 Юлий Айхинвальд, силой этой русских писателей, второй выпуск, секция пятая – Фет. Это запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Стехотворение Фета прежде всего говорят о том, что он – поэт, отказавшийся от слова. Ни один писатель не выражает так часто, как он – своей неудовлетворенности человеческими словами. Они для него слишком материальные и тяжелые. Людские так грубы слова. И они никогда не соответствуют неизреченным глаголам духа, которые в минуты вдохновения зарождаются в священной тишине. Слова только приблизительны. О, если бы можно было отвергнуть их неискусное посредничество. О, если бы без слова сказаться душой было можно. Тишина, дыхание, вздохи. Глаза, которые смотрятся в глаза другие. Призыв переданной одним лучом из око в око одной улыбкой уст немых. Золотое мигание дружественных звезд. Все это гораздо красноречивее нашей бледной речи. Все это понятные и чудные намеки, которые вообще для Фета более желанны, чем постылая и мнимая отчетливость слишком умного, определяющего слова. Ведь говорят же цветы на бессловесном языке своего аромата. Каждый цвет уже намек. И в немля цветов, обмирающих зову. Так чутко понимает его влюбленная пара. И так уверенно разбирается она во всех переливах, во всей немой гамме этих душистых откровений. И Фет может быть потому, что он и сам вечно влюблен. Фет именно ароматами хочет возместить скудость слова. Отсюда у него похучая рифма, речи благовонные. Он вообще отдельные разнородные ощущения сливает в один восторг, в одно биение трепещущего сердца. Он сразу живет весь. Он в каждое мгновение неразделим. Но без слова нельзя обойтись. Естественно только что наш поэт уподребляет их очень мало, как можно меньше, и каждая из его характерных стихотворений сжата и коротко. Фету совсем не пристала бы многословия. В сердце готовы четыре стиха, я прошептал все четыре стиха. И этого довольна. Ведь стихотворение молитва. Осмысл молитвы в том, что она коротка. Ей больше одного слова не нужно. И в одно слово необходимо сосредоточить ее пафос, ее глубокую душу. Вся трудность в том, чтобы его единственное найти. Оно и будет слово мировой загадки. И в одном стихотворении Фета мы читаем даже Не нами, без силе, изведано слов к выражению желаний. Без молвные муки сказались о людям веками. Но очередь наша и кончится ряд испытаний. Не нами. Итак, все человечество страдает тем и от того, что для своей молитвы не может найти надлежащего слова. В этом вся трагедия и вся история. Последняя, ничто иное как смена людских поколений, ищущих слова. Его не нашел Фетт и от дальнейших поисков отказался. Поэтому, молчание, певец, неслышимого, он по тому и слова подбирает не очень тщательно, не очень разборчиво и соединяет их почти как попало. Не мне, связанных слов, преднамеренный лепит. Не безразлично ли, в самом деле, какое слово произнести, когда все равно ни одной из них не отвечает мысли чувству? Когда, друг мой, без сильной слова, одни поцелуи всесильны. И вот из самостоятельных от слова от решившихся крылатых звуков, которые как эльфы реют и купаются в воздухе, из звонково роя избранных, наиболее утонченных слов, он ловит любое, лишь бы только в дыхании своем оно являло свое воздушное происхождение, и было как легкий орель. И в своем парении Фетт орель поднимается по эфирной благовонной стезе, всеубывающей осезательности. Вместо слов у него звуки, вместо звука дыхание, вместо дыхание молчание. Оттого и частая внешняя безсвязность его стихотворений, причудливый синтаксис и слова, поставленные рядом, как бы случайно, без внутренней необходимости. Оттого знаменитая шопот, робкое дыхание, ряд подлежащих безсказуемого, ибо что сказать? Оттого он шепчет не слова, не в словах дела, и то, что он всегда скорее шепчет, нежели говорит, это тоже показывает его небрежность в обращении со словом, которое по природе своей громко. Фету чужды цельные и внятные предложения, ему дороже шепот, шорох, трепет, лепет. У него стихи движутся воздушной стопою, они чуть слышные, едва произнесенные. У него звуки самые тихие в нашей литературе, и можно сказать, что он шепот русской поэзии. Влюбленный, объединенный, отворачивающийся от явственного слова, фет не говорит, а бредит. Эти звуки бред не ясный, томный звон струны, и отрадно ему оставаться в томном бреде, не рассеивать его. Он не хочет сознания, боится его грубой точности, и предпочитает быть наколеблющейся грани между светом души и ее тьмою. Ему хорошо в бессознательном, в беспричинном, он не требует объяснения, зато ли, оттого ли, ему все равно. И по тому фету, больше чем другим поэтам, было бы неприятно приближение критики, сознания. Его муза прошла все ступени усыпления, она дремлет теперь, на заре-то ее не буди, сквозь сонный бред, его типичное стихотворение. Одно из них молитва Морфею. Поэт коснулся его целебного фиала, и вот он объят сладостную ленью, и говорит во сне пленительные слова, разбудите его, и тогда замолкнут его лучшие стихи, и тогда послышится рассудочная, невыносима трезвая проза. Соловей боится слова, боится солнца. Только что сумрак разгонит деница, смолкает зарей-отрезвленная птица, и счастью и песни конец. Утренняя заря отрезвляет, и при свете, при слове, не бывает настоящего счастья. Слово, навязчивое в своей определенности, зажигает какую-то лампу, вносит будящий свет, а здесь хочется темноты или сумерик, хочется мерцания и молчания. Во сне говорит Фетт с тихами, или, по крайней мере, он припоминает то, что ему приснилось, потому и лежит на его стихотворениях какая-то нежная вуаль, и все они, словно неясно дошедшие весть, они выступают из-под дымки-невидимки прошлого, точно осенило их платоновское воспоминание. Посетила муза угол поэта, и он обрадовался ей. Дай руку, сядь, зажги свой факел вдохновенный. Пой добрая, в тиши признаю голос твой, и стану трепетной, колено приклоненной запоминать стихи пропеты от обой. Он и запомнил, и теперь он повторяет нам то, что слышал некогда из божественных уст. Теперь он рассказывает нам этот дивный приснившийся сон, от которого остались ныне тончайшие осколки, вот эти серебряные, серебристые, сквозистые стихи, или эти отдельные слова, которые ласкают душу веянием каких-то шелковых опахал. Отрывистая речь его музы создала бессвязная, непонятная, но эта священная неясность пифии, которая бредит в своем вещь чем сне, а над нею в таком же блаженном усыплении в такой же эстоме, как мечты по чающей природы волнистые проходят облака, и плывут, плывут на очарованного поета сладким чадом обволакивают его сознание какие-то благовонные волны, в которых и звуки, и светы, и звезды, в которых слова встречаются с поцелуями, и, не знаешь, смеется ли эта девушка, или звучит сонет на нее похожий. Как ангелы, реющие вокруг сикстинской модонны, сливаются в облака. Так все у Фета, что есть в мире нежного и неуловимого, образует одну неразлечимую воздушность, и об этом нераздельном единстве несказанных впечатлений, об этом мире, который утончившись целиком вошел в отдельное сердце, говорит поэт нечто имматериализованное. Будто он целует свои слова, и они раскрывают ему навстречу уста свои. Или это не слова, а лепестки цветов, или это не цветы, а звезды, или это не звезды, а девичьи глаза. Чтобы это ни было, это, наверное, счастье. Именно оно беспредельное, томительное, благодатное идет на нас из стихотворения Фета. Какая-то эманация, блаженство и неги, чистейшая квинтэссенция человеческого счастья. Вся мировая радость и сладость любви растворилась в некую утонченнейшую стихию, бояет душистыми парами его страницы. Вот почему от его стихотворений замирает сердце, кружится голова. Сам Фетт болен от счастья и жалуется на это своей афелии. Он не выдерживает его избытка, он пьянеет от счастья, которое он сам же волшебник вызвал отовсюду из цветов, из лучей, из лобзаний. Душа переполнена, все рвется вон из меры, сердцу грудь казалась тесна. Оттого знакомы ему и страдания блаженства, мука блаженства. Оттого счастливая поэзия его имеет все же колорит элигический, оттого знает он волнующее безумие. И я шепчу безумные желания или печу безумные слова. Это счастье испытывается вот здесь, со мной. Его не надо искать где-нибудь вдалеке или в прошлом. У Фета недаль, недлительность, не история. Он пьет и поет мгновение. Это чудное настоящее, за которым надо только протянуть руку, чтобы его достать. Фет не выбирает. Ему не трудно остановить солнце, задержать мгновение. Смысл из счастья бытия сосредоточены для него всегда и всюду, и он своей поэзией оправдывает Паскалевская Сонторпорту. Для него тоже центр Вселенной везде. И это понятно, так как на самом деле Вселенная тоже, а душа поэта. А душа, побеждая все преграды и пространства, сближает и объединяет в одном мгновение самые далекие и разнородные явления жизни. Обнаруживает их внутреннее родство. Колокольчик, который звенит и колокольчик, который цветет, это одно и то же. Одно впечатление. Поет принимает мир слиянный, не различает звука запаха. Ночь нема как дух бесплатный, теплый воздух анимел, но как будто мимолетный колокольчик прозвенел. Тот ли это, что мешает вдалеке лесному сну и качаясь набегает на ночную тишину. Или этот чуть заметный в цветнике моем и днем зонный, разноцветный, на тычинке, под окном. Фет вообще певец чуть заметного. Так ему ли дожидаться событий и моментов выдающихся, ему ли не чувствовать как полно и богато каждое мгновенье. Душа его довольная вполне и ново уже не требует удела. И так символично звучат у него эти призывы к остановке «Постой, здесь хорошо?» «Нет, дальше не пойду. Тише, конь мой, куда торопиться?» Ему здесь хорошо. Он дальше не пойдет, он уверен, что бредя по жизненной стезе, набрел на центр мира и обрел самое существенное, самое подлинное во вселенной. Жизнь явилась ему сосредоточенная. Неислагаемых составляется она. Мгновение заключает в себе всё. Именно поэтому обессиленный блаженно изнеможенный и падает в истоме поэт. Разве можно выдержать всё? Среди паутинных сплетающихся нитей этой мировой совокупности можно ли различать что-нибудь отдельное? Но из эфирных очертаний из воздушной облачности всё же в тонких линиях идеала проступает образ женщины, душа фетовской поэзии. На ней лежал оттенок предпочтения. В единстве мирового содержания женщина неотделима от природы. Она цветов, подруга розы. И потому девственная нега ландыша сливается с первой робко-благоухающей любовью молодой девушки, а нескромная георгина, наклонив бархатные ресницы, стоит как живая одолиска. Целый мир от красоты, от красавицы. Смотрит она родного природе взгляда и отблеска женских очей расцветает май и мир. Всё более и более выделяясь в общем круге влеченья, в сладком душистом круге женщина у фета не имеет однако ярких черт своей женской определенности. Почти только в классической антологии и в его переводных вещах она показана во всей своей ногате. Более же типичные его стихотворения в соответствии с его общей воздушностью являют женственное в его отдалённых признаках. Дают какую-нибудь деталь очарования, например, этот гребень, который ласков разборчив, будто сам, медлительный пойдёт по пышным волосам. Вообще у фета глубокая безмерная чувствственность но она получила столь тонкий характер, что дошла до своей грани и создала иллюзию бесплотного. На самом же деле фетовская бестелесность представляет служение преображённой плоти её изысканность. Он страстнее язычника, сладострастнее кого бы то ни было ни фирный поэт. Вот пронеслось благоуханное дуновение полной весны и он уже знает, что это наверное ты, женщина. Или восклицает он о сладкий нам знакомый шорох-платья. Или в саду мелькает белоснежный вуаль. Он лент и её улавляет из вивы. Он перчатку её подстерёк опять деталь очарования. Отягощала прядь душистая волос, головку дивную узлом тяжёлых коз. Такой увидел он в юности свою музу из тех пор женское голова с узлом тяжёлых коз своей неувидающей красою всё манило и манило его глаза, его уста. Женщина очаровательна очами, могуча пышными кудрями, у неё кудрей руно золотое. Он славит росыпь золотую её божественной косы, его туманит горячая золота локонов, которая сжёт плечи в акханке. И эти женские волосы это золотая власть мировой береники однажды навсегда сменили его. И так долго он смотрел в лицо женщины, что наконец только оно одно и показалось ему существующим на свете. Только в мире и есть этот чистый влево бегущий пробор. И часто упоминания об этом проборе к душистой чистоте, которого сводится всё миросозерцание весь мир. Чаровница женщина заворожившая вселенную волшебством наполняет мгновение и в тишине майского вечера благодаря перестановке теней тени без конца. Действительность незаметно перестраивается в сказку и мир становится иным. Многое совершается, многое изменяется на земле и в небесах, покуда мы покуда из садов стекло окон светит месяц. Всё, что в лунную ночь рождается от луны, от соловья, от цветов, всё это объемлит влюблённую душу и сладкий уста красоты в тихую звёздную ночь, но миг ещё и нет волшебной сказки и душа опять полновозможным. Но и миг это много. В его мимолетное течение возникает, успевает возникнуть связь между отдельным сердцем и всей вселенной. Надо только любить. Кто влюблён, тот космичен и самое поразительное, самое глубокое здесь то, что в мгновении влюблённости индивидуализирующая сила любви неразрывно является с чувством вселенности с ощущением все единства. Возникает переход от грандиозного общего к этой частной искорки данного зажёкшегося сердца. Какое счастье и ночь и мы одни река как зеркало и вся блестит звездами, а там-то голову закинь-ка челени какая глубина и частота над нами. Вот сознаёшь недосегаимость этой звёздной высоты, чувствуешь безмерность мира глубину и частоту превыше взоров человеческих и прямо от этой бесконечности не нарушая не оскорбляя её переходишь к конечному к этой женщине которая идёт рядом с тобой и в безумном упоении чувствуя в сердце от мирового моря идущей прилив любви говоришь ей этот вечный бред я болен я влюблён но мучайся любя о слушай, о пойми я страсти не скрываю и я хочу сказать что я люблю тебя тебя, одну тебя люблю я желаю почему одну тебя почему безграничность в которой я только что витал навеяла на меня ограниченные почему из всех желаний из всех женщин мира я избрал только тебя и в нечто одинокое заключил вселенную которую я только что ощутил в своём восторге в этом и есть тайна любви бездонная твоей сущности она в то же время преникает к одному сердцу и в нём заключает всё она вводит макрокосм в необъятную душу микрокосма и от того всегда среди зрелища природы будет звучать призыв к ней только к ней определённый, единственный незаменимый О, где же ты взплыл в своём сиянь еди вном на высоты и водомёт в лобзанье непрерывном О, где же ты вас не поражает неожиданность перехода ведь здесь не может быть логики её нельзя требовать от узорных сплетений в которые сходятся тучки облака строя в небесной высоте и город город знакомый, родной здесь не переход а порыв и объяснение он может найти себе только психологическое именно в этим гновение влюблённости ничто не чуждо душе ничто недалеко всё связано всё понятно и тогда ничто не может затаиться в сердце как глядится в живую грудь как в этой грудь затаится хоть что-нибудь тогда поэт не может молчать не станет, не умеет но этот мотив признания высказанного чувства положительно заглушается у Фето всё то же более существенный для него молитвой молчание сердце так полно что в минуту свидания нельзя ни о чем говорить я тебе ничего не скажу было бы кощунственно прерывать это без молвия и не нужно речей ни огней, ни отчей он для песни своего влюблённого сердца слов не находит он путается в них и опять лишь какие-то тени слов гармонирующие с оттенками чувств какие-то полувздохи и призраки вздоха какие-то неуловимые намёки могут дать смутное понятие о той внутренней музыке которая беззвучно дрожит в его душе что ж удивительного что счастье взрыв мы промолчали оба что странно мы оба молчали и странней странилися прочь только потом когда она возлюбленная уйдёт когда я останусь один тогда вернётся ко мне дар слова дар ли это и я буду шептать и поправлять былые выражения речей моих с тобой исполненных смущения и в опьянении на перекор уму заветным именем эту тему Соловей поёт над розой но молодая владычица сада молчит она только дышит только благоухает и она безмолвная красновечивее поющего Соловья это потому что только песни нужна красота красотеже и песен не надо вот почему Фетт не очень дорожил поэзией она была для него соловьём, а не розой истинную ценность он приписывал одной лишь последней хотя не только из природы но и из поэтов черпал он поэзию хотя он понимал что когда самая счастья давно утонула лишь песни плывут до венки что только в поэзии царит без смерти этот листок что из сох и свалился золотом вечным горит в песнопенье но умилённый колено приклонённый стоял он исключительно перед красотою в ней самой и это он предложил такой глубокий вопрос кому венец богинель красоты или в зеркале её изображенью и венец свежий и душистый роскошный венок он отдавал конечно самой богине зеркало же слово, в которое красота глядится он готов был бы разбить без жалости как простое удвоение как ненужное бледное повторение поэзия не нужна зачем пересказывать мир да это и невозможно опять и опять он отказывается от слова он хочет быть немым этот не мой зато не глух у него поразительно напряжённая уха он слышит и трепетные руки и душу и то как сердце цветёт и он говорит о себе слух раскрываясь как полуночный цветок он и должен расти для того чтобы можно было обнять всю природу её гул, фет, как черодей разрешает на тихие звуки на вздохи и мелодии для него никогда не бывает шума не должно его быть поэтому он и не любит метежных звуков отсюда ненавистные ему волнения ему противна толпа бесчинная все эти бесчисленные бесчувственные люди на свете слишком много людей и они так шумят вот бежит она толпа голосистая и жадная к реке освежится и спит но в шумящей толпе не единый не присмотрится к кущим дерев и не слышен им зов соловьиной в ревестад и плескань и вольков лишь один в час вечерний, заветный я к журчащему сладко ключу по тропинке лесной незаметной путь обычной в омраке сыщу дорожа соловьиным покоем я ночного певца спугну и устами к освежительной влаге прильну это верно он дорожит соловьиным покоем и не спугнет в природе ни одного соловьиного звука он их прибавил так он тих и чуток в своих прикосновениях наш нежный поэт так полна его душа молитвою и сладкой тишиной он часто говорит о тишине мира должно быть тихо чтобы можно было расслышать все то неуловимое, что слышит фет все эти вздохи шорохи, шопоты и запахи звуки он слышит на лоне тишины сквозь них он внемлет ей это для него очень характерно звуки тишины ночного и не прерывают великий слушающий все тайны мира подслушавшей и даже трав неясный запах он конечный мог осуществить это хотя природа бесконечна дышит земля всем своим ароматом небо развертое только вздыхает он мог осуществить это и в тесном уголке воспринять все потому что как мы уже видели для него есть сон удовлетворяясь настоящим улавливая текучие мгновения в сфере чувства он и внешнюю природу красоту земли постигает здесь около себя ему дорогий русский пейзаж с горным хрусталем его зимы половодье на Днепре родная Воробьевка и как раз через нее проходит перидиан земного шара тургенево зовет он из-за границы и уверяет его в чудесных стихах что к западу он европеец равнодушен ты наш чужда и молчаливо перед тобой стоит олива или зонтик пинный молодой но вечно радужные грезы тебя несут под тень березы к ручьям земли твоей родной там все тебя встречает другом черней бразда бежит за плугом там бархат степи зеленей и верно чуя что просторней смелее и слаще из задорней весей не свищет соловей белая петербургская ночь это бледная вдохновенная ясновидящая была для него слаще южных потому что она ночь вполне разоблаченная а ведь он вообще природу разоблачал чувствовал ее как и все на свете в ее тонкости и в ее обнаженности и я как первый житель рая один в лицо увидел ночь илик этой ночи томил его нежно и без тебя лесно на его ландшафты всегда накинута дымка его настроения и чувствуется что в каждом уголке природы незримо прибывает для него и дышит женственное поэтому от них делается сердце опять суеверней и они рисуют не то что в глаза, а бесконечно малое, интимное чуть заметное которое и есть главное есть душа последнее становится первым одинокое затерянное в огромном среди космического индивидуальное это самое существенное потому что мир только окрестности потому что в центре я чудная картина как ты мне родна белая равнина полная луна свет небес высоких и блестящий снег и соней далеких одинокий бег да, чудная картина все мировые перспективы все и тишина, и бег, и пространство все включено в эти 8 строк но явственнее всего выглядывает из них чья-то душа но не даром ненапрасно непраздно есть и мир весь повторяется он в душе между теми звездами и мною какая-то связь родилась какая же у Фета правда есть пейзажи черующие в своей определенности так сказать самодавлеющие но и по форме и по духу наиболее Фетовскими являются например вот эти стихи ель рукавом мнетропинку завесила ветер в лесу одному шумно и жутко и грустно и весело я ничего не пойму для него знаменательно это недоумение перед тем что творится кругом и в собственной душе как разобраться в этих волнах и волнениях смутно идущих отовсюду из средоточия сердца и из окрестностей мира в мироздании куда не обратись вопрос а не ответ я ничего не пойму в своей душе в своей жизни я ничего не мог понять как не понимаем мы своих сновидений он творил во сне когда же непосредственное творчество его духа проходило через философию через шопенгавуэра когда он просыпался тогда он уверял что жизнь сон мир ускользал от объяснения оказывался непонятным и от того новое истолкование и оправдание начало вдохновенная несвязность фета мир у непонятному давлеет невнятное необъятный непонятный благовонный благодатный мир любви передо мной все только сон только сон мимолетный мира в конце концов нет природа как объект не существует всякая реальность душа это великое сам нам было преданное вещь чем грезом душа сниться вселенная вот значит откуда мгновенья неуловимая, бестелесная вся эта воздушность фета вот почему и сам он в этом прозрении и в этом забвении несется как дым и тает невольно сливаются клубки дыма и нежно вырисовываются из них женские лица и тихой мелодией звучат едва слышные стихотворения как во сне ничто не занимает места нигде нет плоти и плотности но именно потому ничто не заслоняет вечности и поэт прямо смотрит из времени в вечность он имеет непосредственное общение в дуновении счастья в жгучей ласке в дыхании космоса стихийная, отрешенная неземная раскрывается в миг любви чуждую запредельную стихию я зачерповаю своим вдохновением сверхчувственное дано мне в чувственном фет мгновенье не противопоставляет вечности а именно ее вечность испытывает в свое земное мгновение преграды и бездны времена и пространства трагическая материальность мира и все это сопротивление вещей исчезает, улетучивается и моё психическое вездесущие проникая как призрак непроницаемые предметы торжествует свою внутреннюю победу не потому поэт благоговеет перед Богом, что над ними расстелается звездное небо от рада возвышенного канта и сияет солнце он всей этой импанирующей тяжелой для других столь убедительной внешности не принимает ей не верит она только сниться несомненно лишь одно сниться значит я существую среди сомнительного я грезящий один несомненен может быть и нет никого другого недаром в поэзии фета отсутствует все общественное и она субъективна до эгоистичности до праздности ее отличает художественный салипсизм безсильный и мгновенный единственный, однако ношу в груди огонь сильный и ярче всей вселенной свою душу и он поет гимн этому внутреннему солнцу которая краше и светлее солнце внешнего солнца верхнего для фета последняя только мертвец с пылающим лицом какой это страшный образ солнце только вытворящий мертвец или мертвый животворец и внутри так оно холодно безжизненно темно этот податель тепла и жизни и света ему летягаться с моим бессмертным солнцем который никогда не погаснет пока буду я пока горит моё сознание в моей заветной глубине слитно живет всё мироздание если я освобожу его от всякого давления извне если я нравственно выйду из голубой тюрьмы вселенной то я как высшую победу осуществлю и то что отрешусь от своих невольничьих тревог и достигнуть их незапятненных высот где не знают человеческого различия между добром и злом где прекрасное не зарабатывается лишь незаслуженное благо этика стелится по земле в своем духовном полете я оставляю их обе а наверху только одна красота это глубокое оправдание лиризма нельзя называть Фета ограниченным нельзя упрекать его в том что он только лирик ничего другого и не должен представлять собою поэт мир, сновидение фактов нет объекты это миражи есть только душевные состояния и вот их растворяясь в лиризме показал нам художник когда же он становится на почву эпическую когда он рассказывает о событиях и предметах ему эта объективность не дается и перед нами опять одни настроения одно отражение вещей в духе хотя самые вещи может быть и не существуют и только сонные грезы они в Фетовском зачарованном царстве призраков и теней нет места эпосу все бы разрушила его тяжелая поступь даже когда он глядит на статую он не может представить себе ее неподвижной и бесстрастной она живляет ее и в гениальном стихотворении так удивляется спокойствие иудианы девственной богини рождающих женщин богинь и девственной округлые черты во всем величии блестящей ноготы я видел между деревь над ясными водами с продолговатыми бесцветными очами высоко поднялось его недвижностью внимания облегло идея в малению в тяжелых муках чрева внимала чуткая и каменная дева но ветер на заре между листов проник качнулся на воде богинь и ясный лик я ждал она пойдет с колчаном и стрелами молочный белизной мелькая между древами взирать на сонный рим на вечный славы град на желтоводный тибр на группы колонад на стогны длинные но мрамор недвижимый белел передо мной красой непостижимый он ждал фет движения и чувства он хотел Дианы лирической как она могла быть чуткой и все же каменной как могла она быть равнодушной к ветру и заре как могла она внимать малению дев в тяжелых муках чрева и не сойти и не пойти с колчаном и стрелами в белеющей красе недвижимого мрамора есть то непостижимое что она давлеет себе и застыла в своем величии в своей эпической строгости но он недолго будет стоять у мраморов наш дивный певец он отдаст им свой изумленный поклон он найдет и для них высокий отзвук на своей лирической лире и уйдет дальше в свою и отраженно в чужую душу и когда перед ним облитой светом полночной Луны подымется одинокий старинный монастырь он и в нем увидит не камни, а нечто живое грезище и обратится к нему как к живому ты спишь один забыт на месте диком старинный монастырь и из глубины из души развален послышется ему грустная симфония печали и будет звучать в отьме ган если на свете есть только дух и красота то понятно от чего Фет не боится смерти и от чего старость не осилила его, разве существует старость для Венеры Милосской времена приходят и времена уходят но красота прибывает как Венера которая целомудренно и смело осталась от прошедших веков в теченности в нее она и смотрит в другом аспекте но в той же сущности донес и Фет до могилы свою душу донес ее неутомленной не разделившейся как он сам радостно об этом говорит блаженных грез душа не поделила нет старческих и юношеских снов редкое и глубокое счастье не знать дележа души не рассекать ее какой-нибудь роковой межой ему суждена была человеческая цельность так как молодость его была не кипучая, не бурная а легкая и грациозная как его стихи то и старость не оказалась слишком разнищееся от нее не было этого обычного контраста спасла его поэзия сочетание страсти и сна чувственности и эфира и потому в поздний вечер жизни Фет все еще ждал не откликнется или кто-нибудь назов далекой юности он как тополь своего стихотворения один над мертвыми степями помнил теплый юг своей молодости он умел быть старым он наступил для него этот вечер когда спустилась ночь и в окнах своей усадьбы зажег он вечерние огни отразившееся в пруду у корней полокучей ивы тогда естественно загорелись для него и звезды опять женщины но уж теперь он любит робка и он трогательно знает что не имеет на это право он только хочет молиться юности и вот перед нами это умилительное зрелище которого нет прекрасней старик молящийся юности раящимся мечтам лететь да в волю к твоим стопам тебя никак смущать я не дозволю любви словам я знаю мы из разных поколений пришли нисходных слов и розных откровений мы принесли перед тобой во храме несердечной я затворюсь и юности ласкающей и вечной в ней помолюсь ему именно в старости отрадно встречаться с каждым молодым порывом ибо молодость не проходит и своей больной песнию которую он понесет ей юной под оконце он не хочет смущать ее покоя пусть не болеет болью старого сердца сердце юная лучезарная он только молит молодую чтобы она его не избегала не избегай я не молю ни слез ни боли своей тоске хочу я волей и повторять тебе люблю хочу нестись к тебе лететь как волны по равнине водной поцеловать гранит холодный поцеловать и умереть можно сказать что так с ним и было он умер с поцелуем на устах он хотел умереть окончательно перейти из времени в вечность за тихою жизнью тихая смерть он желал чтобы она предстала ему за сновидением он хотел закатиться мирным закатом долгого ясного дня он на смерть пошел как на последнее свидание в своей жизни ему послышалось чьето в эти последние мгновения обвейлали его отрадой то что если жизнь базар крикливый бога то только смерть его бессмертный храм бога скорее чуешь не в жизни а в смерти и когда он проезжал мимо сельского кладбища его тихая душа смиренно праздновала встречу с тихими гробами настоящая смерть это без любовное сердце но в этом смысле удел фета, бессмертие потому что кроме любви для него на свете не было ничего другого у любви есть слова те слова не умрут еще мельче распылить душу чем это сделал фет уже кажется невозможно распылить а потом собрать один порыв в одно вдохновение в одно словословие прекрасному а я по прежнему смиренный забытый кинутый в тени стою колено приклоненной и красотою умеленной зажег вечерние огни так он и опочил на коленях перед своей богиней и до самой смерти он сделал он стихи он много и честно послужил красоте ее верховный жрец с бородою седою и вечерние огни его несомненно вернулись в улона красоты и там высоединились с нею в ее единое вечное сияние и до ныне все поют и поют его божьи птички как ласковый трогатель показался от слова но великодушно отомстила ему слово на нем же на его произведениях показав что нет такой неуловимости и тонкости которых оно не могло бы назвать что самое неизреченное и несказанное все же послушно и доступно воздушным перстам и устам благословенного поэта конец пятой секции Юлий Айхинвальд силуэты русских писателей второй выпуск секция шестая Палонский это запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии то поэтическое что есть у Палонского надо извлекать из множества строк его которые представляют собой не поэзию, а только стихи писатель редких вдохновений он был замечательный искусный версификатор и порой для него как бы не существовали технические усилия и трудности, размера и рифмы непринужденно и легко будто разговорная речь льется у него простой ненарядной и часто недорогой стих но этой способностью послушных созвучий он злоупотреблял в том отношении что ему все равно было не с сюжеты облекать стихотворения достойна ли последнего самая тема или нет соответствует ли выбранный ритм внутренней музыки и смыслу данной пьесы все это не важно лишь бы и стихи вот почему не только отдельные его произведения например испорченный длинотами килиот но и все его творчество растянуто и вот почему ни у кого из наших поэтов не встречаются так часто как у него грубые и пошлые выражения, неизменные слова, которые должны были бы оставаться за порогом поэзии уж Прополонского никак нельзя сказать, чтобы он творил торжественно и облачался для этого в какие-нибудь священнические одежды он совсем не жрец и против, на его стихотворениях лежит печать домашности какого-то художественного неглиже в котором он и принимает своих читателей от того между ними и поэтом сразу устанавливается интимная связь, которая заключает в себе и все положительные и все отрицательные стороны человеческой близости Полонский, как иные люди при первой же встрече на первых страницах своей книги производит впечатление давнешнего и доброго знакомого с ним сразу легко и нет обычной натянутости первого посещения он всегда приходит к нам запросто и вы также приветствуете его без тревоги, без робости перед высоким гостем перестаешь его стесняться, но зато приход его не перестает ли быть и праздником и все время на всем протяжении его творчества вы чувствуете эту происходящую в нем борьбу, поэзии и прозы и вы замечаете, как светлые подъемы духа застилаются у него серой пеленой у какого-то внутреннего мещанства по большей части он пишет в будни эти колебания между обыденностью и высотой сказываются уже и в той длиной и привлекательной черте полонского что художественное вырастает для него прямо из прозы, на глазах учитателя он смело и уверенно касается предметов самых реальных и житейских и этим прикосновением этой властью таланта дает им непосредственно осуществляемые права на поэтичность он выводит в свои стихотворения какую-нибудь деталь которая вот-вот не звергнется в прозу но нет она остановилась у самого края последней и оттуда проливает на все произведение мягкий свет жизненной доступности и теплоты у своей молоденькой соседки который минуло 16 лет и которая от маменьки не отстает он замечает не только голубенькие глазки но и очень узенький корсет или он слышит как у башен спрашивает ночь который час уже девятый звучит ей спаская в ответ и ночь уходит ей во след глядит зардевшись кремль зубчатый сквозь призму неподвижной мглы если все-таки у него много бесцветной рассудочности то это не потому чтобы самая эстетическая метода его была неверна или чтобы он терпел внутреннее неизбежное крушение в только что указанной поэтизации обыденных деталей а просто потому что вообще его дарование ограничено и он не умеет до конца до пушкинского конца прозаическое обращать в прекрасное у него и чувство из всего разнообразия людских эмоций преобладает именно такое которое не требует могучих напряжений сердца не знает пафоса и тоже, как его поэзия, близко подходит к тишине и нетребовательности Будин Муза Полонского в свои лучшие и типичные для нее минуты проникнута черующей задушевностью Теплое и задушевное у него уже в самой структуре его естественного и мелодичного стиха в общем духе какой-то нравственной убедительности который звучат его милые строки за моей стеной бездушной чьи-то душу слышу я в струнных звуках чьи-то сердце долетает до меня кругом поднимаются стены жизни и велика заслуга поэта что за ними он чует живую душу что он отзывается на чужой призыв на этот голос поющей соседки Полонский вообще добрый сосед участливый собеседник недаром известна из его биографии что и в жизни имел он очень много нравственных соседей любил окружающих, близких и за это многие любили его в последние годы своей жизни старик Полонский спледом на болянных усталых ногах был центром известных в Петербурге литературных пятниц приветливо была его старость и не был он похож на брюзгливую несвежую старую ель своего стихотворения которая говорит о березке одетой в зеленое платье весны как она смеет шуметь он любил чужой шум он не был уединен и внутренний мир его был открыт и гостеприимен может быть и потому от части что он не был особенно глубок бездушная стена жизни многих делает для нас чужими но Пает хотел бы разбить ее и потому в своих стихотворениях он просто рассказывает о страдании и сострадании о жертвах и ласки склоняется сестра милосердия над раненым и новая самаритянка в темноте барака надевает на него снятую с себя рубашку старая ослепшая няня принимает и пестует своего утомленного питомца когда он через 30 лет вернулся и когда я лег вздремнуть ты пришла меня разуть как дитя своё любимое старика в гнездо родимое воротившегося и стомившегося натурщица в мастерской художника находит убежище от голода и вот она вся озарена бесстыдным светом не стыдно не обидно только так порой завидно от чего она небездушный в хлебе не нуждающийся манекен но может быть то горе может быть это счастье нет бездушия там где есть душа поэта и ему вдохновенному когда равнодушны люди самые камни вещают своё отзывное аминь существенно для полонского и то что теплое, сердечное он вносит и в свою эротику если тебя, девушку с русой уголовкой спросит с кем была ты отвечай что с братом и не будет обмана в этом трогательном ответе потому что для нашего художника братская это главное и в любовном свидании возлюбленная прежде всего сестра когда юноша поэт Натсон прилег и опочил среди цветущих гор и вилл старый полонский послал стихи на его раннюю могилу и в них он сказал что голос Натсона с нервной дрожью был подслушан женской душою с брата от того наш поэт брат, девочки и девушки много ласки и внимания отдаёт любви отраческой и в ряде пленительных стихотворений мы видим предсобою влюблённых детей как они наивны и как робки были в дни когда друг друга пламенно любили он замечает в любви скорее не розы, а ландыши те ранние благоуханные моменты её когда почти детьми ухабистой тропинкой мы бегали в березовый лесок блаженная слеза скользила вдоль щеки и там где локоны плеча её касались мои уста касались иногда всей России знакомая затворница в одной знакомой улице, бледная с распущенной косой твердит ему речи детские Ему близка девичья душа и он участливо слушает наивную жалобу подростка этой девочки которая плачет в Тихомолку и по секрету от мамы рассказывает полонскому что она любит одного студента хочет ему понравиться распущенной косою из Васильков по сырой траве ходит в сад рвать ему любимые цветы а он по-прежнему он холоден и тих по-прежнему сидит до книги все читает как будто хуже я его несносных книг или вглуши для кого расцвела для чего развилась эта девушка с лазурными глазами нет отзвука на смутное волнение любви которая проснулась в ее затрепитавшем сердце и одинокая, грустная подходит она к окну и долго смотрит в безответную даль что звенит там вдали извинит и зовет и зачем там в степи пыль с толбами встает и зачем та река развилась от того ли разлилась что весна началась не природа ли тайна с душой говорит сердцель просит любви и безранный болит и на грудь тихо падают слезы из глаз для кого расцвела для чего развилась позвала девушку природа кличет ее весна но никто не зовет ее в человеческой глуши в любви говорит с детьми именно сама природа весь мир и у Полонского хорошо показано это глубокая связь между детским и космическим вот они полудетские уста еще не мы, с одним намеком на любовь и эти уста заговорят поцелуями эти намеки сделаются ласками в то самое мгновенье, когда юные влюбленные души осенит мироздание в первом поцелуе раскрывается тайна Вселенной и Вселенной приобщаются в нее получают свое посвящение раньше только в преддверии ее стоявшие дети раз, когда над ними голоты звезды искрыми живыми чуть дрожа мигали и когда над ними ветви помывали и благоухало пыть цветов и легкий ветерок в куртине сдерживал дыхание полночь им открыла в трепете лабзания в тайне поцелуев тайну мироздания если для Полонского любовь когда она начинается то его духовной тишине и постоянству теплоте его интимного чувства подобает и любовь длительная любовь которая не исчезает бесследно и на самом закате жизни тянется через эту жизнь золотая нить поэтического майского воспоминания и оно сохраняет свою нежную власть над верным сердцем и гордо уверенно ласково восклицает мужчина своей давнишней спутнице не изменю тебе как старая кольчуга на старой рыцарской груди не вся кому дано любвих мельной напиток разбавить дружбы трезвой водой и дотянуть его до старости глубокой с наперсницей когда-то молодой полонскому это было дано и та особая психологическая категория то сложное сочетание чувств и настроений прошедшего и настоящего которое выражает со словами когда-то молодая занимает в его поэзии очень видное и важное место только у него задушевного можно во всей настойчивости услышать этот мотив дремлет, утомленный сомкнув зеницы но радостно ждет когда в горах погаснет красный день потому что тогда за мной появится блуждающая тень моей возлюбленной орлицы и мы не можем отказать себе в наслаждении привести здесь то стихотворение полонского где эта неизменность чувства зародившегося в детстве показана в такой элигически сердечной форме иная зима я помню как детьми с румяными щеками по снегу хрупкому мы бегали с тобой нас добрая зима косматыми руками ласкала и к огню сгоняла нас клюкой а поздним вечером твои сияли глазки и на тебя глядел из печки огонек а няня старая нам сказывала сказки о том как жил да был на свете дурачок но та зима от нас ушла с улыбкой мая и летний жар простыл и вот за слышавой осенней бурей к нам идет зима иная зима бездушная и уж грозит клюкой а няня старая уж ножки протянула и спит себе в гробу и даже не глядит как ты усталая к моей груди прильнула как будто слушаешь что сердце говорит а сердце в эту ночь как няня к детской ласке надушная раздула огонек и на ушко тебе рассказывает сказки о том как жил да был на свете дурачок так преникает и к молодому и к старому сердцу орла его равна возлюбленная орлица и даже там за гранью мира перед судом вечности они будут заступаться друг за друга ты скажи что я не проклинал а я скажу что ты благословляла это консервативность чувства не исключает упалонского редких правда вспышек страсти и упоения он знает что такое огонь лица и холод плеч он поет эти лесные стихийные свадьбы где их венчало темнота вокруг ракитого куста знаменитая пришли и стали тени ночи дышит всею негой чувственной но все же о сердеченной ласке а многие стихотворения о лунном свете который он часто ловит на руках любимой женщины о крымской ночи о казачке задевают самые трепетные струны беззаветного молодого увлечения волнуют сердце жаркие мечты и есть у него даже сосредоточено страстные слова о жарком поцелуе который он отдает женщине любя в ней не ее а ту перед кем он таил свои страсти и ту которая его обожгла за огня и тут я любовь ему была бы щитом да убитая спит под могильным крестом все что в сердце моем загоралось для них дорогая пусть гаснет в объятиях твоих но знаменательно что в детской любви подмечая ее связь с природой он сам однако в минуты высокого подъема духа чувствуешь свое непосредственное прикосновение ко вселенной он сам в эти минуты в противоположность фету говорит женщине не жди меня не жди сама душа сама душа его не знает какой любви каких еще чудес просить или желать и в своей безмерной требовательности он чувствует уголок твой душен что не тебе моим молением отвечать и я не приду к тебе не жди меня женщина стоит на тефлиской кровле под чедрою озаренная теплым светом Луны который позолотил балконы она стоит вся трепет и ожидание но он не придет к ней ночь слишком хороша чтобы я провел с тобою часы когда душа простора нет в груди ночь слишком хороша для женщины кто кроме Полонского мог бы это сказать для любви все объемлющий глубокой истинной ночь не может быть слишком хороша без любви не может быть ночей и не тефлиская женщина под чедрою виновата в том, что она несоизмерима с глубокими волнениями его восхищенного перед мировой красотою растерявшегося сердца а это он виноват что тефлискую женщину не преобразил в своем чувстве что не полна не страстно была его любовь ибо все пламенные звуки на его лире представляют явление случайное а не типичное по существу же он любовью не поглощен его сердце шире его страсти и страсть не зальет его не любовью исчерпывается для него вселенная в любви он не знает трагизма и характерны для него другие напевы спокойные и ласковые даже в страсти цыганки чей костер в тумане светит явственнее всего проступает оттенок чистой заботы умеленной грусти и нежности и не даром полонский наряду с нежными грезами своего отрака мечтателя воскресившего для своей любви древнерусскую княжну которая шепчет ему мой милый, мой болезный наряду с трогательной осенней влюбленностью Анны Галдиной создал женщину куклу Мимми и даже вообще романическое сумел он не звести до размера игрушек и кукольного царства и не даром еще тревоги и трагедии любви перенес он в мир насекомых где любят бабочки сельфиды, сверчки очарователен его кузнечек-музыкант где так нежно сплетены в одно воздушное целое идиллие и общественная сатира элигическое и смешное малое и мировое но очевидно в глубине души тот сам свободен от страсти кто может дать миниатюру человеческих страстей и потому вообще полонский чувствует себя особенно хорошо и уверенно среди живых миниатюр, среди всяческих детей и девочек месяц у него бесприютно ходит по небу не столько для того чтобы лить свой волшебный свет навлюбленных и воркующих сколько для того чтобы ранять свои лучи в колыбель молоденца и в зависимости от того что расскажет солнцу Луна о своих ночных впечатлениях на следующее утро няня в сад гулять выйдет или не выйдет и дитя поведет или не поведет только у полонского возможен этот союз ночи и няне месяца и дитяти но если наш поэт так любит ребенка и с ним разговаривает о происхождении звезд ему передает всякие сказочки и басни то это связано с тем что полонский детство понимает глубоко но для него бессмертно он философ детства и ни у кого вы не найдете такой своеобразной и замечательной мысли как в этом прелестном стихотворении детство нежное пугливое безмятежно шаловливое в самый холод вешних дней лаской матери пригретое и навеки мной отпетое и страстей ныне всеми позабытая под морщинами сокрытое в недрах старости моей для чего ты вновь встревожила зимний сон мой словно ожила и повеяла весной от того что вновь мне слышится голосок твой легче ль дышится мне головой не бездумы не без трепета слышу я наивность лепета старче разви ты не я я с тобой навеки связана мной вся жизнь тебе подсказана в ней сквозит мечта моя ненапрасно вновь являюсь я смерти дожидаюсь я чтоб припомнила и я то что в дне моей беспечности я забыла в недрах вечности то что было до меня и так детство не умирает оно скрыто в нашей зрелости оно таится под морщинами нашей страсти и в нашу человеческую зиму опять веет своей весной около могилы вспоминается колыбель и старику говорит оно разве ты не я мы в сущности никогда не бываем взрослыми и самое главное самое подлинное в нас это детское оно сквозит через все что мы делаем и думаем и своей смертью мы возвращаем его туда возвращаем вечности бессмертная дитя херувим неспосланный свыше освобождается смертью увядшего тела и улетает из своего плена назад так представлял себе человеческое бессмертие полонский и к этой думе о вечном он таким образом переходил через момент космического последним связывал он небо и землю он небо вообще занимала его и он часто смотрел на него из своей равнины он не так прост и элементарен как это может показаться на первый взгляд любовь к близкому к земной прозе благодушное и мирное соседство с обыденным далеко не исчерпывают всей души его чувство космического он думает о Боге который для него вовек настоящее об этом неустанном ткаче который ткань звездистую ведет и выводит он узоры голубые волны, горы, степи, пажити, леса, облака и небеса и себя считает он живою порванную нитью этой Ризы Божьей звуком этой музыки Божьей средевременного он таскует по вечности и слышит вечное в шорохе ночи в ее своеобразных звуках в игре ее теней на стенах одинокой комнаты он знает какие-то полусонные ощущения и любит замечать как сливаются сон и смерть жизнь и небытие фантастика и реальная вспомните пьяного Мельника погибшего в лесу не то от своего пьянства не то от роковой встречи с Лешим или эту сбежавшую боленую девочку, которой звезды протянули с неба лучисто-золотую дорожку и побежала по ней девочка перла или этого мальчика который грязил о елке и только благодаря пьяному дровосеку вмешательство прозы не замерз под сенью серебряной волшебной елки, где смерть баюкала ребенка где сердце снилось рождество вообще нельзя провести грани между правдой и сказкой между настоящим и прошедшим даже между идиллией и трагедией вот буря на кипящем темном море качает корабль ветер обрывает поруса уже стеньга обломилась уже рулевой упал уже матрос унесен ополонский дремлет в тесной каюте грозная качка его укачала уснится, что эта няня укачивает его колыбель или что это послушно колеблится зыбкая доска качелей на которых он сидит со своей возлюбленной так и самая жизнь укачивала полонского он часто дремал и потому к вершинам и глубинам мистического он только прикасался нельзя безнаказанно собрать с прозой бродить на краю ее пропасти он рассказывает в одном стихотворении как сатир овладел вакханкой наивная и непосредственная в своем опьянении вакханка поэзии была и у нашего писателя застегнута сатиром рассудочности прозы вечно юная царь-девица вспоминалась ему но не всегда в его душе именно она ей часто приходилось разделять свою власть с тем что не имеет в себе духовной юности и отваги он в прошедшем времени говорит о себе в те дни как я был соловьем это приговор для поэта ибо в поэте не должен никогда умолкать соловей а полонский как герой его стихотворения не одолел долгожданный и желанный весны с ее соловьями и буйством ее разливающихся рек и опустился он в пыльный мир в суетный город и чувствовал себя там на дне осенней ночи как червь на дне морском он сам прекрасно говорит о себе как в пиаков его патрон боролся с богом и стал от того хромоног с богом высот и воинств не туго натянут и струны на инструменте его бледный души опускается на него тяжкая сонная лень нет горения нет резких и мужественных черт и ни одно чувство недоведено до конца до своей психологической бездны как это ни странно полонский любил кавказ любил море стихии от него далекие и море описывал он прекрасно и правдиво до звука подражания и вот очень характеризуют его чудесные стихотворения посвященные кавказу они живописны колоритны яркие но хотя боевое и доносятся до них хотя и говорит полонский в стороне слышу карка Ньеворона различаю в патмах труп коня погоняй, погоняй тень печорина по следам догоняет меня однако больше всего развертывает стамни кавказ Лермонтовский бурный и дикий а кавказ быт и спокойно совершал полонский свою прогулку по улицам Тефлиса можно сказать, что полонский кавказ усмирил покорил его обезопасил так же характерно для него форма и степень той отзывчивости с которой он относится к политическим злобам дня своего и чужого он откликается на них но в своем ленивом добродушии в своей недеятельной доброте он сам не хочет особенно разбираться в народных волнениях ему только неприятно, что люди ссорятся, шумят проливают кровь а сам он не вмешивается и не имеет собственного определенного мнения он вообще человек и поэт без собственного мнения он не вождь, а ведомый и это тоже для него знаменательно, что когда он приветливо и ласково отзывается о политических борцах о жертвах общественной неправды он всегда имеет в виду женщин их замечает он их славит именно женский подвиг дорог ему сочетание силы и мягкости и от того эти человеческие драгоценные строки за которые многое простится полонскому что мне она не жена, не любовница и не родная мне дочь это участие к девушке проклятое доля которой спать не даёт ему ночь и от того трогательный рассказ о другой девушке которую в 1871 году расстреляли на улицах Парижа дочь нужды дитя народа она вся весенняя так не хотела умирать в это весеннее утро когда рейли голубей о как глупо умереть мне в эту чудную погоду и от того все другие его искренние отклики на горе Тружениц ищущих, любящих с другой стороны на ему отсутствие напряженности и энергии делает и его шевенистские мотивы нерезкими и антипатичными каковы они, например, у Майкова это не злобивость полонского теготила его самого и он в противоположность Некрасову славил озлобленного поэта завидовал ему был он и сам Сатирик но не страстный и так до конца жизни без напряженного строя остался певцом духа уступившего незлобного, но непригодного и к подвигу он часто сам не знал чего ему хотеть к чему стремиться и какой-то вялый, неуверенный поступью двигался по жизни я сам не знаю где я еду но каждый путь ведет к концу он жаловался на бездорожье и все-таки плелся куда-то вслед за другими и его емщик слегка подстегивал кляч его негероической колесницы так много спевший на своем веку он горевал, что про черный день у него нет песни и без лебединой песни умирает у него лебедь и в конце концов он стал поэтом больной старости с силой, когда надорваны струны и силы он написал стихотворение о выжитых лимонах горе-человека который едет, сам не зная куда, и утешает себя только тем, что каждый путь имеет конец это горе не было для полонского трагедий ей, потому что на трагедии он вообще не был способен его пессимизм был выносим он мог жить просто по инерции без веры и без неверия он привык к жизни она часто рисовалась ему как бестолковая, беспутная как одно огромное не кстати но он продолжал ее шар земли погружал его то в темную бездну, то в светлую бездну и полонский не верил мраку не верил и свету он исповедовал, что недосказанные слова очертят туманные мысли его смирение побуждало его среди трепета жизненной качки вверять себя Богу, но оно не дышало молитвенностью истинного, религиозного отречения в своей житейской неодносторонности в своей душевной безстильности он так похож на других истинный, доступен всем по плечу не скован никаким определением которое обязывало бы его и других и это он виноват, что о нем нельзя говорить без оговорок он нетребователен как и сам он никто не обязан иметь душу богатую, кипучую и скрометную и многие как он согласны жить без ответа на жизнь ее ленивому течению но то, что его от других отличает это прежде всего мгновение творчества он по долгу бездействовал но ему было от чего отдыхать и слагая ношу села отдыхать бывшая рабыня будущая мать так сказал он про агарь ту самую, которой обещал ангел, что она родит сына силу многих сил после этого обетования и с отрадой в сердце начала вставать бывшая рабыня будущая мать ибо мать уже не рабыня где творчество там свобода вот и полонский тваря освобождался на венности от рабства телу и жизни от хромоты одноименного ему иакова и кроме того почти все, что он создавал было, как мы уже знаем согрета внутренним теплом за душевности часто соединенный с тонким налетом шутливости и лукавства он поэт милого конечно не самое яркое, на что способна человеческая душа и чего мы особенно в праве требовать от души поэта конечно, задушевная обитает не на высотах но ведь и мы сами их не достигаем ведь и для нас вершины мира и духа теряются в далеком величии облаков и снега и чем дольше живешь тем сильнее начинаешь дорожить очень простой и в то же время редкой ценностью как приветливая ласка и сердечность в холоде жизни так хочется теплоты и собственный и чужой героизм все эти дерзкие мечтания молодости рассеялись в прах и после многих приключений смешных и трагических после парений и падений если что может если смеет сказать о себе сраженный рыцарь это предсмертное слово благородного чудака полноте друзья мои какой же я донки ход ломанческий нет я просто алон за добрый конец с шестой секции