь, что ему померещилось что это был дьявол в ее образе и тому подобное но когда он бросил вожжю и взял Полена она застанала и после первого завтра повалилась ему в ноги крича виновата и просила помилование она клялась всем и между прочим своей утробой, что никогда больше не провиниться, а если провиниться то пусть тогда Бог убьет ее и покарает навсегда Савелий остановился положил Полена и оттер рукавом лоб ладно, сказал он, пущай будет по-твоему, коли ты повинилась то призываешь, не стану отступлюсь от тебя он махнул на нее рукой все это донесли Татьяне Марковне но она только поморщилась с отвращением и махнула Василисе рукой, чтобы не докучала ей приезжали некоторые барони с визитом, приехал заволжский помещик и еще двое гостей из города и остались обедать все слышали, что Вера Васильевна больна и пришли наведаться Татьяна Марковна объявила, что Вера накануне прозябла и на два дня осталась в комнате а сама внутренне страдала от этой лыжи, не зная какая правда кроется под этой подложенной болезнью и даже не смело пригласить доктора, который точно узнал бы, что болезни нет а есть моральное расстройство которому должна быть причина она не ужинала и Тит Никоныч из вежливости сказал, что не имеет аппетита наконец явился райский несколько бледный и тоже отказался от ужина он молча сидел за столом с каким-то сдержанным выражением в лице и будто не замечал изредко обращаемых на него Татьяной Марковной вопросительных взглядов наконец Тит Никоныч расшаркался поцеловал у нее руку и уехал бабушка велела готовить постель и не глядела на райского она сухо пожелала ему покойной ночи чувствуя себя глубоко оскорбленной и в сердце и в самолюбии около нее происходит что-то таинственное и серьезное между близкими ей людьми а ее оставляют в стороне как чужую или как старую отжившую ни на что неспособную женщину она не подозревала уважения боязни и пощады мешавших им открыться и в полголоса сказал ей что ему нужно поговорить с ней чтобы она как-нибудь незаметно отослала людей она остановила на нем неподвижный от ужаса взгляд у нее побелел даже нос беда спросила она от рывиста он мялся нет, отвечал он решительно с моей точки зрения нет беды а если с моей есть то значит и беда она тихо да вон ты блетен стала быть знаешь и сам что беда она мало-помалу удалила людей сказавши что еще не лежит спать а посетит с Борисом Павловичем и повела его в кабинет она села в свое старое вальтеровское кресло поставив лампу подальше на бюро и закрыв ее колпаком они сидели в полумраке она, поникнув головой не глядела на него и ожидала Райский начал свой рассказ стараясь подойти к беде как можно мягче и осторожнее у него дрожали губы и язык нередко отказывался говорить он останавливался давая себе отдых потом собирался с силами и продолжал бабушка не пошевелилась не сказала ни слово под конец он шептал едва слышно он вышел от нее когда стал брежется день когда он кончил она встала выпрямилась медленно с напряжением потом так же медленно опустила опять плечи и голову стоя опершись рукой о стол из груди ее вырвался не то вздох, не то стон бабушка, говорил Райский пугаясь вражения ее лица и становясь на колени перед ней спасите веру поздно послала она к бабушке шептала она бог спасет ее береги ее утишай как знаешь бабушки нет больше она ступила шаг он загородил ей дорогу бабушка что? что с вами? говорил он в страхе бабушки нет у вас больше твердила она рассеянно стоя там где встала скресла и глядя вниз почти гневно крикнула она видя что он медлит не пускай никого, распоряжайся всем а меня оставьте все все она стояла все на своем месте как прикованная с безжизненным, точно спящим взглядом он хотел ей что-то сказать она не терпеливо махнул ему рукой уйди к ней, береги ее бабушку не может бабушке нет шептала она и сделал повелительный жест рукой он вышел в страхе бледный сдал все на руки якого Василисе и Савелью и сам из-за угла старался видеть что делается с бабушкой он не спускал глаз с ее окон и дверей она машинально опустилась опять в кресло и как будто заснула в бессознательной мертвой дремоте и оставалась неподвижна до утра когда совсем расцвело утром рано парайский, не ложившийся спать до яков с Василисой видели как Татьяна Марковна в чем была накануне и с открытой головой с наброшенной на плечу турецкой шалью пошла из дому, ногой отворяя двери прошла все комнаты, коридор спустилась в сад и шла как будто бронзовый монумент встал спиди-стала и двинулся ни на кого и ни на что ни глядя она шла через цветник к обрыву, стала спускаться с обрыва ровным, медленным и широким шагом неся голову прямо не поворачиваясь, глядя куда-то вдаль она скрылась в лес райский бросился у краткой за ней прячать за деревья она шагала все ниже ниже, прошла к беседке поникла головой и стала как вкопанная райский подкрадывался сзади ее, удерживая дыхание мой, грех сказала она, будто простонала, положив руки на голову и вдруг ускоренными шагами пошла дальше вышла к волге и стала неподвижно у воды ветер хлистал и обвивал платье около ее ног шевелил ее волосы, рвал с нее шаль, она не замечала у райского замер дух отмелькнувшей догадки, хочет утопиться, но она медленно поворотилась, шагая крупно и оставляя глубокий след на влажном песке райский вздохнул свободнее но взглянув из-за кустов на ее лицо, когда она тихо шла той уже широкой походкой назад он еще больше замер от ужаса он не узнал бабушку на лице у нее легла точно туча и туча это была горя, та беда которую он в эту ночь возложил ей на плечи он видел, что нет руки, которая бы сняла эта горя она правду сказала бабушке нет больше это не бабушка, не Татьяна Марковна любящая и нежная мать семейства, не помещится малиновке, где все жило и благоденствовала ей и где жила и благоденствовала сама она, мудра и счастлива управляя маленьким царством это была другая женщина она будто не сама ходит аносит ее постороннее сила как широко шагает она, как прямо и высоко несет голову и плечи и на них эту свою беду она, не чуя ног идет по лесу в крутую гору шаль повисла с плеч и метет концом сор и пыль она смотрит куда-то вдаль, не мигающими глазами из которых широко глядит один окаменелый покорный ужас сознание всего другого кроме беды умерло в лице она точно лунатик или покойница он едва поспевал следить за ней среди кустов чтобы не случилось с ней чего-нибудь она все шла осиливая крутую гору и только однажды оперлась обеими руками о дерево, положила на руки голову мой грех повторила она прямо грудью будто дахнула тяжело, облегчей не снесу шепнула потом и опять выпрямилась и пошла в гору поднимаясь на обрыв одолевая крутизну нечеловеческой силой оставляя клочки платья и шали на кустах райски поражаясь изумлением и ужасом глядел на эту новую необычайную женщину только великие души с такой силой тяжелой скорби думал он им как орлицам даны крылья летать под облаками и глаза смотреть в пропасти и только верующая душа несет горя так, как несла его эта женщина и одни женщины так выносят его в женской половине человеческого рода думалось ему заключены великие силы ворочающие миром только не поняты не признаны, не возделаны они ни ими самими ни мужчинами и подавлены грубо затоптаны или присвоены мужской половиной неумеющие ни владеть этими великими силами неразумно повиноваться им от гордости а женщины не узнавая своих природных и законных сил вторгаются в область мужской силы заимного захвата вся не урядится это не бабушка с замиранием сердца, глядя на нее, думал он она казалась ему одной из тех женских личностей которые внезапно из круга семьи выходили героинями в великие минуты когда падали вокруг тяжкие удары судьбы и когда нужны были людям не грубые силы мышц не гордость крепких умов ни шиши нести великую скорбь страдать, терпеть и не падать у него в голове мелькнул ряд женских исторических теней в параллель бабушки виделось ему в ней древняя еврейка и урусолимская госпожа родоначальница племени с улыбкой горделивого призрения услышавшая в народе глухое пророчество и угрозу снимется венец с народа не узнавшего посещения придут римляне и возьмут не верила она считая незыблемым венец возложенный рукою Егавы на голову израиля но когда настал час пришли римляне и взяли она постигла откуда пол неотразимый удар встала сняв свой венец и молча, без робота без молодушных слез которыми омывали и урусолимские стены мужия на камне головы только с окаменелым ужасом покорности в глазах пошла среди павшего царства в великом безобразии одежда туда куда вела ее рука Егавы и так же, как эта бабушка теперь несла святыню страдания на лице, будто гордясь и силу ее удара постикшего ее и свою силу нести его пришла в голову райскому другая царица Скорби великая русская Марфа скованная и стерзанная московскими орлами но сохранившая в тюрьме свое величие и могущество Скорби по погибшей славе Новгорода покорное телом, но не духом и умирающее все посадницей все противницей Москвы и как будто распорядительницей судеб Вольного города толпились перед ним точно живые тени других великих страдалец русских цариц, менявших по воле мужей свой сан-носан-инокень и хранивших и в келье дух и силу других цариц в роковые минуты стоявших во главе царства и спасавших его с такой же силой Скорби шли в заточение с нашими титанами, колебавшими небо их жены, боярони и книгини, сложившие свой сан-титул наунешие с собой силу женской души и великой красоты которые до сих пор не знали за собой они сами не знали за ними и другие и которые они, как золото в огне, закаляли в огне и дыме грубой работы служа своим мужьям, князьям и неся и их и свою беду и мужья преклоняя колено перед этой новой для них красотой мужественно не сли кару обожженные изможденные трудом и горем они хранили величие духа и сияли среди испытания нетленной красотой как великие статуи пролежавшие тысячелетия в земле выходили с язвами времени на теле но сияющие вечной красотой великого мастера такую великую силу стоять под ударом грома когда все падает вокруг бессознательно вдруг как клад найдет почует в себе русская женщина из народа, когда пламень пожара пожрет ее хижину, добро и детей с таким же немым окаменелым ужасом, как бабушка как новгородская Марфа как те царицы и книгини глядя не подвижно на небо и не оглянувшись на столп огня и дыма идет сильными шагами неся выхваченного из пламени ребенка ведя дряхлую мать и взглядом, и ногой толкая вперед молодушного мужа когда он упав, грызя землю смотрит назад и проклинает пламя она идет тверда шагая загорелыми ногами не зная, где остановится или упадет потеряв силу она верит, что рядом с ней идет другая сила и несет ее беду, которую не снесла бы одна в открыто смотрящем и ничего не видящим взгляде лежит сила страдать и терпеть на лице горит во всем блеске красота и величия мученицы гром бьет ее, огонь полит но не убивает женскую силу райский с ужасом отмахивался от этих незваных в горькие минуты явлений своей беспощадной фантазией и устремил зоркое внимание за близкой ему страдалицей наблюдая ее глазами и стараясь прочесть в ее душе что за образ муки поселился в ней падало царство Татьяны Марковны пустел дом, похищенная ее заветная, дорогое сокровище гордость ее жемчужина она одна бродила по развалинам опустела и душа у ней дух мира, гордости, благоденствия покинул счастливый уголок она видела теперь в нем мерзость запустения и целый мир опастылил ей когда она останавливалась как будто набраться силы глотнуть воздуха и освежить запек 60 сильного и горячего колени у ней дрожали еще минуты и она готова рухнуть на землю но чей-то голос дающей силу шептал ей иди, не падай, дойдешь и старческая бессилия пропадала, а нашла опять проходила до вечера просидела ночью себя в кресле томясь страшной дремотой с бредом и с тоном потом просыпалась жалея, что проснулась встала с зарей с обрывок, беседки долго сидела там на развалившемся пороге положив голову на голые доски пола, потом уходила в поля терялась среди кустов у приволжия случайно наткнулась она на часовню в поле, подняла голову взглянула на образ и новый ужас, больше прежнего широко выглянул из ее глаз ее отшатнула в сторону она как раненый зверь, упала на одно колено, тяжело приподнялась и ускоренными шагами падая опять и вставая пронеслась мимо, закрыв лицо шалью от образа спасителя и простонала мой грех люди были в ужасе Василиса с Яковым почти не выходили из церкви стоя на коленях первое обещалось сходить пешком к киевским чудотворцам а яков поставить толстую с позолотой свечу к местной иконе прочие люди все прятались по углам и глядели из щелей как бараня, точно помешанная бродила пополю и полису даже Марина и та ошалела и ходила как одичалая только Егорка пробовал хихикать и затрогивал горничных но они гнали его прочь и Лиса назвала его супостатом другой день бабушка не принимала никакой пищи райский пробовал выйти к ней на встречу, остановить ее и заговорить с ней она махнула ему поверительно рукой чтобы шел прочь наконец он взял кружку молока и решительно подступил к ней взяв ее за руку она поглядела на него как будто не узнала поглядела на кружку из рук его, из жадности выпила молоко до последней капли глотая медленными большими глотками бабушка, пойдемте домой не мучайте себя и нас умолял он вы убьете себя она махнула ему рукой бог посетил не сама хожу его сила носит надо выносить до конца упаду подберите меня мой грех шепнула потом и пошла дальше сделав шагов 10 она обернулась к нему он подбежал к ней если не вынесу умру заговорила она и сделала ему знак чтобы он наклонил голову он стал на колени перед ней она прижала его голову к своей груди крепко подцеловала ее и положила на нее руку прими мое благословение сказала она дай им Марфеньки и ей бедной моей вере слышишь и ей бабушка, говорил он заливаясь слезами и целуя у нее руку она вырвала руку и пошла дальше блуждать в кустах по берегу, по полю у верующей души есть свое царство думал райский глядя ей вслед и утирая слезы только она умеет так страдать что любит и так любить и так искупать свои и чужие заблуждения вера была не в лучшем положении райский поспешил передать ей разговор с бабушкой и когда на другой день она бледная, измученная утром рано послала за ним и спросила что бабушка он вместо ответа указал ей на Татьяну Марковну как она шла по саду и поолеем в поле вера бросилась к окнам и жадно вглядывалась в это странствие бабушки с ношей беды она успела мельком уловить выражение на ее лице и упала в ужасе сама на пол потом встала, бегая от окна к окну, складывая вместе руки и простирая их, как в мольбе вслед бабушки она сама ходила как дикая по большим запущенным залам старого дома, отворяя и затворяя за собой двери бросаясь на старинные конопе наталкиваясь на мебель она рвалась к бабушке и останавливалась в ужасе показаться ей на глаза значило может быть убить ее настала настоящая казнь веры она теперь только почувствовала как глубоко вонзился нож и в ее и в чужую но близкую ей жизнь видя как страдает за нее эта трагическая старуха недавно еще счастливая а теперь оборванная желтая, изможденная мучающаяся за чужое преступление чужою казню она за что? она святая? а я? терзалась она райский принес ей благословение вера бросилась ему на шею и долго рыдала к вечеру второго дня нашли веру еще на полу в углу большой залы, полуодетую Борис и жена священника приехавшая в тот день почти силой увели ее оттуда и положили в постель райский позвал доктора и кое как старался объяснить ее расстройство тот прописал успокоительное питье вера выпила но не успокоилась забывалась часто сном просыпалась и спрашивала что бабушка? она не слушала что жужжала ей наохолебимая подруга способная знать все секреты веры, беречь их покоряться ей как сильнейший себе властной натуре разделять безусловно ее образ мыслей, поддакивать желанием но оказавшаяся бессильную когда загремел сильный гром над головой веры помочь снести его и успокоить ее дай мне пить я сказал вера не слушая ее лепета не говори, посиди так не пускай никого узнай что бабушка так было и ночью просыпаясь в забытии вера постоянно шептала бабушка не идет бабушка не любит бабушка не простит на третий день татьяна Марковна ушла не видали как из дома райский не выдержал двух бессонных ночей и лег отдохнуть разбудить себя, когда она выйдет из дому. Но Яков и Василиса ушли к ранее обедни, а пошутка, за виде идущую бараню, с испугой залезла в веники и мётла, хранившиеся в Чулане, до там и заснула. Прочие люди разбежались в разные стороны. Однако Савелий видел, что бараня сошла с обрыва, что она шла не твердо, хваталась за деревья, и потом прошла в поле. Райский бросился вслед за ней, и из-за угла видел, как она медленно возвращалась по полю к дому. Она останавливалась и озиралась назад, как будто прощалась с крестьянскими избами. Райский подошёл к ней, но заговорить не смел. Его прозило новое выражение её лица. Место покорного ужаса заступило по-видимому безотрадное сознание. Она не замечала его, и как будто смотрела в глаза своей беде. Ей наяву снилось, как царство её рушилось, и как на месте его легла мерзость запустения в близком будущем. После от неё самой он узнал страшный сон ей снившейся. Озираясь на деревню, она видела не цветущий благоустроенный порядок домов, а лишённый надзора и попечения ряд полузгнивших изб, притон пьяниц, нищих, бродяк и воров. Поля лежат пустые, поросшие полынью, лопухом и крапивой. Она с ужасом отвратилась от деревни и вошла в сад, остановилась, озираясь вокруг, не узнавая домов, двора. Сад, цветника, городы смешались в одну сплошную кучу, спутались и поросли бульон. Туда не заходит человек, как коршун, утащив живую добычу, терзает её там на просторе. Новый дом покривился и врос в землю, людские развалились, на развалинах ползает и жалобно миучит одичалая кошка, до бедный колодник прячется под осевшей кровлей. Старуха вздрогнула и оглянулась на старый дом. Он перестаял всё, когда всё живое с ужасом ушло от этих мест, он стоит мрачный, облупившийся с своими тёмно-бурыми кирпичными боками. Стёкл нет в окнах, сгнили рамы и в обвалившихся покоях ходит ветер, срывая последние следы жизни. В камине свил гнездо Филин, не слышно живых шагов, только тень её, кого уж нет, кто умрёт тогда, её веры скользит по тусклым треснувшим паркетам, мешая свой стон своим ветра и вслед за ним мчится посаду собрыва в беседку. Райский видел, что по лицу бабушки потекла медленно слеза и остановилась как будто застыла. Старуха зашаталась и ощупью искала опоры, готовая упасть. Он бросился к ней и с помощью Василисы довёл до дома, усадил в кресло и бросился за доктором. Она смотрела, не узнавая их. Василиса горько зарыдала и повалилась ей в ноги. «Матушка Татьяна Марковна!», вопила она, «придите в себя, сотворите крёстное знамение!» Старуха перекрестилась, вздохнула и знаком показала, что не может говорить, чтобы дали ей пить. Она легла в постель почти машинально, как будто не понимая, что делает. Василиса разделала её, обложила тёплыми салфетками, вытерла ей руки и ноги спиртом и наконец заставила проглотить рюмку тёплого вина. Доктор велел её не беспокоить, оставить спать и потом дать лекарство, которое прописал. До веры дошло неосторожное слово, бабушка слегла. Она сбросилась с себя одеяла, толкнула Наталью Ивановну и хотела идти к ней, но Райский остановил её, сказавший, что Татьяна Марковна погрузилась в крепкий сон. К вечеру вера также разнемоглась. У ней появился жар и бред. Она металась всю ночь, звала бабушку во сне, плакала. Райский совсем потерял голову и наконец решился пригласить старого доктора Петра Петровича и намекнуть ему о расстройстве веры, не говоря, конечно, о причине. Он с нетерпением ждал только утра и беспрестанно ходил от веры к Татьяне Марковне, от Татьяны Марковны к вере. Бабушка лежала с закрытой головой. Он боялся взглянуть, спит ли она или всё ещё одолевает своей силой силу горя. Он на цыпочках входил к вере и спрашивал Наталью Ивановну, что она? Беспрестанно просыпается и плачет, бредит, говорила Наталья Ивановна, сидя у изголовья. Боже мой, говорил Райский, возвращаясь к себе и бросаясь усталой и телом и душой в постель. Думал ли я, что в этом углу вдруг попаду на такие драмы, на такие личности, как громадно и страшна простая жизнь, в наготе её правды и как люди остаются целы после такой трескотни. А мы там, в куче, стряпаем свою жизнь и страсти как повара, тонкие блюда. Конец седьмой главы Пятой части Иван Гончаров обрыв часть Пятая глава восьмая. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. Верик утру не было лучше, жар продолжался, хотя она и спала. Но сон её беспрестанно прерывался и она лежала в забытье. Райский пошёл к Татьяне Марковне и вместе с Василисой вошёл в её спальню. Она лежала всё в том же положении как целый день вчера. «Посмотри, Василиса, что она, я боюсь подойти, чтобы не испугать», шептал Райский. «Не разбудить ли баронем?» «Да надо бы!» Вера больна. Я не знаю, послать ли за Петром Петровичем. Он не договорил, как Татьяна Марковна вдруг приподнялась и села на постели. «Вера больна!» Повторила она. Райский вздохнул свободнее. На лицо бабушки вчера ещё мёртвая каменная вдруг хлынула жизнь, забота, страх. Она сделала ему знак рукой, чтобы вышел и в полчаса кончила свой туалет. Широкими, но поспешными шагами, с тревогой на лице перешла она через двор и поднялась к Вере. Усталости как не бывало. Жизнь воротилась к ней и Райский радовался как доброму другу, страху на её лице. Она осторожно вошла в комнату Веры, устремила глубокий взгляд на её спящие бледное лицо и шепнула Райскому послать за старым доктором. Она тут только заметила жену священника, увидела её измученное лицо, обняла её и сказала, чтобы она пошла и отдыхала у ней целый день. «Теперь никто не нужен, я тут», сказала она и устроила себе помещение под лепастель Веры. Приехал доктор. Татьяна Марковна, утаив причину, искусно объяснила ему расстройство Веры. Он нашёл признаки горячки, дал лекарства и сказал, что если она успокоится, то и последствий опасных ожидать нельзя. Вера в полусне приняла лекарство и вечером заснула крепко. Татьяна Марковна села сзади из голови и положила голову на те же подушки с другой стороны. Она не спала, чутко сторожа каждое движение, вслушиваясь в дыхание Веры. Вера просыпалась, спрашивала «Ты спишь, Наташа?» и не получив ответа, закрывала глаза, по временам открывая их с мучительным сдохом опять, лишь только память и сознание напомнят ей её положение. Она спешила погрузиться в свою дремоту. Ночь казалась ей чёрной, страшной тюрьмой. Она ночью пошевелилась, попросила пить. Рука из-за подушки подала ей питьё. «Что, бабушка?» спросила она, открыв глаза и опять закрыла их. «Наташа, где ты? Пойди сюда, что ты всё прячешься?» Ответа не было. Она глубоко вздохнула и опять стала дремать. «Бабушка не идёт. Бабушка не любит», шептала она стаской, отрезвившись на минуту от сна. «Бабушка не простит. Бабушка пришла. Бабушка любит. Бабушка простила», произнёс голос над её головой. Веров скачила с постели и бросилась к Татьяне Марковне. «Бабушка», закричала она, и спрятала голову у ней на груди почти в обмороке. Татьяна Марковна положила её на постель и прилегла своей седой головой рядом с этими тёмными густыми волосами, разбросанными по бледному прекрасному измученному лицу. Вера, очнувшись на груди этой своей матери в потоках слёз без слов, в судорогах рыданий, изливала свою исповедь, раскаяния, горе, всю вдруг прорвавшуюся силу страданий. Бабушка молча слушала рыдания, и платком отирала её слёзы, не мешая плакать и только прижимая её голову к своей груди, и осыпая поцелуями. «Не ласкайте, бабушка, бросьте меня, не стою я. Отдайте вашу любовь и ласки сестре». Бабушка в ответ крепче прижала её груди. «Сестрей не нужны больше мои ласки, а мне нужна твоя любовь. Не покидай меня, Вера. Не чуждайся меня больше, я сирота», сказала она и сама заплакала. Вера сжала её всей своей силой. «Мать моя, простите меня», шептала она. Бабушка поцелуем зажала ей рот. «Молчи ни слово никогда. Я не слушала вас, Бог покорал меня за вас. Что ты говоришь, Вера?» Вдруг в ужасе бледнее остановила её Татьяна Марковна и опять стала похожа на дикую старуху, которая бродила по лесу и по оврагам. «Да, я думала, что одной своей воли и ума довольна на всю жизнь, но я умнее всех вас!» Татьяна Марковна вздохнула свободно. Её, по-видимому, встревожило какая-то другая мысль или предположение. «Ты и умнее меня и больше училась», сказала она. «Тебе Бог дал много остроты, но ты не опытнее, бабушки. Теперь и опытнее», подумала Вера и припала лицом к её плечу. «Возьмите меня отсюда, Веры нет, я буду вашей Марфенькой», шептала она. «Я хочу вон из этого старого дома туда, к вам», бабушка молчала, скала её. Обе головы покоились рядом и ни Вера, ни бабушка, не сказали больше ни слова. Они тесно прижались друг к другу и к утру заснули в объятиях одна-другой. Вера встала утром без жара и озноба, только была бледна и утомлена. Она выплакала болезнь на груди бабушки. Доктор сказал, что ничего больше и не будет, но не велел выходить несколько дней из комнаты. Всё пришло в прежний порядок, и менины Веры по её желанию прошли незаметно. Ни Марфенька, ни Викентийвы не приехали с той стороны. К ним послан был нарачный сказать, что Вера Васильевна не так здорово и не выходит из комнаты. Тушин прислал почтительную записку с поздравлением и просил позволения побывать. Ему отвечали «Погодите, я ещё не здорово». Приезжавшим из города всем отказывали под предлогом болезни и минницы. Только горничные, несмотря ни на что, разрядились в свои разноцветные платья и ленты, и намазались гвоздичной помадой, да кучера и лакеи опять напились пьяны. Вера и бабушка стали в какое-то новое положение, однако другой. Бабушка не казнила Веру никаким притворным снисхождением, хотя очевидно не принимала так легко решительный опыт в жизни женщины как райский, и ещё менее обнаруживало то безусловное призрение, каким климит эту ошибку, несчастье или пожалуй падение, старый, вьевшийся в людские понятия «регоризм», не разбирающий даже строго причин падения. Обе смотрели друг на друга серьёзно, говорили мало, больше о мелочах, ежедневных предметах, но в обменивающихся взглядах высказывался целый немой разговор. Обе как будто наблюдали одна за другое, а заговаривать боялись. Татьяна Марковна не произносила ни одного слова ни в защиту, ни воправдание, падение, не напоминала ни о чём и видимо старалась чтобы и Вера забыла. Она только удвоила ласки, но неумышленно, непритворно, с целью только скрыть свой суд или свои чувства. Она в самом деле была нежнее, будто Вера стала милее и ближе ей после своей откровенности даже и самого поступка. Вера видела эту безыскусственность, но ей было не легче от этого. Она ждала и хотела строгого суда, казней. Например, если бы бабушка на полгода или на год отослала её с глаз долой в свою дальнюю деревню, а сама справилась бы как-нибудь со своими обманутыми и поруганными чувствами, доверия, любви и потом простила, призвала бы её, но долго ещё не принимала бы её в свою любовь, не дарила бы лаской и нежностью, пока Вера, несколькими годами, работой всех сил ума и сердца, не воротила бы себе права на любовь этой матери. Тогда только успокоилась бы она, тогда она стала бы искупления или по крайней мере забвения, если правда, что время всё стирает с жизни, как утверждает Райский. «Всё ли?» думала она печально. Времени не стало бы стереть все её муки, которые теперь, одна за другую, являлись по очереди, наносить каждое свои удары, взглянув сначала все вместе ей в лицо. Она уже пережила их несколько, теперь переживает одну из самых страшных, а внутри её ещё прячется самая злая, которой никто не знает и которую едва ли сотрёт время. Она старалась не думать о ней, и в эту минуту думала только как помирить бабушку с горем, облегчить ей удары. Она вникала в это молчание бабушки, в эту её новую нежность к себе и между тем подстерегала какие-то бросаемые из-под тешка взгляды на неё, и не знала чем их объяснить. Что бабушка страдает невразимо, это ясно, она от скорби изменилась, по временам горбится, пожелтела, у ней прибавились морщины. Но тут же рядом, глядя на веру или слушая её, она вдруг выпрямится, взгляд её загорится такой нежностью, что как будто она теперь только нашла в вере не прежнюю веру, внучку, но собственную дочь, которая стала ей ещё милее. От чего же милее? Может быть бабушка теперь щадит её, думалась Вере, от того, что её женское глубокое сердце открылось со страданию. Ей жаль карать бедную больную покаявшуюся, и она решилась покрыть её грех христианским милосердиям. Да, больше нечего предположить, Смиренно думала она, но Боже мой, какое страдание нести это милосердие, эту милостенью, упасть без надежды встать, не только в глазах других, но даже в глазах этой бабушки своей матери. Она будет лилеть, ласкать её, пожалуй больше прежнего, но ласкать как ласкают бедного идиота, помешанного, обиженного природы или судьбой, или ещё хуже, как падшего несчастного брата, которому люди бросают милостенью со страдания. Гордость, человеческое достоинство, права на уважение, целость, самолюбие, всё разбито в дребезги. Оборвите эти цветы свинка, которым украшен человек, и он сделается почти вещью. Толпа сострадательно глядит на падшего и казнит молчанием, как бабушка её. Нельзя жить тому, в чьей душе когда-нибудь жила законная человеческая гордость, сознание своих прав на уважение, кто носил прямо голову, нельзя жить. Она слыхала несколько примеров увлечений, припоминала какой суд и зарекали люди над падшими, и как эти несчастные несли казнь почти публичных ударов. Чем я лучше их, думала Вера, а Марк уверял и райский тоже, что за этим грубиконом начинается другая новая лучшая жизнь. Да, новая, но какая лучшая! Бабушка сострадательно к ней, от одного этого можно умереть, а бывала она уважала её, гордилась её, признавала за ней права на свободу мыслей и действий, давала ей волю, верила ей, и всё это пропало. Она обманула её доверие и не устояла в своей гордости. Она нищая в родном кругу, ближняя, видели её падшую, пришли и, отворачиваясь, накрыли одеждой из жалости, горда думая про себя. Ты не встанешь никогда, бедная, и не станешь с нами рядом, примих ресторади наше прощение. Что ж, и приму, ради его и смирюсь, но я хочу не милости, а гнева, грома, опять гордость. Где же смирение? Смирение значит выносить взгляд у коризны чистой женщины, бледнеть под этим взглядом целые годы всю жизнь и не сметь раптать. И не буду. Перенесу всё сострадательное великодушие Тушина и райского жалость, прикрывающую может быть невольное призрение бабушки. Бабушка призирает меня. Вся трясясь от тоски думала она и пряталась от её взгляда, сидела молча, печальная у себя в комнате, отворачивалась или потупляла глаза, когда Татьяна Марковна смотрела на неё с глубокой нежностью или, к сожалению, как казалось ей. Тут ей, как всегда бывает, представлялась чистота, прелесть, весь аромат её жизни до встречи с Марком, её спокойствие до рокового вечера она вздрагивала. Оказалось, что у ней пропало и пренебрежение к чужому мнению. Ей стало больно упасть в глазах даже и глупцов, как выражался Марк. Она вздыхала по удивлению их к себе, ей стала жаль общего поклонения, теперь утраченного. Хоть Кунигундана доумела бы меня тогда, думала она с трагическим юмором. Она хотела молиться и не могла. О чем она станет молиться? Ей остаётся смиренно склонить голову перед громом и нести его. Она клонила голову и несла тяжесть презрения, как она думала. Снаружи она оказалась всем покойную, но глаза у ней впали, краски не появлялись на бледном лице, пропала грация походки, свободы движений. Она худела и видимо томилась жизнью. Ей ни до кого и ни до чего не было дела. Она отпустила Наталью Ивановну домой, сидела у себя, запершись, обедала с бабушкой, паникала головой, когда та обращала на нее пристальный взгляд или заговаривала ласково и нежно. Она делалась еще у Гурюмия и спешила исполнять, покорнее пошутки каждое желание Татьяны Марковны, выраженное словом или взглядом. Ее как будто стало не видно и не слышно в доме. Ходила она тихо, как тень, просила что нужно с шепотом, не глядя в глаза никому прямо, не смело ничего приказывать. Ей казалось, что Василиса и Яков смотрели на нее сострадательно. Егорка дерзко, а горничные, насмешливо. Вот она новая жизнь. Думала она, потупляя глаза перед взглядом Василисы и Якова и сворачивая быстро в сторону от Егорки и от горничных. А никто в доме кроме Райского не знал ничего. Но ей казалось, как всем кажется в ее положении, что она читала свою тайну у всех на лице. И Татьяна Марковна, наблюдая за верой, задумывалась и как будто заражалась ее печалью. Она тоже ни с кем почти не говорила, мало спала, мало входила в дела, не принимала ни приказчика, ни купцов, приходивших справляться о хлебе, не отдавала приказаний в доме. Она сидела, опершись рукой о стол и положив голову в ладони, оставаясь подолгу одна. И она, и вера, обе привязались к Райскому. Простота его души, мягкость, искренность, глядевшая из каждого слова, и откровенность, простертое до болтливости, наконец игра фантазии, все это несколько утешало и развлекало и ту и другую. Он иногда даже заставлял их улыбаться. Но он напрасно старался изгнать совсем печаль, тучей, севшую на них обеих и на весь дом. Он и сам печалился в виде, что ни уважения его, ни нежность бабушки, не могли возвратить бедной вере прежней бодрости, гордости, уверенности в себе сил, ума и воли. «Бабушка, призирает меня, любит из жалости, нельзя жить, я умру», шептала она Райскому. Тот бросался к Татьяне Марковне, передавая ей новые муки веры. К ужасу его, бабушка, как потерянная, слушала эти тихие стоны веры, не находя в себе сил утешить ее, бледнело, и шла молиться. «Молись и ты», шептала она ей иногда мимоходом. «Молитесь вы за меня, я не могу», отвечала Вера. «Плач», говорила бабушка. «Слёс нет», отвечала Вера, и они молча расходились по своим углам. Райский также привязался к ним обеим, стал их другом. Вера и бабушка высоко поднялись в его глазах, как святые, и он жадно ловил каждое слово, взгля, не зная перед кем умеляться, плакать. В Вере оканчивалось его статуя гармонической красоты, а тут рядом возникла другая статуя, сильный античный женщины в бабушке. Та огнём страсти, испытания очистилась до самопознания и самообладания. А это? Откуда у ней этот источник мудрости и силы? Она девушка? Он никак не мог добраться, бабушка была загадкой для него. Он напрасно искал ключа. Обе упрашивали райского остаться тут навсегда, жениться, завестись домом. «Боюсь не выдержив», говорил он в ответ. Вображение опять запросит идеалов о нервы новых ощущений и скука съест меня заживо. Какие цели у художника? Творчество, вот его жизнь. Прощайте, скоро уеду. Заканчивал он обыкновенно свою речь и ещё больше печалил обеих и сам чувствовал горе, а за горем грядущую пустоту и скуку. Бабушка погружалась в свою угрюмость, Вера тайно убивалась печалью и дни проходили за днями. Тоска Веры была постоянная, неутолимая и печаль Татьяны Марковны возрастала по мере того, как она следила за Верой. Она, пока Вера хворала, проводила ночи в старом доме, ложась на диване против постели Веры и кроулила её сон. Но почти всегда случалось так, что обе женщины, думая подстеречь одна другую, видели, что ни та, ни другая, ни спит. «Ты не спишь, Верочка?» спросит бабушка, сплю, отвечает Вера и закрывает глаза, чтобы обмануть бабушку. «Вы не спите, бабушка?» спросит и Вера, также поймав её, смотрящий на неё взгляд. «Сейчас только проснулась?» говорит Татьяна Марковна и поворачивается на другой бок. «Нельзя жить, нет покоя и не будет никогда!» Терзалась про себя Вера. «Нет, не избудишь горя, Бог велит казнить себя, чтобы успокоить её!» думала бабушка с глубоким сдохом. «Когда же вы возьмёте меня к себе отсюда, бабушка? После свадьбы, когда Марфенька уедет? Я теперь хочу, мне не живётся здесь, не спится. Погоди, оправься немного, тогда…» Вера умолкала, не смея настаивать. «Не берёт!» Думала она. «Презирает!» Конец девятой главы пятой части.