 Иван Гончаров, обрыв, часть третья, глава восьмая. Это звукозапись «Либревокс» является общественным достоянием. На этот раз он постучался к ней в дверь. «Кто там?» спросила она. «Это я, говорил он, робко просовывая голову в дверь, можно войти?» Она сидела у окна с книгой, но книга, по-видимому, мало занимала её, она была рассеяна или задумчива. Вместо ответа она подвинула райскому стул. «Сегодня не так жарко, хорошо?» Сказал он. «Да, я ходила на Волгу, там даже свежо?» Заметила она. «Видно, погода хочет измениться?» И замолчали. «Что это так тризвонили сегодня у Спаса?» спросил он. «Праздник, что ли, завтра? Не знаю. А что? Так, звон не дал мне спать и мухи тоже. Какая их пропасть у бабушки в доме, отчего это? Я думаю, от того, что вареньи варят. Да, в самом деле. То-то я всё замечаю, что пошутка по минутно бегает, куда-то и облизывается. Да и у всех, в девичья и у Марфеньки тоже, рты черные. «Ты не любишь варенья, Вера?» Она покачала головой. «Вчера Егор отнес ваш чемодан на чердак, я видела.» Сказала она, помолчав. «Да, а что? Так? Ты хочешь спросить, еду ли я и скоро ли? Нет, я так только. Не запирайся, Вера. Что ж, это естественно. На этот вопрос я скажу тебе, что это от тебя зависит. Опять от меня? Да, от тебя. И ты это знаешь. Она глядела равнодушно в окно. «Вы мне приписываете много значения?» Сказала она, ну а если это так, что бы ты сделала? Для меня, собственно, я бы ничего не сделала. А если бы это нужно было для вас, я бы сделала так, как вам счастливее, удобнее, покойнее, веселее. Постой, ты смешиваешь понятия. Надо разделить парадам и категориям. Удобнее и покойнее с одной стороны и веселее и счастливее с другой. Теперь решай. Вам надо решать, что вам больше нравится. Я заметил, что ты уклончива, никогда сразу не выскажешь мысли или желания, а сначала обойдешь кругом. Я неволен в выборе вера, ты решишь из-за меня и что ты да, что и возьму. А обо мне забудь, говори только за себя и для себя. Вы не послушаетесь, поэтому нечего и говорить. Почему ты так думаешь? В который раз Егорка таскает чемодан с чердака вниз и обратно? Спросила она вместо ответа. «Ну так ты решительно хочешь, чтобы я уехал?» Она молчала. «Скажи, да, и я завтра уеду. Она посмотрела на него, потом отвернулась к окну. «Я не верю вам», сказала она. «Попробуй, скажи, и может быть уверуешь? Ну если так, уезжайте. Вдруг вы говорила она «Изволь», подавляя вздох, проговорил он. Мне тяжело, почти невозможно уехать, но так как тебе тяжело, что я здесь, может быть она скажет «Нет, не тяжело», думал он и медлил. «То, то и уезжайте», повторила она, встав с места и подойдя к окну. «Уеду, не гони», с принужденной улыбкой сказал он, «Но ты можешь облегчить меня тяжесть и даже ускорить этот отъезд». «Как? Это от тебя зависит», повторяю опять, «Говорите, что надо делать, жертвы приносить, я даже готова сама принести ваш чемодан с чердака, но он не отвечал на ее насмешку». «Что же? Скажи во-первых, любишь ли ты кого-нибудь?» Она жива обернулась к нему и с изумлением взглянул на него. «И от кого во-вторых было письмо на синий бумаги? Оно не отпадет, поспешило он договорить. Зачем это вам нужно знать для вашего отъезда?» спросила она, делая большие глаза. «Я объясню тебе, Вера, но чтобы понять моё объяснение, не надо так удивляться, отерпеливо выслушать и потом призвать весь свой ум. Это что-нибудь очень умное, мудрёное? Нужна доброта, участие, дружба, которую было ты так польстила мне и которую опять за что-то отняла. «Я плачу дружбу и за дружбу, брат», сказала она, мягче. «А разве у меня нет дружбы к тебе?» Она отрицательно покачала головой. «Что же такое во мне? Ты видишь, что я тебе не чужой, не по одному родству. Это не дружба. Ну так любовь, мне её не надо, я не разделяю её. Знаю, и вот я и хочу объяснить, как ты одна можешь сделать, чтобы её не было и во мне. Кажется, я всё для этого сделала? Наоборот, ты не могла сделать лучше, если бы хотела любви от меня. Ты гордо оттолкнула меня и этим раздражила самолюбие. Потом окружила себя тайными и раздражила любопытство. Красота твоя, ум, характер сделали остальное, и вот перед тобой влюблённый в тебя до безумия. Я бы с наслаждением бросился в пучину страсти и отдал себе потоку. Я искала этого, мечтала страсти и заплатил бы за неё остальную жизнью. Но ты не хотела, не хочешь, да? Он сбоку заглядывал ей в лицо. «Не хочу», сказала она, покойно и решительно. «Ну, я боролся, что было с силово мне. Ты сама видела. Хватался за всякое средство, чтобы переработать эту любовь в дружбу, но лишь пуще уверовал в невозможность дружбы к молодой прекрасной женщине. И теперь только вижу два выхода из этого положения». Он остановился на минуту. «Один ты заперла мне, это взаимность», продолжал он. Страсть разрешается путём уступок, счастья и обращается там, смотря по обстоятельствам во что хочешь, в дружбу, пожалуй, в глубокую, святую, неизменную любовь. Я ей не верю. Но во что бы ты ни было, во всяком случае, выдувлетворение, в покой. Ты отнимаешь у меня всякую надежду, на это счастье, да?» Он опять подвинулся к её лицу, глядя ей пытливо в глаза. Она утвердительно кивную головой. «Да, всякую», повторила она, ну, сказал он, «чтобы вынуть боль без надёжности или убить совсем надежду, это что? Сделать то, что я сказал сейчас, то есть признаться, что ты любишь, и сказать, от кого письмо на синий бумаги, это второй выход, а если я не сделаю ни того, ни другого?» спросила она гордо, обернувшись к нему от окна, пущи всего без гордости, без пренебрежения, с живостью прибавил он. Это всё противоречие, которые только раздражают страсть. Я пришёл к тебе с надеждой, что если ты не сможешь разделить моей сумасшедшей мечты, так по крайней мере не откажешь мне в простом, дружеском участии, даже поможешь мне, но я с ужасом замечаю, что ты зла вера, а вы эгоист, Борис Павлович, у вас вдруг родилась какая-то фантазия, и я должна делить её, лечить, облегчать. Да что мне за дело до вас, как вам до меня? Я требую у вас одного, покоя, я имею на него право, я свободна, как ветер, никому не принадлежу, никого не боюсь. И я был свободен и горд ещё недели две назад, а вот теперь и не горд, и не свободен, и боюсь тебя. Она с пренебрежением взглянул на него и слегка пожал плечами. Погоди казнить меня этими взглядами. Не случилось бы с тобой того же, говорил он почти про себя. Я не боюсь, не случится, и дети тоже не боятся, и на угрозы няньки в волкам храбрали печат, а я его убью, и ты как дитя храбра, и как дитя же будешь беспомощна, когда придёт твой час. Никого не боюсь, повторила она, и этого вашего волка страсти тоже, не стращайте напрасно, вы напустили на себя, и мне даже вас не жаль. Ты злая. А если бы я сделался болен горячкой, бабушка и Марфенька пришли бы ко мне, ходили бы за мной, старались бы облегчить. Уже ли бы ты осталась равнодушной и не заглянула бы ко мне, не спросила бы, это другое дело, больной, а я разую здоров. Разве я не болен, и болен ещё табой, виновата ли я в этом? Ты тоже не виновата была, если бы меня прихватил холодный ветер на Волге, и я бы слёв в горячке, там есть средства, лекарства, и тут есть. Я тебе указываю одно, верное, я не шучу, только безнадёжность может задушить зародыш страсти, разве я не отнимаю у вас всякую надежду? Я вас никогда не буду любить, я вам сказала, может быть, но дело в том, что я не верю тебе, или если и поверю, так на один день, а там опять родятся надежды. Страсть умрёт, когда самый предмет её умрёт, то есть перестанет раздражать, не могу же я принести вам этой жертвой, брат, умереть, и не надо, ты скажи, любишь ли ты и от кого письмо, это будет всё равно, что ты умерла для меня. Он говорил горячо и серьёзно, она задумалась, и боролась по-видимому с собой, оборачиваясь к окну и обратно от окна к нему, хорошо, сказала она, понижая голос и медлила, я люблю другого. Кого? Вдруг вскрикнул он, скачив со стула, что же вы испугались, вы сами этого хотели, успокойтесь и уезжайте, теперь вы знаете. Кого? Повторил он, не слушая её. Что за дело до имени, имя, имя, кто писал письмо, говорил он с дрожжей в голосе, никто, я выдумывал, я никого не люблю, письмо от попади. Равнодушно сказала она, глядя на него, как он в волнении глядел на неё воспалёнными глазами, и её глаза мало-помало теряли свой тёмный бархатный отлив, светлели и наконец стали прозрачны. Из них пропала мысль, всё, что в ней происходило и прочесть в них было нечего. Говори, ради Бога, не оставляй меня на этом обрыве, правду, одну правду, и я выкарабкаюсь, малейшая ложь и я упаду. Послушайте, брат, не играете ли вы со мной в какую-то тонкую игру? Ей Богу не знаю, если эта игра, так она похожа на ту, когда человек ставит последний грош на карту, а другой рукой щупает пистолет в кармане. Дай руку, тронь сердце, пульс и скажи, как называется эта игра, хочешь прекратить пытку, скажи всю правду, и страсти нет, я покоен, буду сам смеяться с тобой и уезжаю завтра же. Я шёл, чтоб сказать тебе это. Вы не только эгоист, но вы и деспот, брат. Я лишь открыл рот, сказала, что люблю, чтобы испытать вас, а вы посмотрите, что с вами сделалось. Грозно сдвинули брови и приступили к допросу. Вы, развитой ум, он блязэй, гран-кэр, рыцарь свободы, стыдитесь. Нет, я вижу, вы не гадитесь и друзья, но если я люблю, решительно прибавил она, понижая голос и закрывая окно. Тогда что? Ничего, сказал он покойным голосом, она глядела на него с удивлением, в самом деле ничего. Ты видишь действие доверия, продолжал он, я покоен, во мне всё молчит, надежды все, как мухи, умирают. Но, положим, я люблю. Понизив ещё голос, сказала она, возьми своё положим назад. Под ним кроется сомнение, а под сомнением опять надежда. Ну, хорошо, я люблю. Кого? Сильным шепотом спросил он, опять имя? Да, нужно имя, и только тогда я успокоюсь и уеду, иначе я не поверю, до тех пор не поверю, пока будет тайна. Марфенька всё пересказала мне, как вы проповедовали ей свободу любви, советовали не слушаться бабушки, а теперь сами хуже бабушки, требуйте чужих тайн. Я ничего не требую, Вера, я прошу только дать мне уехать спокойно, вот всё. Будь проклят, кто стеснит твою свободу, сами себя проклинаете, зачем вам имя, если бабушка стала беспокоиться об этом, это понятно, она боялась бы, что бы я не полюбила кого-нибудь недостойного по её мнению человека, а вы проповедник, разве я запретил бы тебе любить кого-нибудь, если бы ты выбрала хоть Нила Андреевичу, мне всё равно, мне нужно имя, чтобы только убедиться в истине и охладеть. Я знаю, мне сейчас сделается скучно, и я уеду, она глубоко задумалась, разве страсть оправдывает всякий выбор, тихо сказала она, всякие Вера, и тебе повторяют то же, что сказал Марфеньке, люби не спрашивая никого, достойен ли он, нет ли, смело иди, а недавно ещё в саду вы остерегали меня от гибели, от воров и от собак, а не от страсти, и я могу любить кого хочу. Будто ж у тебя говорила она, не спрашиваясь, ни бабушки, ни общественного мнения, не вас, меня меньше всего, я готов способствовать раздувать твою страсть, видишь, ты ж дала моего великодушия, вот оно, выбери меня своим поверенным и я толкну тебя сам в этот огонь, она у краткой взглянула на него, имя Вера, того счастливца, хорошо, хорошо, после когда-нибудь, когда, когда уеду, ах, если бы мне страсть, сказал он, глядя жаркими глазами на Веру и взяв её за руки, у него опять зашумело в голове, как у пьяного, послушай, Вера, есть ещё выход из моего положения, заговорил он горячо, я боялся намекнуть на него, ты так строга, дай мне страсть, ты можешь это сделать, забудь свою любовь, если она ещё новая, недавнюю любовь и… нет, нет, не качай головой это вздор, знаю, ну просто не гони меня, дай мне иногда быть с тобой, слышать тебя, наслаждаться и мучиться, лишь бы не спать, а жить, я точно деревянный теперь, везде сон, тупая таска, цели нет, искусство не даётся мне, я ничего для него не делаю, всякая так называемая серьёзная дела, мне кажется, до крайности пошла и мелко, я бы хотел разыграть остальную жизнь во что-нибудь в какой-нибудь необыкновенный, громадный труд, но я на это не способен, не приготовлен, нет у нас дела, или чтобы она разлетелась фейерверком, страстью, в тебе всё есть, чтобы зажечь бурю, тушь, зажгла её, ещё одна искра, признак кокетства, обман, и я начну жить, а я что же буду делать, сказала она, любоваться на эту горячку не разделяю её, вы бредите, Борис Павлович, что тебе за дело, Вера, не отвечай мне, ну и не отталкивай, оставь меня, я чувствую, что не только при взгляде твоём, но лишь кто-нибудь случайно назовёт тебя, меня бросает в жар и холод, чем же это кончится, не без любопытства спросила она, не знаю, может быть с ума сойду, брошу в волгу или умру, нет, я живуч, ничего не будет, но пройдёт полгода, может быть год, и я буду жить, дай Вера, дай мне страсть, дай это счастье, у него даже губы и язык пересохли, странная просьба брат, дать горячку, я не верю страсти, что такое страсть, счастья говорят в глубокой, сильной любви, ложь, ложь, перебил он любовь, ложь, да, это святая, глубокая, возвышенная любовь, ложь, это сочинённый, придуманный призрак, который возникает на могиле страсти, это люди придумали как придумали казённую палату, петейные конторы, моды, картошную игру, балы, возвышенная любовь, это мундир, в которых хотят наредить страсть, но она беспрестанно лезет вон и рвёт его, природа вложила только страсть, в живые организмы другого она ничего не даёт, любовь одна, нет других любвей, возьми самое вялое создание, студень, какую нибудь, вон Кубчиху из слободы, вон самого благонамеренного и приличного чиновника, председатель кого хочешь, все непременно чувствовали кто раз, кто больше смотря по темпераменту, кто тонко, кто грубо, животно смотря по воспитанию, но все испытали раздражение страсти в жизни, судорогу, её муки и боли, это самозабвение, эту другую жизнь среди жизней, эту хмельную игру сил, это блаженство, он остановился, ну, с нетерпением сделал она, ну, продолжал он бурно едва, успевая говорить, на остывший след этой огненной полосы, этой молнией жизни ложится потом покой, улыбка отдыха от сладкой бурей, благородное воспоминание к прошлому, тишина, и это тишину, этот след люди и назвали святой, возвышенной любовью, когда страсть сгорела и потухла. Видишь ли, Вера, как прекрасна страсть, что даже один след её кладёт яркую печать на всю жизнь, и люди не решаются сознаться вправде, то есть, что любви уже нет, что они были в чаду, не заметили, прозевали её, упиваясь и что потом, вся жизнь их окрашена в те великолепные цвета, которыми горела страсть. Это окраска и есть, и любовь, и дружба, и так крепкая связь, которая держит людей вместе иногда всю жизнь. Нет, ничто в жизни не даёт такого блаженства, никакая слава, никакое щекотание самолюбия, никакие богатствовшие херезады, не даже творческая сила, ничто, одна страсть. Хотела ли бы ты испытать такую страсть, Вера, она задумчиво слушала. Да, если она такова, как вы её описываете, если столько счастья в ней, она вздрогнула и быстро отворила окно. Страсть – это постоянный хмель, без грубой тяжести опьянения, продолжал он, это вечные цветы под ногами. Перед тобой идол, которому хочется молиться, умирать за него. Тебе на голову валятся каменья, а ты в страсти думаешь, что летят розы на тебя, скрежет зубов, будешь принимать за музыку, удары от дорогой руки покажутся нежнее ласк матери, заботы, дрязги жизни, всё исчезнет, одно бесконечное торжество наполняет тебя, одно счастье глядеть вот так на тебя. Он подошёл к ней, взять за руку, он взял за руку, и чувствовать огонь и силу трепет в организме, она опять вздрогнула и он тоже. Вера, мне недалеко до этого состояния ещё один ласковый взгляд пожать и руки, и я живу, блаженствую. Скажи, что мне делать? Она молчала. Вера! Она медленно опомнилась от задумчивости, с которую слушала его, обернулась к нему ласково, почти нежно взяла его за руку и грудным шопотом с мольбой сказала, уезжайте отсюда, он встал как раненый, ты злая Вера. Хорошо, а так скажи имя. Имя? Какое? С удивлением, совсем очнувшись повторила она, и от кого письмо на синей бумаге, прибавил он, она оглядела его насмешливо с ногтой головы, я никого не люблю, сказала она громко, я выдумывала, так, отскуки, а письмо? Отпопади, проговорила она с иронией, и больше ничего не скажешь, скажу все тоже, что уезжайте, так не уеду же, холодно сказал он. Она продолжительно поглядела на него. Ваше воля, вы у себя? Отвечала она, и с покорной иронией склонила голову, а теперь извините меня, мне хочется пораньше встать, ласково почти с улыбкой прибавила она, гонит, с горечью подумал он и не знал, что сказать, как вдруг кто-то взялся за ручку замка снаружи. Конец восьмой главы третьей части. Иван Гончаров обрыв, часть третья, глава девятое. Это звукозапись LibriVox является общественным достоянием. Кто там? спросили оба, дверь отворилась, и показалось задумчивое лицо Василисы. Это я, тихо сказала она, а вы здесь, Борис Павлович, вас спрашивают, пожалуйте поскорее, людей в прихожей никого нет, Яков Ковсеночной пошел, а Егорку за рыбой на Волгу послали, я одна там с пошуткой. Кто меня спрашивает? Жендарь от губернатора, просит губернатор пожаловать, если можно, теперь к нему, а если нельзя, так завтра пораньше нужно говорить очень. Что такое там? С удивлением сказал райский, ну хорошо, скажи, буду. Пожалуйте поскорее, упрашивала Василиса, там еще вот этот гость пришел. Кто еще? Да вот, взлызастый такой. Какой взлызастый? Вот что, слышь, плетьми будут сечь, в зале расселся, ждет вас, а баране с Марфой Василиевной еще не воротились из города. Что это Василиса, ты не спросила, как его зовут? Сканцевал он, да забыла. Райский и Вера с недоумением поглядели друг на друга. Черт знает, какой-нибудь гость из города, какая тоска. Нет, это вот этот, что ночевал пьяный у вас. Марк Волохов что ли, Вера сделала движение. Пойдите, скорее узнаете, зачем он. Сказала она, чего ты испугалась, ведь он не собака, не мертвец, не вор, а так, беспутный бродяга. Идите, идите, тропила Вера не слушая его. Это любопытно, скорее Борис Павлыч, пожалуйте. Теропила его Василиса, мы с пошуткой заперлись от него на ключ. Это зачем? Боимся. Чего? Так, боимся. Я уже из окна вылезла на дворик и перелезла сюда, как бы он там не стянул чего-нибудь. Райский засмеялся и пошел с ней. Он отпустил жандарма, сказавший, что приедет через час, потом пошел к Марку и привел его в свою комнату. Что, ночевать пришли? спросил он Волохова. Он уже с ним говорил не иначе, как иронически. На этот раз у Марка было озабоченное лицо, однако когда принесли свечи и он взглянул на взволнованное лицо Райского, то засмеялся по своему с холодной злостью. Ну вот, а я думал, что вы ушу ехали, сказал он насмешливо. Еще успею. Небрежно заметил Райский. Нет, уж теперь поздно. Вот какие у вас глаза. А что глаза? Ничего, говорил Райский, глядясь в зеркало. И похудели. Корюш выступает, полноте вздор говорить, отвечал Райский, стараясь не глядеть на него. Скажите лучше, зачем вы пришли опять к ночи? Ведь я, ночная птица, днем за мной уж очень ухаживают. Меньше позора на дом бабушки. Славная старуха выгнал Ичкова. Он опять вдруг сделался серьезен. Я к вам за делом. Сказал он. У вас дело? Заметил Райский, это любопытно. Да, больше не жале у вас. Вот видите, я был нынче в полиции, то есть не сам конечно с визитом частный пристав пригласил и даже подвез на паре серых лошадей. Это зачем, случилось что-нибудь? Пустики. Я тут кое-кому книги раздавал. Какие книги? Мои, что у Леонти брали. И их, и другие еще, вот тут написано какие. Он подал ему бумажку. Кому же вы раздавали? Всем, больше всего молодежи из семинарии брали из гимназии учителя 1. Разве у них нечего читать? Как нечего. Вот Козлов читает 5 год Саллюстия, Ксенофонта, Дагомера с Горацием. Один год сначала до конца, а другой от конца до начала. Все прокисли было здесь. В гимназии плесень завелась. Развиновых книг нет у них? Есть. Вон другой осел, словесник, угощает токаром Зиным, то Пушкиным. Мозги-то у них у всех пресные. Так вы посолить захотели. Чем же? Посмотрим. Ох, как важно произнесли. Посмотрим. Живой Нил Андреевич. Райский пробежал бумажку и уставил на Марка глаза. Ну что вы выпучили на меня глаза? Вы им давали эти книги? Да, а что? Райский продолжал с изумлением глядеть на Марка. Эти книги молодым людям, про шепталон. Да вы, кажется, в Бога веруете, спросил Марк. Райский все глядел на него. Не были ли вы сегодня у всеночной? Спросил опять Холодный Марк. А если был? Ну так не модрено, что вы можете влюбиться и плакать. Зачем же вы выгнали Точкова? Он тоже верующий. Я не спрашиваю вас, веруете ли вы? Если вы уж не уверовали в полкового командира в полку, в ректора в университете, а теперь отрицаете губернатора и полицию такие очевидности, то где вам уверовать в Бога? Сказал Райский. Обратимся к предмету вашего посещения. Какое вы дело имеете до меня? Вот видите, один мальчишка, стряпчивый сын, не понял чего-то по-французски в одной книге, показал матери та отцу, а отец к прокурору. Тот слыхал имя автора и поднял бунт, донес губернатору. Мальчишка была заперся, его выбрали, он подрозгой и сказал, что книгу взял у меня. У меня сегодня к допросу. Что же вы? Что я? Сказал он, с улыбкой глядя на Райского. Меня спросили, чьи книги, откуда я взял? Ну. Ну я сказал, что у вас, что одни вы привезли с собой, а другие я нашел в вашей библиотеке, вон, Вольтера. Факурно благодарю, зачем же вы мне сделали эту честь? Потому что с тех пор, как вы вытолкали Тычкова, я считаю вас не совсем пропащим человеком. Вы бы прежде спросили, позволили я и честно ли это? Я без позволения, а честно ли это или нет об этом после? Что такое честность по-вашему? Спросил он, нахмурившись, об этом тоже после, а только я не позволю этого. Это не честно, не не честно, а полезно для меня. И вредно мне, славная логика. Вот я до логики-то и добираюсь, сказал Марк, только боюсь, не двели логики у вас, и не двели честности, прибавил райский. Вам ничего не сделают, вы в милости у его превосходительства, продолжал Марк, да и при том не высланы сюда на жильё, а меня за это упекут куда-нибудь в третье место, в двух уж я был. Мне бы всё равно в другое время, а теперь, задумчиво прибавил он, мне бы хотелось остаться здесь на неопределенное время. Минус, холодно сделал райский, ещё что? Ещё ничего, я хотел только рассказать вам, что я сделал и спросить, хотите ли взять на себя, или нет. А если не хочу? И не хочу, ну не о чём делать, скажу на козлова. Он совсем заплесневел, пусть посидит на габтвахте, а потом опять примется за греков, нет уж не примется, когда лишат места и куска хлеба. Пожалуй что и так, нелогично, так уж лучше скажите вы на себя, во имя чего вы требуете от меня этой услуги, что вы мне, во имя того же, во имя чего занял у вас деньги, то есть мне нужны они, а у вас есть. И тут тоже, вы возьмёте на себя, вам ничего не сделают, а меня упекут, надеюсь это логика. А если на меня упадёт неприятность? Какая? Нил Андреевич разбойником назовёт, губернатор донесёт и вас возьмут на замечание, перестанемте хлопствовать, пока будем бояться, до тех пор не вразумим губернаторов. Однако сами боитесь сказать на себя. Не боюсь, а теперь не хочу уехать отсюда. От чего? Ну так, не хочу. После я пойду, самый скажу, что книги мои, если потом вы какое-нибудь преступление сделаете, скажите на меня, я возьму на себя. Как же это брать на себя? Странные услуги требуйте вы, говорил райский в раздумье. А вы вот что, попробуйте. Если дело примет очень серьёзный оборот, чего сознайтесь сами быть не может, тогда уж нечего делать. Скажите на меня, экая досада, ворчал Марк, этот мальчик всё испортил, а уж тут было принялись шевелиться. Я сейчас к губернатору еду, сказал райский, он присылал. Прощайте. А, присылал? Что же мне делать, что говорить? Губернатор замнёт историю, если вы назовётесь героем, он не любит ничего доводить до Петербурга. А со мной нельзя, я под надзором, и он обязан каждый месяц доносить туда здоров ли я и каково пожеваю. Ему всё хочется сбыть меня отсюда, чтобы мне дали разрешение уехать, я у него как бельмо на глазу. Он уж недавно донёс, что я обнаруживаю раскаяние. Если история с книгами пройдёт мимо меня, он донесёт, что я стал таким блогонадёжным и доблестным гражданином, каково ни Рим, ни Спарта не производили, меня и выпустят из под надзора. Следовательно, взявши на себя историю, вы угодите и ему. «А впрочем делайте как хотите», – равнодушно заключил Марк. «Пойдёмте, и мне пора. Куда же вы? Вот двери». «Нет, пойдёмте до вашего сада, я там по горе сойду, мне надо туда, я подожду на острове у рыбака, чем это кончится». У обрыва Марка исчез в кустах, Арайский поехал к губернатору и воротился от него часу во втором ночи. Хотя он поздно лёг, но встал рано, чтобы передать вере о случившемся. Окна её были плотно закрыты занавесками, спит, подумал он и пошёл в сад. Он целый час ходил взяты вперёд по дорожке, ожидая, когда отдёрнется лиловая занавеска, но прошло полчаса, час, а занавеска не отдёргалась. Он ждал, не пройдёт ли Марина подвору, но и Марина не видать. Вскоре у бабушки в спальне поднялась штора, зажипел в синях самовар, голуби и воробьи начались летаться к тому месту, где привыкли получать от Марфеньки корм. Захлопали двери, пошли подвору кучера, лакей, а занавеска всё не шевелилась. Наконец улита показалась в подвалах, бабы и девки поползли подвору, только Марины нет. Бледный и мрачный Савелий показался на пороге своей коморки и тупо смотрел на двор. «Савелий!», крик Мурайский, «Савелий, расстановистыми шагами, подошёл к нему. Скажи Марине, чтобы она сейчас дала мне знать, когда встанет и одиниться Вера Васильевна». «Марина нет!», несколько поживее обыкновенного сказал Савелий. «Как нет? Где она? Уехала ещё на Зарея, проводить барашнюю за волгу, к Пападе. Какую барашнюю? Вера Васильевна? Точно так! Он остал бенел и почти с ужасом глядел на Савелья. На чём же они поехали?» Спросил он, помолчав. «Прохор их завсегда возит в брички на буланы лошади!», Райский молчал. «К вечеру вернуться!», прибавил Савелий. «Вернуться ты думаешь сегодня?», живо спросил Райский. «Точно так! Прохор с лошадью и Марина тоже. Они проводят барашню, а сами в тот же день назад.» Райский смотрел во все глаза на Савелия и не видал его. Долго ещё стояли они друг против друга. «Ещё ничего не прикажете?», медленно спросил Савелий. «А? Что? Да, очнулся Райский, ты тоже ждёшь Марину?» «Сгинуть бы ей, проклятый!», мрачно сказал Савелий. «Да чём ты бьёшь её? Я давно хотел посоветовать, чтоб ты перестал, Савелий. Я не бью теперь больше. Давно ли? Вот теперь, как Смир на эту неделю живёт, так и…» Складки стали прилежно работать у него на лбу, помогая мысли. «Ступай, мне больше ничего не надо. Только не бей, пожалуйста, Марину, дай ей полную свободу, и тебе и ей лучше будет», сказал Райский. Он пошёл с паникшей головой домой, с тоской глядя на окна веры, а Савелий потупился, не надевая шапку, дивясь последним словом Райского. «Тоже страсть», думал Райский, «бедный Савелий, бедный и я», конец девятой главы третьей части. Иван Гончаров обрыв, часть третья, глава десятая. Эта звука записи «Бревокс» является общественным достоянием. С отъездом веры Райского охватил ужас одиночества. Он чувствовал себя сиротой, как будто целый мир опустел и он очутился в какой-то бесплодной пустыне, не замечая, что эта пустыня вся взяли не в цветах, не чувствуя, что его лелеет и греет природа, блестающая лучшей жаркой порой лето. Домовитость Татьяны Марковны и порханья Марфинки, её пения, живая болтовня с весёлым бодрым, скачивающим векентивым, иногда приезд гостей, появление карикатурной полины Карповны, бурливого Апёнкина, визиты хорошо одетых и причёсанных барань, молодых щёгалей, он не замечал ничего, ни весело, ни скучно, ни тепло, ни холодно ему было от всех этих лиц и явлений. Он видел только одно, что лиловое занавеска не колышется, что шторы спущены в окнах, что любимая скамья стоит пустая, что нет веры, и как будто ничего и никого нет, точно весь дом, вся окрестность вымерли. Он не хотел любить веру, да и нельзя, если б хотел, у него отняты все права, все надежды. Её нежнейшая мольба, обращенная к нему, была уехать поскорей, а он был занят полон ею, одну юею и ничем больше. Даже красота её, кажется, потеряла свою силу над ним, его увлекла к ней какая-то другая сила, он чувствовал, что связан с ней не тёплыми и многообещающими надеждами, не трепетом нерв, а какое-то враждебное разжигающее мозг болью, какими-то посторонними даже противоречащими любви связями. Его мучила теперь тайна, как она, пропадая куда-то на глазах у всех в виду, из дома, из сада, потом появляется вновь будто с одного волги, вынурнувшей русалкой, с светлыми прозрачными глазами, с печатью непроницаемости и обмана на лице, сложью на языке, чуть не в венке из водяных порослей на голове, как настоящая русалка. И какой опасный, безотратный красотой блестит тогда ему в глаза, это сияющая таинственная ночь. Но если б ещё только одно это, а она в половину открыла ему, что любит, что есть кто-то тут охола, кем полна её жизнь и этот уголок, кем прекрасны эти деревья, это небо, это волга. Но открыв на минуту заветную дверь она вдруг своей нравно захлопнула её и неожиданно исчезла, увезя с собой ключи от всех тайны и от своего характера и от своей любви и от всей сферы своих понятий, чувств от всей жизни, которую живёт, всё увезла. Перед ним опять одна замкнутая дверь. «Все ключи увезла», с досадой сказал он, в разговоре о вере с бабушкой про себя, но Татьяна Марковна услыхала и вся встрепинулась. «Какие ключи увезла?» в тревоге спросила она, он молчал. «Говори», приставала она и начала шарить в карманах у себя потом в шкатулке. «Какие такие ключи, кажется у меня все? Марфенька, поди сюда, какие ключи изволила увести с собой Вера Васильевна, я не знаю, бабушка, она никаких никогда не увозит, разве от своего письменного стола?» «Вот, Борюшка, говорит, что увезла, посмотри-ка у себя и у Василисы спроси, все ли ключи дома, не захватили ли как-нибудь с той вертушкой Мариной, от которой не будь кладовый, поди скорей. Да что ты таишься, Борис Павлович, говори, какие ключи увезла она, видел, что ли ты их?» «Да, с злостью, сказал он, видел, показал, да и спрятала опять. Да какие они, с бородкой, или вот эти, она показала ему ключи, ключи от своего ума, сердца, характера, от мыслей и тайн, вот какие, у бабушки отлегло от сердца. Вот оно что, сказала она и задумывалась потом вздохнула. «Да, в этой твоей аллегории есть и правда, этих ключей она не оставляет никому, а лучше, если б и они висели на поясе у бабушки. А что? Да так. Скажите мне, бабушка, что такое вера? Вдруг спросил райский, подсевший к Татьяне Марковне. «Ты сам видишь, что тебе еще говорить? Что видишь, что и есть? Да я ничего не вижу. И никто не видит, свой ум видишь ли, и своя воля выше всего, и бабушка не смеет спросить ни о чем? Нет, да нет ничего, я не знаю, да не ведаю. На руках у меня родилась век со мной, а я не знаю, что у ней на уме, что она любит, что нет. Если ей больна, так не узнаешь ее. Не пожалуется, ни лекарства не спросит, а только пуще молчит. Нелениво, а ничего не делает, ни сшить, ни по конве, ни музыке не любит, ни в гости не ездит. Так уродилась такая. Я не видала, чтобы она засмеялась от души или заплакала бы. Если и рассмеется, так прячет улыбку, точно грех какой. А чуть что не по ней, расстроена чем-нибудь сейчас в свою башню спрячется и переживет там и горе и радость одна. Что ж это хорошо, свой характер, своя воля, это самостоятельность, дай бог. А вот дай бог, девушки, своя воля, ты не натолкуй ей еще этого Борис Павлович, серьезно прошу тебя, умен ты и добрый и честный, ты девочкам конечно желаешь добра, а иногда брякнешь вдруг, бог тебя ведает что. Что ж такое и кому я брякал, бабушка? Как кому? Марфенький советовал любить, не спросясь бабушки, сам посуди хорошо ли это? Я даже не ожидал от тебя, если ты сам вышел из повиновения у меня, зачем же смущать бедную девушку. Ах, бабушка, какая высомовластная женщина, все свое. Мало ли я спорил с вами о том, что любить по приказу нельзя. Вот, Борюшка, мы выгнали Нила Андреича, а он бы тебе на это отвечал, как следует? Я не сумею, я знаю только, что ты дичь городишь, да, не погневайся, это новые правила, что ли. Да, бабушка, новые, старый век проходит, нельзя ему длиться два века, нужно же и новому прийти, да все ли хорошо в твоем новом веке. Вы рассудите, бабушка, раз в жизни девушке расцветает весна, и эта весна любовь. И вдруг не дать свободы ей расцвести, заглушить, отнять свежий воздух, оборвать цветы, за что же и по какому праву вы хотите заставить, например, Марфеньку, быть счастливой по вашей мудрости, а не по ее склонности и влечениям. А ты спроси Марфеньку, будет ли она счастлива и захотит ли счастье, если бабушка не благословит ее на него, я уж спрашивал, ну что же, без вас говорит не шагу. Вот видишь, да разве это разумно, где же свобода, где права, ведь она мыслящая существо, человек, зачем же навязывать ей свою воле и свое счастье. Кто навязывал, спроси ее, если бы они у меня были запуганы или забиты, какие-нибудь несчастные, а ты видишь, они живут у меня как птички, делают что хотят. Да, это правда бабушка, чисто сердечно сказал райский, в этом вы правы, вас связывает с ними ни страх, ни цепи, ни молот авторитета, а нежность голубиного гнезда, они обожают вас так, но ведь все дело в воспитании, зачем наматывать им старые понятия, воспитывать по птичьи, дайте им самим извлечь немного соку из жизни. Птицу запрут в клетку, и когда она отвыкнет от воли, после отворяя двери на стежь, не летит вон. Я это и нашей кузине Беловодовой говорил, там одна не воля, здесь другая. Ничего я ни Марфеньке ни верочки не наматывала, а любви и не заекалось никогда, боюсь и пикнуть, а вижу и знаю, что Марфенька без моего совета и благословения не полюбила бы никого. Пожалуй, что и так. Задумчиво сказал Райский, «И что, если б ты или другой успели натолковать ей про эту свободу, и она бы послушала, так была бы несчастнейшее создание, верю, бабушка. Потому если Марфенька пересказала вам мой разговор, то она должна была так же сказать, что я понял ее и что последний мой совет был не выходить из вашей воли и слушаться отца Василия. Знаю и это, все выведало и вижу, что ты и хочешь добра. Оставь же, не трогай ее, а то выйдет, что не я, а ты навязываешь ей счастья, которого она сама не хочет. Значит, ты сам и будешь виноват в том, в чем упрекал меня в диспотизме. «Ты как понимаешь, бабушку?» Помолчав, сказала она, «если богач посватался за Марфеньку с породой, с именем, со слугами, да не понравился ей. Я бы стала уговаривать ее. «Хорошо, бабушка, я уступаю вам Марфеньку, но не трогайте веру. Марфенька одно, а вера другое. Если с верой примете ту же систему, то сделайте ее несчастной. «Кто, я?» спросила бабушка, «пусть бы она оставила свою гордость и доверилась бабушке, может быть хватило бы ума и на другую систему? «Не стесняйте только ее, дайте волю. Одни птицы родились для клетки, другие для свободы. Она сумеет управить своей судьбой одна. «А разве я мешаю ей, стесняю ее? Она не доверяется мне, прячется, молчит, живет своим умом. Я даже не прошу у ней ключей, а вот ты, кажется, беспокоишься. Она пристально взглянул на него. Раськи покраснил, когда бабушка вдруг так ясно и просто доказала ему, что весь ее деспотизм построен на почве нежнейшей материнской симпатии и неутомимого попечения о счастье любимых ей все род. «Я только как полицмейстер смотрю, чтобы снаружи все шло своим порядком, а в дома не вхожу, пока не позовут», прибавила Татьяна Марковна, «как кого? Это идеал, венец свободы, бабушка, Татьяна Марковна, вы стоите на вершинах развития умственного, нравственного и социального, вы совсем готовый, выработанный человек. И как это вам далось даром, когда мы хлопочем, хлопочем? Я кланился вам раз, как женщине кланюсь опять и горжусь вами, вы великий, оба замолчали. Скажите бабушка, что это за попадья и что за связь у них с Верой», спросил Райский. «Наталья Ивановна, жена священника, она училась вместе с Верой в пансионе, там и подружились, она часто гостит у нас, она добрая, хорошая женщина, скромная такая. За что же любит ее Вера? Она умная, замечательная женщина с характером должна быть. И нет, какой характер, неглупа, училась хорошо, читает много книг и приодеться любит. Попта не бедный, своя земля есть. Михайло Иванович помещик любит его, у него там полная чаша, хлеба всякого добра в волю, лошадей ему подарил, экипаж, даже деревьями из оранжерей комнаты у него убирает. Оп, умный, из молодых, только уж очень посветски ведет себя, привык там в помещечьем кругу, даже французские книжки читает и покуливает, и это уж и не пристало бы к рясе. Ну, а попадя что, скажите мне про нее, за что любит ее Вера, если у ней, как вы говорите, даже характера нет. А зато и любит, что характера нет. Как зато любит? Да разве это можно? И очень. Еще учить собирался меня, а не заметил, что иначе-то и не бывает. Как так? Да так, сильный и сильного никогда не полюбит, такие как козлы лишь сойдутся, сейчас и бы отдаться начнут, а сильный и слабый только и ладят, один любит другого за силу, а тот за слабость что ли? Да, за гибкость, за податливость, за то, что тот не выходит из его воли, ведь это верная бабушка, вы мудрец, да здесь я вижу не початый угол мудрости. Бабушка, я отказываюсь перевоспитывать вас и от ныне ваш послушный ученик, только прошу об одном, не жените меня, во всем остальном буду слушаться вас. Ну, так что же попадя? Ну, попадя, добрая, смирная курица ли печет безумелку поет, охотница шептаться, особенно с верой, так и щебетчет и все на ухо, а та только слушает и молчит, редко кивнет головой или скажет слово, верочкин взгляд даже каприз для нее святый, что-то асказала, то только и умно и хорошо. Ну, вере этого и надо, ей и не друг нужна послушная раба, вон она и есть, от этого она так и любит ее, за то как и струсит Наталья Ивановна чуть что-нибудь не угодит, прости меня душечка милая, начнет целовать глаза, шею и та ничего, так вот что, сказал райский про себя, гордый и независимый характер, рабов любит, а все твердит о свободе, о равенстве, и моего поклонения не удостоило принять, погоди же ты, а ведь она любит вас бабушка, веро-то, спросил райский желаю узнать любит ли она кого-нибудь еще, кроме Наталья Ивановны, любит, с уверенностью отвечала бабушка, только по-своему, никогда не показывает и не покажет, а любит, пожалуй, хоть умереть готова, а что, может быть она и меня любит, да только не показывает, утешил было себя райский, но сам же и разрушил эту надежду как неизбыточную, почему же вы знаете, если она не показывает, не знаю и сама почему, а только любит, а вы ее люблю, в пол голоса сказала бабушка, о как люблю, прибавила она со вздохом, и даже слезы было показались у нее, она и не знает, а вось узнает когда-нибудь, а заметили ли вы, что веро с некоторых пор как будто задумчиво, не решительно спросил райский в надежде, не допытается ли как-нибудь от бабушки разрешение своего мучительного вопроса о синем письме, а ты заметил, нет, так она что-то ведь я не знаю, какая она вообще, только как будто того, что же это за любовь, если б я не заметила, уж ни одну ночь не спала я и думаю, от чего она с весны такая странная стала, то повеселеет, то задумается, часто капризничает иногда вспылит, замуж пора ей, вот что, почти и про себя, прибавила Татьяна Марковна, я спрашивала доктора тот, все на нервы, да лисим эти нервы, и что это за нервы такие, бывалые и доктора никаких нерв не знали, поясница так и говорили, что поясница болит или под ложечкой, от этого и лечили, а теперь все пошли нервы, вон бывало, кто с ума сойдет, спятел говорят сердечный, с горя что ли, или из ума выжил или спился, а нынче говорят мозги как-то размягчились, не влюбленали, в полголоса сказал райский и раскаялся, хотелось бы назад за слово до поздно, в бабушку точно камнем попало, господи, спаси и помилуй, произнесла она, перекрестившись, точно мол не облеснула перед ней, этого горя только не доставала, вот нашли горе, ей счастье, а вам горе, не шути этим, Борюшка, сам сказал сейчас, что она не Марфенька, пока Верока призничает без причины, молчит, мечтает одна бог с ней, а как это змея любовь заберется в нее, тогда с ней не сладишь, этого рожна я и тебе, не только девочка моим не пожелаю, да ты это с чего взял, говорил что ли с ней, заметил что-нибудь, ты скажи мне родной всю правду, умаляющим голосом прибавила она, положив ему на плечо руку, ничего бабушка, бог с вами, успокойтесь, я так просто брякнул, как вы говорите, а вы уж и пстревожились, когда веча о ключах, да ключи, вдруг ухватилось за слово бабушка и даже изменилось в лице, это аллегория, что она значит, ты проговорился про какой-то ключ от сердца, что это такое Борис Павлович, ты не мути ему его покоя, скажи как на духу, если знаешь что-нибудь, райскому досадно стало на себя, и он всеми силами старался успокоить бабушку и от части успел, я заметил то же, что и вы, говорил он не больше, но скажет ли она мне, если от всех вас стоится, я даже, видите, не знал куда она ездит, что это за попадья такая, спрашивал, спрашивал ни слова, вы же мне рассказали, да, да, не скажет это правда, от нее не добьешься, прибавила спокойная бабушка, не скажет, вот та шептунья попадья все знает, что у ней на уме, да и та скорее умрет, а не скажет ее секретов, свои сейчас разроняя, только подбирай, а ее боже сохрани, оба замолчали, да и в кого бы тут влюбиться, рассуждала бабушка, не в кого, не в кого, живоспросил райский, никого нет такого, Татьяна Марковна покачала головой, разве Лесничий, сказала она задумчиво, хороший человек, он, кажется, не прочь, я замечаю, славная бы партия верит, да, да что, да она-то мудреная, такая бог знает, как приступиться к ней, как посвататься, а славный, солидный и богатый, одного лесу будет тысяч, Лесничий, повторил райский, какой Лесничий, что он за человек, молодой, образованный, замечательный, вошла Василиса и доложила, что Полина Карповна приехала и спрашивает, расположен ли Борис Павлович рисовать ее портрет, и поговорить не даст, принесла нелегкая, ворчала бабушка, проси до завтрак, чтоб был готов, откажите бабушка, зачем, потрудись Василиса сказать, что я до приезда веры Василивны портрет описать не стану, Василиса пошла и воротилась, требует вас туда, не идет из коляски, сказала она, конец десятой главы третьей части, Иван Гончаров обрыв часть третья глава одиннадцатая, это звукозаписли Бревокс является общественным достоянием, неизвестно что говорил райскому Полина Карповна, но через пять минут он взял шляпу, тросточку и критская, глядя торжественно по сторонам, помчало его, сначала по главным улицам, гордясь своей победой, и потом, как военную добычу, привезла домой. Райский с любопытством шел за Полиной Карповной в комнаты, любезно отвечал на ее нежный шепот, страстные взгляды, она молила его признаться, что он нероднодушен к ней, на что он в ту же минуту согласился, если бы быцом ждал, что из этого будет. О, я знала, я знала, видите, не я ли предсказывала, лекуя говорила она. Она начала с того, что сейчас опустила шторы, сделала полумрак в комнате и полусела или полулегла на кушетке к свету спиной. Да, я знала это, о, с первой минуты я видела, Can I know, come the known? Да, sure, Monsieur Boris, не правда ли? Она пришла в экстаз, не знала, где его посадить, велела подать прекрасный завтрак холодного шампанского, чокалась с ним, и сама цедила по капли в рот вино, вздыхала, отдувалась, обмахивалась вером. Потом позвала горничную, их востливо сказала, что она никого не принимает, вошел человек в комнату, она повторила тоже и велела опустить шторы даже в зале. Она сидела в своей красивой позе, напротив большого зеркала, и молча улыбалась своему гостю, млея от удовольствия. Она не старалась не приблизиться, не взять райского зароку, не приглашала сесть ближе, а только играла и блистала перед ним своей интересной особой, нечаянно показывала ножки, и с улыбкой смотрела, как действуют на него эти маневры. Если он подходил к ней, она прилично отодвигалась и давала ему подля себя место. Он с любопытством смотрел на нее и хотел окончательно решить, что она такое. Он был и испугался приготовлений, какими она обстановила его посещение, но с каждым ее движением опасения его рассеивались. По-видимому, добродетеля его не угрожала никакая опасность. Чего же она хочет от меня? Догадывался он, глядя на нее с любопытством. Скажите мне что-нибудь, профессор Бург, про ваши победы? Ох, их много у вас, да? Скажите, что тамошние женщины лучше здешних? Она взглянула на себя в зеркало, одевается с большим вкусом и обдернула на себе платье и сбросила с плеча к рожевную мантилию. А плечи у нее были белы и круглые, так что райский находил их не совсем недостойными кисти. Что же вы молчите, скажите что-нибудь? Продолжала она, дрыгнув небесприятности ножкой и спрятав ее подплате. Потом плудовский взглянул на него, наблюдая действует ли. Что же она такое? Постой, сейчас скажется. Подумал он, я все сказал. С комическим экстазом произнес он, мне остается только поцеловать вас. Он встал со своего места и бы дошел к ней решительно. Месье Борис дегас, о, о, с натянтым смущением, задала она, кеву леву, нет, ради бога нет, пощадите, пощадите. Он наклонился к ней и по-видимому хотел привести свое намерение в исполнение. Она замахала руками в непритворном страхе, встала с кушетки, подняла штору, оправилась и села прямо, но лицо у нее горело лучами торжества. Она была озарена каким-то блеском и, опустив томно голову на плечо, шептала сладостно, питье питье, крассе крассе, запыл райский едва, сдерживая смех. Я пошутил, не бойтесь, Полина Карповна, вы безопасны, клянусь вам. О, не клянитесь, вдруг, став с места, сказала она с пафосом и зажмуриваясь. Есть минуты страшные в жизни женщины, но вы великодушны, прибавила, опять томно млея и клоня голову на сторону. Вы не погубите меня? Нет, нет, говорила он, наслаждаясь этой сценой, как можно губить мать семейства, ведь у вас есть дети, а где ваши дети? Спросила, наглядываясь вокруг, что вы мне не покажете их? Она сейчас же отрезвилась. Их нет, они, — заговорила она, познакомьте меня с ними, я так люблю молюток. Нет, потом, месье Берис, их в городе нет, где же они? Они гостят в деревне у знакомых, дело в том, что одному молютки было 16, а другому 14 лет, и Критская отправила их к дядинам воспитания подальше от себя, чтобы они возрастом своим не обличали ее лет. Райскому стало скучно, и он собрался домой. Полина Карповна не только не удерживала его, но по-видимому была довольна, что он уходит. Она велела подавать коляску, и непременно хотела ехать с ним. И прекрасно, — сказал Райский, — завезите меня в одно место. Полина Карповна обрадовалась, и они покатили опять по улицам. К вечеру весь город знал, что Райский провел утро наедине с Полиной Карповной, что не только шторы были опущены даже ставни закрыты, что он объяснился в любви, умолял а поцелуи, плакал, и теперь страдает муками любви. Долго кружили по городу Райский и Полина Карповна. Она старалась провести его мимо всех знакомых. Наконец он указал один период и велела остановиться у квартиры Козлова. Критская увидела у окна жену Леонтья, которая делала знаки Райскому. Полина Карповна пришла в ужас — вы ездите к этой женщине? Возможно ли, я компрометирована, сказала она, что скажут, когда узнают, что я завезла вас сюда? Аллон, Деграсс, Монтеви Ти и Патрон, Сефам, Келл-Рюэр. Райский махнул рукой и вошел в дом. Вот сучок заметила в чужом глазу, думал он. Конец одиннадцатой главы третьей части. Иван Гончаров обрыв, часть третья, глава двенадцатая. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. Свидание наедине с Критской напомнила ему о его обязанности к другу, на которую он так торжественно готовился недавно и от которой отвлекла его вера. У него даже забилось сердце, когда он оживил в памяти свои намерения оградить домашнее счастье этого друга. Леонтья не было дома, и Ульяна Андреевна встретила райского с распростёртыми объятиями, от которых он сухо уклонился. Она называла его старым другом Шолуном, слегка взяла его за ухо, посадила на диван, села к нему близко, держа его за руку. Райский едва терпел эту прямую атаку и растерялся в первую минуту от быстрого и неожиданного натиска, который вдруг перенёс его в эпоху старого знакомства с Ульяной Андреевной и студенческих шалостей. Но это было так давно. Что вы, Ульяна Андреевна, опомнитесь, я не студент, а вы не девочка, упрекнул он её. Для меня вы всё тот же милый студент, Шалун, а я для вас та же послушная девочка. Она вскочила с места, схватила его за руки и три раза повернулась с ним по комнате как в вальсе. А кто мне платье разорвал, помните? Он смотрел на неё, стараясь вспомнить. Забыли, как ловили за талию, когда я хотела уйти. Кто на коленях стоял, кто ручки целовал? На, тебе поцелуйте, неблагодарный, а я для вас та же уленька. Жаль, сказал он со вздохом, уже ли вы не забыли старые шалости. Нет, нет, всё помню, всё помню, и она вертела его за руки по комнате. Ему легче казалось сносить тупое, бесплодное и карикатурное кокетниченье, сидеющий калибсу, всё ищущий своего телемака, нежели этой простодушной нимфы, ищущей встречи с сатиром. А она, с блеском на рыжеватой маковке и бровях, с огнистым румянцем, ярко проступавшим сквозь веснушки, смотрела ему прямо в лицо, лучистыми, горячими глазами, с беспечной радостью, отважной решимостью и затаянным смехом. Он отворачивался от неё, старался заговорить о Леонте, о его занятиях, ходил из угла в угол, и десять раз подходил к двери, чтобы уйти, но чувствовал, что это нелегко сделать. Он попал будто в клетку тегрицы, которая, сидя в углу, следит за своей жертвой, и только он брался за ручку двери, она уже стояла перед ним, прижавшись спиной к замку, и глядя на него своим смеющимся взглядом без улыбки. Куда он не оборачивался, он чувствовал, что не мог уйти из-под этого взгляда, который, как взгляд портретов, всюду следил за ним. Он сел и погрузился в свою задачу от долги, думал с чего начать. Он видел, что мягкость тут не поможет, надо бросить гром на эту играющую позором женщину, назвать по имени стыд, который она так щедро льет на голову его друга. Он молча, холодно осматривал ее с ног до головы, даже позволил себе легкую улыбку призрения, а она, отворотясь от этого сухого взгляда, обойдет сзади стола, и вдруг нагнется к нему и близко взглянет ему в лицо, положит на плечо руки или нежно щепнет его зауха, и вдруг остановится на месте, оцепенеет, смотрит в сторону, глубоко задумчиво, или в землю, точно перемагает себя, или может быть вспоминает лучшие дни райского юношу, потом сдохнет, очнется и опять к нему. Он зорко наблюдал ее. «Что вы так смотрите на меня, не по-прежнему старый улк», говорила она, тихо, точно пела. «Разве ничего не осталось на мою долю в этом сердце? А помните, когда липы цвели? Я ничего не помню. Сухо говорил он, «Все забыл. Неблагодарный», шептала она и прикладывала руку к его сердцу, потом щепала пять зауха или за щеку и быстро переходила на другую сторону. «Разве все отдали вере, да?», шептала она, «Вере?» Сухо спросил он, отталкивая ее. «Все знаю, молчите. Забудьте на минуту свою милую. Нет», думал он. «В другой раз, когда Леонтий будет дома, я где-нибудь в углу, в саду дам ей урок, назову ей по имени и ее поведение, а теперь он встал. Пустите, Ульяна Андреевна, я в другой раз приду, когда Леонтий будет дома. Сухо сказал он, стараясь отстранить ее от двери. «А, вот этого я и не хочу», отвечала она. «Очень мне весело, что вы и придете при нем. Я хочу видеть вас одного, хоть на час, будьте мой, весь мой, чтоб никому ничего не досталось. И я хочу быть вся ваша вся», страстно шептала она, кладя голову ему на грудь. «Я ждала этого, видела вас во сне, бредела вами. Не знала, как заманить. Случай помог мне, вы мой, мой, мой», говорила она, охватывая его руками за шею и целуя воздух. «Ну, это не Полина Карповна, с ней надо принять решительные меры», подумал райский и энергический, обняв заталью, отвел ее в сторону и отворил дверь. «Прощайте», сказал он, махнув шляпой, «до свидания. Я завтра, шляпа очутилась у ней в руке, и она, нагну в голову, подняла шляпу вверх и насмешливо махала ей над головой. Он хотел схватить шляпу, но Ульяна Андреевна была уже в другой комнате и протягивала шляпу к нему маня за собой. «Возьмите», дразнила она, он молчан наблюдал ее. «Дайте шляпу», сказал он после некоторого молчания. «Возьмите, отдайте», вот она, поставьте на пол. Она поставила и отошла к окну. Он вошел к ней в комнату и бросился к шляпе, а она бросилась к двери, заперла и положила ключ в карман. Они смотрели друг на друга райский с холодным любопытством, она с дерзким торжеством, сверкая смеющимися глазами. Он молча дивился красоте ее римского профиля. «Да, Леонтиправ, это камея, какой профиль, какая строгая, чистая линия за тылка шеи, и эти волосы так же густы, как бывало. Он вдруг вспомнил, зачем пришел и сделал строгое лицо. Поневаете ли вы сами, какую сцену играете? С холодной важностью произнес он «милый Борис», нежно говорила она, протягивая руки и маняк себе. Помните сад и беседку, разве эта сцена новость для вас? Пойдите сюда, прибавила с караговоркой, шепотом, садясь на диван и указывая ему место возле себя. А муж, вдруг сказал он, что муж, вы все такой же дурак, как и был? Дурак! Супреком повысив голос, повторил он, и вы так платите ему за его доброту, за доверие. Да разве его можно любить? Отчего же не любить? Таких не любят. Пойдите сюда, шептала опять. Но вы любили же когда-нибудь? Она отрицательно покачала головой. Зачем же вышли замуж? Это совсем другое дело, он взял, а я вышла. Куда ж мне было девца? И обманываете целую жизнь, каждый день, уверяете его в любви. Никогда не уверяю, да он и не спрашивает, видите и не обманываю. Но помилуйте, что вы делаете? Говорил он, стараясь придать ужас голосу. Она с затаянным смехом, отважно смотрела на него. Глаза у ней искрились. Что я делаю? С комическим ужасом передразнила она. Все люблю вас неблагодарные, все верна милому студенту райскому. Пойдите сюда. Если б он знал, говорил райский боязливо ворочая глазами вокруг и останавливая их на ее профиле. Не узнает? А если бы узнал, так ничего, он дурак. Нет, не дурак, а слабый, любящий до слепоты. И вот его семейное счастье. А чем он несчастлив? Вспыхнув, сказал Леона Андреевна, поищите ему другую такую жену. Если не посмотреть за ним, он мимо ртоложку пронесет. Он одет, обут, ест вкусно, спит спокойно, знает свою латынь, чего ему еще больше. И будет с него, а любовь не про таких. Про каких же? Про таких, как вы, падите сюда. Но он вам верит, он поклоняется вам. Я ему не мешаю. Он муж. Чего же ему еще? Ваша ласка, попеченье, все это должно принадлежать ему. Все и принадлежит, разве его не ласкают противного урода эдакого? Попробовали бы вы. Зачем же это распущенность, этот Шарль? Она опять вспыхнула. Какой вздор, Шарль. Кто это вам напел? Противная бабушка ваша. Вздор, вздор. Я сам слышал. Что вы слышали? В саду, как вы шептались, как это все пустое, вам померещилось. Бесешарль придет, спросит Сухаре, стакан красного вина выпьет и уйдет. Она отошла к окну и в досаде начала ощипывать листья и цветы в горшках. И у ней лицо стало как маска, и глаза перестали искриться и сделали прозрачный, бесцветный. Как у Веры тогда, думал он, да-да-да. Вот он этот взгляд. Один и тот же у всех женщин, когда они лгут, обманывают таятся русалки. Ваше сердце, Ульяна Андреевна, ваше внутреннее чувство, говорил он, еще что, словом совесть не угрызает вас, не шепчет вам, как глубоко оскорбляете вы бедного моего друга. Какой вздор вы говорите, тошно слушать, сказала она, вдруг обернувшись к нему и взяв его за руки. Ну кто его оскорбляет? Что вы мне мораль читаете? Леонти не жалуется, ничего не говорит. Я ему отдала всю жизнь, пожертвовала собой, ему покойно, больше ничего не надо, а мне-то каково без любви. Какая бы другая связалась с ним, он так вас любит. Куда ему умеет он любить? Он даже из слова о любви не умеет сказать, выпучит глаза на меня, вот и вся любовь. Точно пень. Дались ему книги, уткнет нос в них и возятся с ними. Пусть же они любят его. Я буду для него исправной женой, а любовницей. Она сильно потрясла головой. Никогда. Да вы новейший философ. Весь его заметил райский. Не смешивайте любви с браком. Мужу, мужу, щи чистую рубашку, мягкую подушку и покой. А любовь? А любовь? Вот кому. Сказала она. И вдруг обвилась руками около шея райского, затворила ему рот крепким и продолжительным поцелуем. Он остолбенел и даже зашатался на месте. А она не выпускала его шея из объятий, обдавала искрами глаз любую с действием поцелуя. «Постойте, постойте!» Говорила он озадаченный. «Вспомните, я друг Леонтия, моя обязанность!» Она затворила ему рот маленькой рукой и он поцеловал руку. «Нет!» Говорила он, стараясь не глядеть на ее профиль и жмурясь от ее искристых широко открытых глаз. Момент настал, брошу камень в эту холодную бессердечную статую. Он освободился из ее объятий, поправил смятые волосы, отступил на шаг и выпрямился. «А стыд?» «Куда вы дели его, Ульяна Андреевна?», — сказал он резко. «Стыд! Стыд!» Шептала она, обливаясь румянцем и прячь голову на его груди. «Стыд! Я топлю в поцелуях!» Она опять прильнула к его щеке губами. «Помнитесь и оставьте меня», строго сказал он, если в доме моего друга поселился демон, я хочу быть англом хранителем его покоя. «Не говорите, ах, не говорите мне страшных слов», почти простанала она, «Вам ли стыдить меня, я постыдилась бы другого, а вы помните мне страшно, больно, я захвораю, умру, мне тошно жить. Здесь такая скука! Оправьтесь, встаньте, вспомните, что вы женщина», — говорил он. Она судрожно еще сильнее прижалась к нему, прячу голову у него на груди. Сказала она, «Зачем, зачем вы это говорите, Борис, милый Борис, вы ли это? Пустите меня, я задыхаюсь в ваших объятиях», — сказал он. «Изменяю самому святому чувству, доверью друга, стыд допадет на вашу голову», она вздрогнула, потом вдруг вынула из кармана ключ, которым заперла дверь и бросила ему в ноги. После этого руки у нее упали неподвижно, она взглянула на райского мутна, сильно оттолкнула его, повела глазами вокруг себя, схватила себя обеими руками за голову и испустила крик, так что райский испугался и не рад был, что вздумал будить женское заснувшее чувство. «Ульяна Андреевна, опомнитесь, придите в себя», — говорил он, стараясь удержать ее за руки. «Я нарочно, пошудил, виноват», — но она не слушала, качала в отчаянии головой, рвала волосы, сжимала руки в анзай ногти в ладони и рыдала без слез. «Что я, где я», — говорила она, ворочая вокруг себя изумленными глазами. «Стыт, стыт», отрывисто скрикивала она, «поже мой, стыт, да, жжет, вот здесь», она рвала манишку на себе. Он расстегнул или скорее разорвал ей платье и положил ее на диван, она металась как в горячке, испуская вопли, так что слышно было на улице. «Ульяна Андреевна, опомнитесь», — говорил он, ставшая на колени, целуя ей руки, лоб, глаза. Она взглядывала мельком на него, делая большие глаза, как будто удивляясь, что он тут, потом вдруг судрожно прижимала его к груди и опять отталкивала, твердя, «Стыт, стыт, жжет, вот здесь, душно». Он понял в ту минуту, что будить давно уснувшей стыд, следовало из-под воль, с пощадой. «Если он не умер совсем, а только заглох, всё равно», подумал он, как пьяницу нельзя вдруг оторвать от чарки, «горячка будет». Он не знал, что делать, отпер дверь, бросился в столовую, забежал с отчаяния в какой-то темный угол, выбежал в сад, чтобы позвать кухарку, зашел в кухню, хлопая дверьми, нигде не души. Он захватил ковш воды, прибежал назад, одну минуту колебался, не уйти ли ему, но оставить её одну в этом положении казалось ему жестокостью. Она всё металась и стонала, волосы у ней густой, косой рассыпались по плечам и груди, он стал на колени, поцелуями зажимал ей рот, унимал стоны, целовал руки, глаза. Мало-помалу она ослабела, потом оставалось минут пять в забытии, наконец пришла в себя, остановила на нём томный взгляд и вдруг дико, бешенно стиснула его руками за шею, прижала к груди и прошептала, «Вы мой, мой, не говорите мне страшных слов, оставь угрозы свою Тамару, не брони», повторила она, лермонтовский стих с томной улыбкой. «Господи, застанала внутри его! Что мне делать? Не станете? Шопотом прибавила она, крепко держа его за голову. Вы мой!» Райский не мог в её руках повернуть головы, он поддерживал её за тылок и шею. Римская камея лежала у него на ладони, во всей прелести этих молящих глаз, полуоткрытых, горячих губ. Он не отводил глаз от её профиля, у него закружилась голова, румяные и жаркие щёки её запылали ярче и жгли ему лицо. Она поцеловала его, он отдал поцелуй, она прижала его крепче, прошептала чуть слышно, «Вы мой, теперь никому не отдам вас!» Он не бронил, не сказал больше ни одного страшного слова. Громы умолкли. Конец 12 главы третьей части. Иван Гончаров, обрыв, часть третья, глава 13-е. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. Исполнив дружескую обязанность, Райский медленно почти бессознательно шёл по переулку, поднимаясь в гору и тупо глядя на крапиву в канаве, напасущуюся корову на пригорке, нароющуюся около плетня свинью на пустой длинный забор. Обратившись назад к домику Козлова, он увидел, что Ульяна Андреевна стоит ещё у окна и машет ему платком. «Я сделал всё, что мог, всё», говорил он, отворачиваясь от окна с содраганием и прибавил шагу. Зайдя на гору, он остановился и в непритворном ужасе произнёс «Боже, Боже мой», гамлет и афелия, вдруг пришло ему в голову и он закатился смехом от этого сравнения, так что даже ухватился за решётку церковные ограды. «Ульяна Андреевна, афелия! Над сравнением себя с гамлетом он не смеялся, всякий, казалось ему, бывает гамлетом иногда. Так называемая воля подшучивает над всеми. «Нет воли у человека», говорил он, «а есть парлич воли, это к его услугам». «А то, что называют волей, эту мнимую силу, так она вовсе не в распоряжении, господина, царя природы, а подлежит каким-то посторонним законам и действует по ним, не спрашивая его согласие. Она как совесть, только и напоминает о себе, когда человек уже сделал не то, что надо, или если он и бывает твёрд волей, так разве случайно, или там, где он равнодушен. «Леонтий! Вдруг произнес он, хватаясь за голову, в каких руках его счастья, какими глазами взгляну я на него, а как тверда была моя воля, как он искренне готовился к своей благородной роли, как улыбалась ему идея долго, какую награду нашёл бы он в своём сознании, если б, а что было мне делать? Заключил он вопросом, и мало-помалу поднимал голову, выпрямлялся, морщины разглаживались, лицо становилось покоянее. «Я сделал всё, что мог, всё, что мог», – твердил он, «но вышло не то, что нужно», – шепнул он со вздохом. «И с этим, но и с этим вздохом пришёл к себе домой, мало-помалу оправданный в собственных глазах, и к большому удовольствию бабушки весело и с аппетитом пообедал с нею и с марфенькой. «Эту главу в романе надо выпустить», – подумал он, принимая с вечером за тетради, чтобы дополнить очеркульяны Андреевны. «А зачем лгать, притворяться, становиться на ходуле? Не хочу, оставлю как есть, смягчу только это свидание, прикрою нимфу и сатира Герландой. Райский прилежно углубился в свой роман. Перед ним как будто проходила его собственная жизнь, разорванная на какие-то клочки. Но ведь иной недогадливый читатель подумает, что я сам такой, и только такой», – сказал он, перебирая свои тетради. «Он не сообразит, что это не я, ни Карп, ни Сидор, а тип, что в организме художника совмещаются многие эпохи, многие разнородные лица, что я стану делать с ними. Куда дену еще 10-20 типов? Надо также выделить из себя и слепить и те 10-20 типов в статуи, шепнул кто-то внутри его. Это и есть задача художника, его дело, а не мираж. Он вздохнул. «Где мне неудачнику», – подумал он, уныло. Прошло несколько дней после свидания с Ульяной Андреевной. Однажды к вечеру собралась гроза, а за волгой неба обложила с черными тучами, на дворе парила, как в бане, популя и по дороге, кое-где вихрь крутил пыль. Все примолкло. Татьяна Марковна подняла на ноги весь дом, везде закрывались трубы, окна, двери. Она не только сама боялась грозы, но даже не жаловала тех, кто ее не боялся, считая это за вольнодумство. Все набожно крестились в доме приблески молнии, а кто не перекрестится, того называли пнем. Егорку выгоняло из передней в людскую, потому что он не переставал хихикать с горничными и в грозу. Гроза приближалась величественно. Их сдали доносился глухой рокот грома, пыль не слась столбом, вдруг блеснула молния и над деревней раздался резкий удар грома. Райский схватил фуражку, зонтик, и пошел проворно в сад, с тем, чтобы поближе наблюдать картину, поместиться самому в нее, списать детали и наблюдать свои ощущения. Татьяна Марковна увидела его из окна и постучала ему в стекло. «Куда это ты, Борис Павлович?», — спросила она, подозвав его к окну. «На волгу, бабушка, грозу посмотреть. Умели ты, воротись! Нет, я пойду, говорят, не ходи», — повелительно прибавила она. Опять блеснула молния и раздался продолжительный раскат грома. Бабушка в испуге спряталась, а Райский сошел с обрыва и пошел между кустов едва заметной извилистой тропинкой. Дождь лил как из ведра, молния сверкала за молнией, гром ревел. И сумерки и тучи погрузили все в глубокий мрак. Райский стал раскаиваться в своем артистическом намерении посмотреть грозу, потому что от ливня намокший зонтик пропускал воду ему на лицо и на платье, ноги вязали в мокрой глине, и он, забывший подробности местности, беспрестанно натыкался вроще на бугры, на пни или скакал в ямы. Он поминутно останавливался, и только при блеске молнии делал несколько шагов вперед. Он знал, что тут была где-то на дне обрыва беседка, когда еще кусты и деревья, росшие по обрыву, составляли часть сада. Недавно еще, пробираясь к берегу волгими моходом, он видел ее в чаще, но теперь не знал, как пройти к ней, чтобы укрыться там и оттуда, пожалуй, наблюдать грозу. Назад идти опять между сплошных кустов, по кочкам и ямам подниматься вверх, он тоже не хотел, и потому решил протащиться еще несколько десятков сажен до проезжей горы, перелезть там через плетень и добраться по дороге до деревни. Сапоги у него размокли совсем, он едва вытаскивал ноги из грязи и разросшегося лопуха и крапивы, и, кроме того, не совсем равнодушен был к этому нестерпимому блеску молнии и треску грома над головой. Можно были бываться грозой из комнаты, сознавался он про себя. Наконец он уткнулся в плетень, ощупал его рукой, хотел поставить ногу в траву, поскользнулся и провалился в канаву. С большим трудом выкарабкался он из нее, перелез через плетень и вышел на дорогу. По этой крутой и опасной горе ездили мало больше мужики и порожняком, чтобы не делать большого объезда в телегах, на своих смирных, запаленных, маленьких лошадях, в одиночку. Райский, мокрый, свернул зонтик под мышкой как бесполезное орудие, жмурясь от ослепительной молнии, медленно и тяжело шел в гору по скользкой грязи, беспрестанно останавливаясь, как вдруг послышался ему стук колес. Он прислушался, шум опять раздался не вдалеке, он остановился, стук все ближе и ближе, слышалось торопливое и напряженное шагание конских копыт в гору, фырканил шедей и понукающий окрик человека. Молния блистала уже пореже и потому, приблески ее, райские не мокри еще различить экипажа. Он только посторонился с дороги и уцепился за плетень, чтобы дать экипажу проехать, когда тот поравняется, так как дорога была узка. Наконец, молния блеснула ярко и осветила экипаж, вроде крытой линейки или шарабана, запряженного парой сытых и, как кажется, отличных лошадей, и группу людей в шарабане. Опять молния и райский алстолбинел, узнавший в группе Веру. «Вера!», – закричал он во весь голос, экипаж остановился. «Кто тут?» – спросил ее голос. «Я, брат, что вы тут делаете?» с изумлением спросила она. «А ты что? Я возвращаюсь домой. Я тоже. Вы откуда?» Да вот тут бродил в обрыве и потерял дорогу в кустах. Иду по горе. «А ты как это решилась по такой крутизне? С кем ты? Чьи это лошади? Нельзя ли меня довести? Прошу, Бакорна, место много. Дайте руку, я помогу вам влезть», – сказал мужской голос. Райский протянул руку и кто-то сильно втащил его под навес шарабана. Там, кроме Веры, он нашел еще Марину. Обе они, как мокрые, курицы жались друг к другу, здесь защититься кожаным фартоком от холеставшего сбоку Ливня. «Кто это с тобой? Чьи лошади? Кто правит ими?» спрашивал Тихо Райский у Веры. «Иван Иванович? Какой Иванованович? Лесничий!» Тихо шепнула она в ответ. «Лесничий!» заговорил Райский, но Вера слегка толкнула его в бок, чтобы он молчал, потому что голова и уши Лесничьего были у них подносом. После шепнула она «Лесничий!» думал Райский и припомнил разговор с бабушкой ее похвалы, намеки на славную партию. «Так вот кто герой романа, Лесничий! Лесничий!» не помню себя, твердил Райский, он старался взглянуть на Лесничьего, но перед носом у него тряслась только низенькая шляпа с большими круглыми полями до широкие плечи рослого человека, покрытые макинтошем. Сбоку он видел лишь силуя от носа и, как казалось ему, бороду. Лесничий ловко правил волшадьми, карабковшимися на крутую гору, подстегивал то ту, то другую, посвистывал, забирал круто возжи, когда конь вдруг вздрагивали от блеска молнии, и потом оборачивался к сидящим под навесом. «Что, Вера Васильевна, каково вам не озяблили, не промоклили вы?» осведомлялся он заботливо. «Нет-нет, мне хорошо, Иван Иванович, дождь не достает меня. Взяли бы вы, макинтош мой!» предлагал Иван Иванович. «Боже, схрани простудитесь, век себе не прощу, что взялся вести вас». «Ах, какие вы надоели!» с дружеской досадой сказала Вера. «Знайте, своё дело правьте лошадьми, как угодно!» Старопливой покорностью, говорил Иван Иванович и обращался к лошадям. Но, посвистав и покричав на них, он по временам, будто украдкой, оборачивался к вере посмотреть, что она. Объехавши Малиновку, они подъехали к воротам дома Татьяны Марковны. Лесничий соскочил и начал стучать рукояткой беча в ворота. У крыльца он предоставил лошадей на попечение по доспевшим Прохору, Тараски, Егорки, а сам бросился к вере, встал на подножку экипажа, взял её на руки и, как драгоценную ношу, бережно и почтительно внёс на крыльцо, прошёл мимолокеев и девок со свечами, вышедших навстречу и выпучивших на них глаза, донёс до дивана в зале и тихо посадил её. Райский, мокрый, как был в грязи, бросился за ними и не пропустил ни одного его движения, ни её взгляда. Потом Лесничий воротился впереднюю, снялся себя всю мокрую амуницию, длинные охотничьи сапоги, оправился, чнулся, всеми питью пальцами руки, как граблями, провёл по густым волосам и спросил у людей венечко или щётку. Бабушка между тем здоровалась с верой, и вместе осыпала её упрёками, что она пускается на такие страсти, в такую ночь, по такой горе, не бережёт себя, не жалеет её бабушке, не дорожит ничьим покоем и когда-нибудь она этак уложит её в гроб. За этим, разумеется, последовало приказание поскорее переменить платье и бельё, обсушиться, обогреться, подавать самовар, собирать ужин. «Ах, бабушка, как мне всего хочется», говорила Вера, ласкаясь как кошка около бабушки, «и чаю, и супу, и жаркова, и вина, и Иваны Иванычу тоже». «Скорее, милая бабушка, сейчас, сейчас, вот и прекрасно, всё, всё будет. А где же Иваны Иваныч, Иваны Иваныч?» Катилась бабушка к лесничему, «падите сюда, что вы там делаете? Марфенька, где Марфенька, что она забилась там к себе?» «Вот сейчас оправлюсь до почищью», – Статьяна Марковна, говорил голос из передней «Егор, Яков, Степан, чистили, тёрли, чуть не скреблили, сничьего в передней как доброго коня». Он вошёл в комнату, почти-тильно поцеловал руку у бабушки, ил Марфеньки, которая теперь только решилась освободить свою голову из-под подушки и вылезти из постели, куда запряталась от грозы. «Марфенька, иди скорее», – сказала бабушка, «не прятаться надо, а Бог умолиться, Громый не убьёт, я этого не боюсь», сказала Марфенька. «Гром бьёт всё больше мужиков, а так просто страшно». Райский между тем, мокрый, стоил окна, устремил на гости жадный взгляд. Иван Иванович Тушин был молодец с собой, высокий, плечистый, хорошо сложенный мужчина лет тридцати восьми, с тёмными густыми волосами, с крупными чертами лица, с большими серыми глазами, простым и скромным, даже немного застинчивым взглядом, и с густой темной бородой. У него были большие загорелые руки, пропорциональные росту с широкими ногтями. Одет он был в серое пальто, с глухим жилетом, из-за которого на галстух падал широкий отложной воротник рубашки домашнего полотна. Перчатки были замшевые в руках длинный бич с серебряной рукояткой. «Молодец, красивый мужчина, но какая простота, чтобы не сказать больше, во взгляде, в манерах? Ужили он герой веры?», думал Райский, глядя на него и, с любопытством ожидая, что покажет дальнейшее наблюдение. «А почему же нет?», ревни выдумал опять, «женщины любят эти рослые фигуры, эти открытые лица, большие здоровые руки, всю эту рабочую силу мышц. Но, уже ли вера?» «Ты, мой батюшка, что?», вдруг всплеснув руками сказала бабушка, теперь только заметившая Райского. «В каком виде, люди, Егорка, да как это вы угораздились сойтись? И с какой тьмой кромешной, посмотри, с тебя течет лужа на полу, Болюшка, ведь ты уходишь себя, они домой ехали, а тебя кто толкал из дома? Вот охота пуще не волей, поди, поди, переоденся, дорому к чаю. Иван Иванович, вот и вы пошли бы с ним, да знакомили вы, внук мой Борис Павлович Райский, Иван Иванович Тушин. «Мы уж познакомились», сказал кланья С. Тушин. «На дороге подобрали вашего внука и вместе приехали, благодарю покорным мне ничего не нужно, а вот вы, Борис Павлович, пей оделись бы, у вас ноги мокрые. «Вы уж меня извините, старуху, а вы всех, кажется, полоумные», – заговорила бабушка, «в такую грозу и зверь не выпалзит из своей берлоги. Вон, Господи, как сверкает ещё до сих пор, Яков, притвори поди, ставню поплотнее, а вы в такой вечер через волгу…» «Ведь у меня свой крепкий пароум», – сказал Тушин, скрытой беседкой, «вера Васильевна были там, как в своей комнате, ни капли дождя не упала на них. Да страсть-то какая, гроза!» «Что ж, гроза, помилуйте, это только с старым бабом!» «Похорно благодарю, а я так тоже», – вдруг, – сказала бабушка, Тушин переконфузился, «А, извините, я ненарошно с языка сорвалось, я про простых баб». «Ну, Бог вас простит», – смеясь, – сказала бабушка, «Вам ничего, я знаю, вон, вас каким Господь создал, да веро-то, как на нее нет страха, ты что у меня за богатырь такой?» С Иваном Ивановичем, как-то не страшно, бабушка, «Иван Иванович медведей бьет, и ты бы пошла, пошла бы, бабушка, посмотреть. Возьмите меня когда-нибудь, Иван Иванович, это очень интересно. Я с удовольствием, Вера Васильевна, вот зимой как соберусь, прикажите только, это заманчиво. «Видите какая», – сказала Татьяна Марковна, «А да бабушка тебе дело нет, я пошутила, бабушка, ты готова, я знаю, и как это тебе несовестно было беспокоить Ивана Ивановича, такую даль провожать тебя?» «Это уж не они, а я виноват», – сказал Тушин, «я только лишь узнал от Натальи Ивановны, что Вера Васильевна собираются домой, так и стал просить сделать мне это счастье, он скромно, с примесью почти благоговения, взглянул на Веру. «Хорошо, счастье, вы такую грозу!» – «Ничего, светлее ехать, и Вера Васильевна не боялись. «А что, Анна Ивановна, здоровали?» – «Слава Богу, кланяется вам, прислала вам от своих плодов, персиков из оранжерей, ягод, грибов там в шарабане. «На что это, своих много, вот за персики большое спасибо у нас нет», – сказала бабушка. «А я ей какого чаю приготовила, Борюшка привез, я уделила ей». «Покорно благодарю!» «И как это, вы такую темнеть, по заика на спаской горе на ваших лошадях сбираться? Как вас Бог помиловал?» – опять заговорила Татьяна Марковна. «Испугались бы грозы, и понесли, Боже, сохрани! Мои лошади, как собаки, слушаются меня. Повез ли бы я Веру Васильевну, если б предвидела опасность? Вы надежный друг», – сказала она, «зато как я и полагаюсь на вас, и даже на ваших лошадей». В это время вошел райский, в изящном неглеже, совсем оправил шестьдесят прогулки. Он видел взгляд Веры обращенной к Тушину и слышал ее последние слова, «полагаюсь на вас, и на лошадей». Повторил он про себя. «Вот как, рядом!» «Покорно вас благодарю, Вера Васильевна», – отвечал Тушин. «Не забудьте же, что сказали теперь, если понадобится что-нибудь, когда… Когда опять загремит вот э-такий гром?» – сказала бабушка. «Всякий!» прибавил он. «Да, бывают и не э-такие грозы в жизни». Верс с старческим сдохом заметила Татьяна Марковна. «Какие бы ни были!» – сказал Тушин. «Когда у вас загремит гроза, Вера Васильевна, спасайтесь за волгу в лес, там живет медведь, который вам послужит, как в сказках,» – сказывают. «Хорошо, буду помнить!» – смеясь, отвечала Вера. «И когда меня, как в сказке, будет уносить какой-нибудь колдун, я сейчас за вами!» Конец тринадцатой главы третьей части.