 Николай Лисков, святочные рассказы, том второй — это запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Пугало. Глава 18. Мы доехали до дому не более как в полчаса, во всё время безумолчно толкуя о пережитых нами страхах. Тетушка, няня, кучер и борис — все перебивали друг друга и беспрестанно крестились благодаря Бога за наше удивительное спасение. Тетушка говорила, что она не спала всю ночь, потому что ей беспрестанно слышалась, как кто-то несколько раз подходил, пробовала творить двери. Это и понудило её загромоздить вход всем, что попалось под её руки. Она тоже слышала какой-то подозрительный шопот за перегородкою у Селивана, и ей казалось, что он не раз тихонько отворял свою дверь, выходил в сени и тихонько пробовал за скобку нашей двери. Всё это слышало и няня, хотя она по её словам минутами засыпала. Кучер и борис видели более всех. Боясь за лошадей, кучер не отходил от них ни на минуту. Но борисушка не раз подходил к нашим дверям, и всякий раз, как подходил он, сиюже минуту появлялся из своих дверей и Селиван. Когда буря перед расцветом утихла, кучер и борис тихонько запрягли лошадей и тихонько же выехали сами от перев ворота. Но когда борис также тихо подошёл опять к нашей двери, чтобы нас вывезть, тут Селиван увидал, что добыча уходит у него из рук, бросился на бориса и начал его душить. Слава Богу, конечно, что это ему не удалось, и он теперь уже не отделается одними подозрениями, как отделывался до сих пор. Его злые намерения были слишком ясные, слишком очевидны, и всё это происходило не с глазу на глаз, с каким-нибудь одним человеком, а при шести свидетелях, из которых тётушка одна стоила по своему значению нескольких, потому что она слыла во всём городе умницию, и к ней, несмотря на её среднее состояние, заезжал с визитами губернатор, а наш тогдашний исправник был ей обязан устройством своего семейного благополучия. По одному её слову, он, разумеется, сейчас же возьмётся расследовать дело по горячим следам, и Селивану не миновать петли, которую он думал накинуть на наши шеи. Сами обстоятельства казалось слагались так, что всё собиралось к немедленному отмещению за нас Селивану, и к наказанию его зазверское покушение на нашу жизнь и имущество. Подъезжая к своему дому, за родником, на горе, мы встретили верхового парня, который, завидив нас чрезвычайно обрадовался, заболтал ногами по бокам лошади, на который ехал, и сняв и издали шапку подскакал к нам с сияющим лицом, и начал рапортовать тётушке, к какой мы причинили дома всем беспокойство. Оказалось, что отец, мать и все домашние тоже не спали, нас непременно ждали, и с тех пор, как вечером начала разыгрываться метель, все были в большой тревоге, не сбились ли мы с дороги, или не случилось ли с нами какое-нибудь другое несчастье, могла сломаться в ухабе оглобля, могли напасть волки. Отец высылал навстречу нам несколько человек верховых людей с фонарями, но буря рвала из рук и гасила фонари, да и ни люди, ни лошади никак не могли отбиться от дома. Топочется человек очень долго, все ему кажется, будто он едет против бурей, и вдруг остановка и лошадь не с места далее, сидок ее понуждает, хотя и сам едва дышит от задухи, но конь не идет. Вершник слезет, чтобы взять за поводы провести орабевшие животные, и вдруг, к удивлению своему, открывает, что лошадь его стоит, упершись лбом в стену конюшни или сарая. Только один из разведчиков уехал немножко далее и имел настоящую дорожную встречу. Это был шорник Прохор. Ему дали выносную фарейторскую лошадь, которая закусывала между зубами у дела, так что железо до губь ее не дотрагивалось, и ей через то становились не чувствительны никакие удержки. Она и понесла Прохора в самый адмители, и скакала долго, брыкая задом и загибая голову к передним коленам. Пока, наконец, при одном таком войте, шорник перелетел через ее голову, и всею свою фигурою ввалился в какую-то странную кучу живых людей, не оказавших, впрочем, ему с первого раза никакого дружелюбия. Напротив, из них кто-то тут же снабдил его тумаком в голову, другой сделал поправку в спину, а третий стал мять ногами и приталкивать чем-то холодным, металлическим и крайне неудобным для ощущения. Прохор был малый не промах, он понял, что имеет дело с особенными существами, и неистово закричал. Испытываемый им ужас вероятно придал его голосу особенную силу, и он был немедленно услышан. Для спасения его тут же в трех от него шагах показалось огненное святение. Это была гонь, которой выставили на окно в нашей кухне, под стеною которой приютились исправник, его письма-водитель, рассыльный солдат и емщик с тройкой лошадей, увязших в сугробе. Они тоже сбились с дороги, и попав к нашей кухне, думали, что находятся где-то на лугу, у свиного омета. Их откопали и просили, кого на кухню, кого в дом, где исправник теперь и кушал чай, собираясь поспеть к своим в город, ранее, чем они проснутся и встревожатся его отсутствием после такой ненастной ночи. — Вот это прекрасно, — сказал тетушка, исправник теперь всех нужнее. — Да, он, барин, хвадский, он селевашки задаст, подхватили люди, и мы понеслись в скач, и подкатили к дому, когда исправникова тройка стояла еще у нашего крыльца. Сейчас исправнику все расскажут, и через полчаса разбойник селеван будет уже в его руках. Глава 18. Мой отец и исправник были поражены тем, что мы и перенесли в дороге и особенно в разбойничьем доме селевана, который хотел нас убить и воспользоваться нашими вещами и деньгами. — Кстати, о деньгах. При упоминании о них тетушка сейчас же воскликнула. — Ах, боже мой, да где же моя шкатулка? — В самом деле, где же эта шкатулка, и лежащая в ней тысячи? — Представьте себе, что ее не было. — Да-да, ее от одной только и не было ни в комнатах между внесенными вещами, ни в повозке, словом, нигде. — Шкатулка очевидно осталась там и теперь. — В руках селевана. — Или, может быть, даже он ее еще ночью выкрал? — Ему ведь это было возможно. Он, как хозяин, мог знать все щелки своего дренного дома, и этих щелок у него, наверное, немало. Могла у него быть и подъемная половица, и приставная дощечка в перегородке. И едва только опытным в выслеживании разбойничьих дел исправником было высказано последнее предположение о приставной дощечке, которую селеван мог ночью тихонько отставить и через нее утащить шкатулку, как тетушка закрыла руками лицо и упала в кресло. Боясь за свою шкатулку, она именно спрятала ее в уголок под лавкою, которая приходилась к перегородке, отделяющей наше ночное помещение от той части избы, где оставался сам селеван с его женою. — Ну вот оно и есть. Воскликнул радуясь верности своих опытных соображений исправник. — Вы сами ему подставили вашу шкатулку. Но я все-таки удивляюсь, что ни вы, ни люди, никто ее не хватился, когда вам пришло время ехать. — Да боже мой, а мы и были все в таком страхе! — стынала тетушка. — Это правда, правда, а я вам верю, — говорил исправник, — вам было чего напугаться? Но всё-таки такая большая сумма! Такие хорошие деньги, я сейчас скачу, скачу туда, — он верно уже скрылся куда-нибудь, но он от меня не уйдёт. Наши счастья, что все знают, что он вор, и все его не любят, его никто не станет скрывать. А впрочем, теперь у него в руках есть деньги, он может делиться. Надо спешить, нарот ведь, шельма. Прощайте, я еду, а вы успокойтесь, примите капли, я их воровскую натуру знаю, и уверяю вас, что он будет пойман. И исправника поясал все своею саблею, как вдруг впередней послышалось между бывшими там людьми необыкновенное движение, и через порог, в залу, где все мы находились, тяжело дыша, вошел селиван с тетушкиной шкатулкой в руках. Все вскочили с мест и остановились, как вкопанные. «Укладочку забыли, возьмите!» Глух произнес селиван. Более он ничего не мог говорить, потому что совсем задыхался от непомерно скорой ходьбы и, может быть, от сильного внутреннего волнения. Он поставил шкатулку на стол, а сам никем не прошенный сел на стол и опустил голову и руки. Глава девятнадцатая Шкатулка была в полной целости. Тетушка сняла с шеи ключик, отперла ее и воскликнула. «Все! Все как было!» «Сохранно!» Тихо молвился ливан. «Я все бил за вами, хотел догнать, не сдужал, простить, что сижу перед вами», задохнулся. Отец первый подошел к нему, огнил его и поцеловал в голову. Селиван не трогался. Тетушка вынула из шкатулки две сотенные бумажки и стала давать их ему в руки. Селиван продолжал сидеть и смотреть, словно ничего не понимал. «Возьми, что тебе дают», сказал исправник. «За что? Не надо! За то, что ты честно сберег и принес забытые у тебя деньги. А то как же? Разве надо, не честно? Ну, ты хороший человек, ты не подумал утаить чужое. Утаить чужое?» Селиван покачал головою и добавил. «Мне не надо чужого. Но ведь ты беден. Возьми это себе на поправку», ласкала его тетушка. «Возьми, возьми», убеждал его мой отец. «Ты имеешь на это право». «Ко-ку-е, право!» Ему сказали про закон, по которому всякий, кто найдет и возвратит потерянное, имеет право на третью часть находки. «Что такое за закон?» Отмечал он, снова, отстраняя от себя тетушкину руку с бумажками. «Чужою бедою не разживешься. Не надо, прощайте». И он стал с места, чтобы идти назад к своему опороченному дворишку. Но отец его не пустил. Он взял его к себе в кабинет и заперся там с ним на ключ, а потом через час велел запрячь Санни и отвести его домой. Через день об этом происшествии знали в городе и в округе, а через два дня отец с тетушкой поехали в кромы и, остановясь у Селивана, пили в его избе чай и оставили его жене теплую шубу. На обратном пути они опять заехали к нему и еще привезли ему подарков чаю, сахару и муки. Он брал все вежливо, но неохотно, и говорил, «На что? Ко мне теперь вот уж три дня все стали люди заезжать, пошел доход, щи варили, нас не боятся, как прежде боялись». Когда меня повезли после праздников в пансион, со мною опять была к Селивану посылка, и я пил у него чай, и все смотрел ему в лицо и думал, «Какое у него прекрасное, доброе лицо! Отчего же он мне и другим так долго оказался пугалом?» Эта мысль преследовала меня и не оставляла в покое, ведь это тот же самый человек, который всем представлялся таким страшным, которого все считали колдуном и злодеем. И так долго все выходило, похоже на то, что он только тем и занят, что замышляет и устраивает злодеяние. Отчего же он вдруг стал так хорош и приятен? Глава 20. Я был очень счастлив в своем детстве в том отношении, что первые уроки религии мне были даны превосходным христианинам. Это был орловский священник остромысленный. Хороший друг моего отца и друг всех нас, детей, которых он умел научить, любить правду и милосердие. Я не рассказывал товарищам ничего о том, что произошло с нами в Рождественскую ночь у Селивана, потому что во всем этом не было никакой похвалы моей храбрости, а напротив, над моим страхом можно было посмеяться. Но я открыл все мои приключения и сомнения отцу Ефиму. Он меня полоскал рукою и сказал, ты очень счастлив. Твоя душа в день Рождества была как ясли для святого младенца, который пришел на землю, чтобы пострадать за несчастных. Христос озарил для тебя тьму, которую окутывало твоё воображение пусторечие тёмных людей. Пугало было не Селиван, а вы сами, ваша к нему подозрительность, которая никому не позволяла видеть его добрую совесть. Лицо его оказалось вам тёмным, потому что око ваше было тёмно. Наблюди это для того, чтобы в другой раз не быть таким же слепым. Это был совет умный и прекрасный. В дальнейшие годы моей жизни я сблизился с Селиваном и имел счастье видеть, как он у всех сделал себя человеком любимым и почетным. В новом имении, которое купила тетушка, был хороший постоялый двор на проезджем трактовом пункте. Этот двор она и предложила Селивану на хороших для него условиях. И Селиван это принял и жил в этом дворе до самой своей кончины. Тут сбылись мои давние детские сны. Я не только близко познакомился с Селиваном, но мы питали один к другому полное доверие и дружбу. Я видел, как изменилось к лучшему его положения, как у него в доме выдворилось спокойствие и мало-помалу заводился достаток, как вместо прежних хмурых выражений на лицах людей, встречавших Селивана, теперь все смотрели на него с удовольствием. И действительно, вышло так, что как только просветились очи окружавших Селивана, так сделалось светлым и его собственное лицо. Из тетушкиных людей Селивана особенно не любил лакей Борисушка, которого Селиван чуть не задушил в ту памятную нам рождественскую ночь. Над этой историей иногда подшучивали. В случае этой ночи объяснялся тем, что как у всех было подозрение, не ограбил бы тетушку Селиван. Так точно и Селиван имел сильное подозрение. Не завезли ли нас кучер и лакей на его двор нарочно с тем умыслом, чтобы украсть здесь ночью тетушкины деньги, и потом свалить всё удобнейшим образом на подозрительного Селивана? Недоверие и подозрительность с одной стороны вызывали недоверие же и подозрение с другой, и всем казалось, что все они враги между собой, и все имеют основание считать друг друга людьми склонными к злу. Как всегда зло родит другое зло, и побеждается только добром, которое, по слову Евангелия, делает око и сердце наши чистыми. Глава двадцать первая. Остаётся досказать, отчего же однако с тех пор, как Селиван ушел от Калашника, он стал угрюм и скрытен. Кто тогда его огорчил и оттолкнул? Отец мой, будучи расположен к этому доброму человеку, всё-таки думал, что у него есть какая-то тайна, которую Селиван упорно скрывает. Это так и было, но Селиван открыл свою тайну одной только тетушки моей, и то после нескольких лет жизни в её имении, и после того, когда у Селивана умерла его всегда болевшая жена. Когда я раз приехал к тетушке, бывший уже юношью, и мы стали вспоминать о Селиване, который и сам незадолго перед тем умер, то тетушка рассказала мне его тайну. Дело заключалось в том, что Селиван, по нежной доброте своего сердца, был тронут горестной судьбою беспомощной дочери, умершего в их городе отставного палача. Девочку эту никто не хотел приютить, как дитя человека призренного. Селиван был беден, и при том он не мог решить содержать у себя палачёву дочку в городке, где её и его все знали. Он должен был вскрывать от всех её происхождения, в котором она была неповинна. Иначе она не избежала бы тяжких попрёков от людей неспособных быть милостевыми и справедливыми, Селиван скрывал её потому, что постоянно боялся, что её узнают и оскорбят, и эта скрытность и тревога сообщились всему его существу, и отчасти на нём отпечатлелись. Так каждый, кто называл Селивана пуголом, в гораздо большей мере сам был для него пуголом. Конец повести пугола. Конец девятой секции. Николай Лисков Святочные рассказы, том второй, эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии секция десятая. Фигура. Глава первая. Когда я ещё просвещался в Киеве и в отдалённых думах не имел заниматься писательством, у меня завязалось одно знакомство с бедным, но благородным семейством, жившим в маленьком собственном домике в самом отдалённом краю города, близ упразднённого Кирилловского монастыря. Семейство состояло из двух пожилых сестёр, девушек, и из третьей, старушки, их тётки, тоже девушки. Жили они скромно, на очень маленькую пенсию и на дохода от своих коров и от своего огорода. В гостях у них бывали только три человека, известный русский оболиционист Дмитрий Петрович Журавский, я и ещё оригинальный, с виду совсем похожий на крестьяне, человек, которого фамилия была Вигура, но все называли его Фигура, об нём здесь и будет поминальная речь. Глава 2 Фигура, или по малороссийскому простому выговору Хвигура, во время моего знакомства имел лет около 60, но обладал ещё значительную силою и никогда не жаловался на нездоровье. Он имел огромный рост и атлетическое сложение, волосы у него были густые, коричневые, почти беспроседие, но усы сивые. По собственному его выражению он «сывы взморды, якипас». То есть сидел, начиная не с головы, а с усов, как сидеют старые собаки. Борода у него тоже была бы седая, но он её брил. Глаза у Фигуры были большие, серые, с поволокой, губы румяные, цвет лица смуглый и загорелый. Взгляд его имел выражение смелое, умное и с оттенком затаённой малороссийской иронии. Жил Фигура совершенным настоящим подгородным мужиком на предместии Куринёвке, у Своей Господей, то есть в собственной усадьбе и при собственном хозяйстве, которое вел в сотрудничестве молодой и чрезвычайно красивой крестьянке Христи. Фигура всё работал своими собственными руками и всё содержал в простом, но безукоризненном порядке. Он сам копал огород, сам его возделывал и засевал овощами, и сам же вывозил эти овощи на подол, на житный базар, где становился со Своей Телегою вреду с другими приезджими мужиками и продавал свои огурцы, гарбузы, тыквы, дыни, капусту, бураки и репку. Торговал Фигура лучше других, потому что его овощи всегда отличались с лучшим достоинством. Особенно славились его нежные и сладкие тыквы, чрезвычайно больших размеров, доходившие иногда до пуда веса. Также и огурцы, и бураки, и капуста, всё у Фигуры было самое рослое и самое лучшее. В перекупке подольского житного базара знали, что против Фигуры все не учкнешь, то есть лучше его ни у кого не достанешь. Но он не любил продавать перекупкам, чтобы людей не мордовали, а продавал прямо людям, то есть прямым потребителям. К перекупам и перекупкам Фигура мав зуба, имел зуб, и любил проникать хитрости этих людей и их вышучивать. Как бывало перекуп или перекупка не переоденутся или кого не подошлют к возу с посылом, чтобы забрать товар у Фигуры, он бывало это сейчас проникнет и на вопрос «почем копа?» отвечает по деньгам, а летыльки шкода шо не для твоей милости. Если же подсыльный станет уверять, что он простой человек и торгует для себе, то Фигура, не вынимая изгуб трубки, скажет ему «э-гэ, ну не юлы, ибо не покуришь», и больше не станет разговаривать. Фигуру все знали на базаре и знали, что он, якобы то он не из простых людей, а только и опростывся. Но настоящего его чина и звания, и того почему он так опростывся, не знали и узнать этого не добивались. Я тоже долго этого не знал, а настоящего его чина и теперь не знаю. Глава третья Домику Фигуры был обыкновенная малороссийская мазанка, разделенная, впрочем, на комнатку и кухню. Ел он пищу всегда растительную и молочную, но самую простую крестьянскую, которую ему готовила вышеупомянутая замечательной красоты хохлушка Христия. Христия была покрытка, то есть девушка, имевшая дитя. Дитя это была прихорошенькая девочка по имени Катря. По соседству думали, что она Хвыгурина дочка. Но фигура на это делал гримасу и пыхнув губами и отвечал. «То кто оно и есть, что моя? Правда, что, как Бог мне не дав счастье, чтобы ее кормить, то тем вона теперечки моя, а кто ее на свет бедовать пустив, то я уже того добрудия не знаю. Но, как кто хочет, нехай так и лечи, как моя, то нехай моя, мне все едино». Ну, насчет Катри еще немножко сомневались, а что касается самой красавицы Христии, то ее уже считали за дружину фигуры, без всяких сомнений. Фигура и к этому тоже пребывал равнодушен, и если ему кто-нибудь христий подшучивал, так он отвечал только. «О вам, хреба, завидно!» Зато же и фигура, и христия, да и ни в чем неповинная Катря, несли епетимию. Из них трех никто не употреблял в пищу ни мяса, ни рыб. Словом, ничего имеющего сознания жизни. Куреневские женки знали, за что эта епетимия положена. Фигура же только усмехался и говорил «дурый». Глава 4 Отношения у Христи с фигурой были премилые, но такие, что ничего ясно не раскрывали. Христия держалась в доме не как наимычка при хозяйке, а как будто своя родная, живущая в родственника. Она тягала воду из колодца, мыла полы и хату мазала и белье стирала и шила себе Катре и фигуре, но коров не доила, потому что коровы были мощные, и их выдаивал сам фигура, соответственными к всему великомощными руками. Обедали они все трое за одним столом, к которому Христи подносила и убирала. Чаю не пили вовсе, боция пуста повадка, а в празднике пили сушеные вишни или малину, и опять все за одним столом. Гости у них бывали только те пожилые барышни, журавский, да я. Не нас Христиа бегала и метусылась, то есть хлопотала, и ее с трудом можно было усадить на минуту, но когда гости вставали, чтобы уходить, Христиа быстро срывалась с места и неудержимо стремилась подавать всем верхнее платье и колоши. Гости сопротивлялись ее услугам, но она настаивала, и фигура за нее заступался. Он говорил гостям, «Позвольте ей свою присягу исполнить». Христиа успокаивалась только тогда, когда гости позволяли ей себя одеть и обуть, как слыть по закону. В этом была ея присяга, ее служебное назначение, которому простодушная красавица оставалась преданной и верной. В разговоре между собой фигура и Кристиа относились друг к другу в разных формах. Фигура говорил ей «ты» и называл ее Христино или Христя, а она ему говорила «вы» и называла его по имени Отчеству. Девочку Катрю оба не называли дочкою, а она кликала фигуру татую, а Христью мамой. Катри было девять лет, и она была вся в мать красавица. Глава Пятое Родственных связей ни у фигуры, ни у Христи никаких не было, Христиа была безродна сиротина, а у фигуры – правильно – вигуры. Хотя и были родственники, из которых один служил даже в университете, профессором. Но наш Куриневский фигура с этими вигурами никаких сношений не имел. Бо он и с панами зналась, а это, по мнению фигуры, не то, что нехорошо, а якость не дошмыгий, то есть не идет ему. Бог их церковный знает, они уже, может, яки осессоры, чьи якись, таки всяки советники, а мы, как изрыла, бачите, из простых свиней. В основе же своего характера и всех поступков, Куриневский фигура, был такая оригинальная личность, что даже снимает всю нелепость с пословицы, внушающей ценить человека битого дороже не битого. Вот один его поступок, имевший значение для всей его жизни, которое через этот самый поступок и определилось. О нем едва ли кто знал, и едва ли знает, а я об этом слышал от самого фигуры и перескажу, как помню. Голова шестая Я жил в Киеве в очень многолюдном месте между двумя храмами Михайловским и Софийским, и тут еще стояли тогда две деревянные церкви. В празднике здесь было так много звона, что бывало трудно выдержать, а внизу, по всем улицам, сходящим к Крещатику, были кабаки и пивные, а на площадке балаганы и качели. От всего этого я спасался на такие дни к фигуре. Там были тишина и покой, играла на травке красивое дитя, светили добрые женские очи, и тихо разговаривал всегда разумный и всегда трезвый фигура. Раз я ему и стал жаловаться на беспокойство с позаранку начавшееся в моем квартале, а он отвечает «И не говори ты, я сам нашего русского празднования с детства переносить не могу, и все до сих пор боюсь, как бы какой беды не было. Бывало нас кадетами проводят под качели, и еще говорят «Смотрите, это народное», а мне еще и тогда казалось что тут хорошего, хоть бы это инородное. «Уиса и пророка», читается, «праздники ваши ненавидят душа моя, и я недаром имел предчувствие, что со мною когда-нибудь в этом разгуле дурное случится. Как и вышло, да только хорошо, что все дурное тогда до меня поворотилось на доброе. А можно узнать, что это такое было? Я думаю, что можно. Видите, это еще когда вы у бабушки в рукаве сидели, тогда у нас было две армии, одна называлась первая, а другая вторая. Я служил под Сакином. Вот тот самый Едерафеич, что и теперь еще все о кафесты читает. Сноско. Сакин тогда еще был жив. Конец сноски. Великий Бог с ним был Богомолец. Все на коленях молился, а то еще на пол ляжет и лежит и лежит долго, и куда не идет, и что не берет, все крестится. Ему тогда и многие другие в этом в армии старались подражать и заискивали, чтобы он их видел, которые умели, хорошо выходило, и мне это распомогло, так что я за это до сих пор пенсию получаю. Вот каким это было случаем. Глава седьмая. Полк наш стоял на юге, в городе, тут же был и штаб всего Ерофеича, и попало мне идти в караул к погревам с порохом под самое светлое воскресенье. Заступил я караул в 12 часов дня в чистую субботу и стоять мне до 12 часов в воскресенье. Со мною мои армейские солдаты 42 человека и 6 объездных казаков. Стал находить вечер, и мне вдруг начало делаться чего-то очень грустно. Молодой человек был, и привязанности были семейные, родители еще были живы и сестра, но самое главное и драгоценнейшее — маты, маты моя добродетельница. Чудесная у меня была маты, придобрая и пренепорочная, добром открытое и в добре повитая. До того была милость его, что никого не могла огорчить, ни человека, ни животного. Даже ни мяса, ни рыбы не кушала из сожаления к животным. Отец бывал спорит — «Помилуй, скажи, сколько же их разродиться одеваться будет некуда?» Она отвечает — «Но это еще когда-то будет, а я этих сама выкормила, так они мне как родные, я не могу своих родных есть». И у соседей не ела. Этих говорила, я живых видела, они мне знакомые, не могу есть своих знакомых. А потом и незнакомых не стало кушать. Все равно говорит, с ними убийство сделано. Священник ее уговаривал, что это от Бога показано, и в требнике на освящении мяса в молитву показывал, но ее не переспорил. «Ну и хорошо», отвечала она, «як вы прочитали, то вы и кушайте». Священник сказал отцу, что это все делают какие-нибудь поныряющие в домы и прельщающие женища, всегда учащиеся и Николы же в разум прийти могущие. «А мать говорит отцу, все пустое, я никаких поныряющих не знаю, а так просто противно мне, чтобы одно-другое поедало. Я о моей матери никогда не могу вспоминать спокойно, непременно расстроюсь. Так случилось и тогда. Скучно по матери. Хожу-похожу, соломенку зубами соскуки кусаю, и думаю, вот, она теперь всех провожает в село с вечера на заутренью. А сама сироток зберет не одетых, не вычисаных. Всех сама у печки перемоет, головенки им вычишет, и чистые рубахи наденет. Как с ней радостно, если б я не дворе ним был, я при ней бы и жил, и работал бы, а не в караули стоял. Что мы такое караулим, все для смертного бою. А впрочем, что я так очень скучаю. Стыдно? Я ведь жалованье за службу получаю, и чинов заслуживаю, а вон солдат, он совсем безнадежный человек, да еще бьют его без милосердия, ему куда для сравнения тяжелее, а ведь живет же, терпит и не куксится. Бодрости себе надо поддать, все и пройдет. Что, думаю, самое лучшее может человек сделать, если ему самому тяжело? То другое третье приходит в голову, и, наконец, опять самое ясное приходит от матери. Она бывала, говорит, когда самому худа, тогда поспеши к тем, кому еще хуже, чем тебе. Ну вот, солдатам хуже, чем мне. Давай, думаю, я чем-нибудь солдат бедных обрадую, угощу их, что ли, чаем напою, разговею с ними на мои гроши. Понравилось. Глава восьмая Я позвал Вестового, даю ему из своего кошелька денег и посылаю, чтобы купить четверть фунта чаю до три фунта сахару, до копу крашенок, шестьдесят красных яиц, до хлеба шафранного на все сколько останется. Прибавил бы еще более, да у самого не было. Вестовой сбегал и все принес, а я сел к столику, калю и раскладываю по кусочкам сахар, и очень занялся тем, поскольку кусков на всех людей достанется. И хоть небольшая забота, а сейчас, как я этим занялся, так и скука у меня прошла, и я даже радостно сижу до кусочки отсчитываю, и думаю, простые люди, с ними никто не нежничает, им и это участие приятно будет. Как услышу, что отпустный звон прозвонят и людей с церкви пойдут, я поздороваюсь, скажу, ребята, Христос воскрес, и предложу им это мое угощение. Постояли мы в Карауле за городом, как всегда пороховые погреба бывают вдалеке от жилья, а кардегардией у нас служили сени одного пустого погреба, в котором в эту пору пороху не было. Тут в сенях и солдаты, и я, часовые наружи, а казаки трое с солдатами, а трое в разъезду ехали, из города нам, однако, звон слышен и огни кое-как мелькают, да и по часам я сообразил, что уже время церковной службе непременно скоро кончится, скоро должно быть наступит пора поздравлять и подчевать. Я встал, чтобы обойти посты, и вдруг слышу шум, дерутся. Я туда, а мне летит что-то под ноги, и в ту же минуту я получаю пощечину, что вы смотрите, да, настоящую пощечину, и трах с одного плеча эпалета прочь. Что такое, кто меня бьет? И главное делать темно. Ребят, кричу, братцы, что это делается? Солдаты узнали мой голос и отвечают. Казаки, ваш Благородий, винища, облопались, дерутся. Да кто же это на меня бросился? И вас, ваш Благородие, этот Казак по морде ударил. Вот он и есть, в ногах лежит без памяти, а двух там на погребине вяжут, рубиться хотели. Конец восьмой главы. Продолжение следует. Конец десятой секции. Николай Лисков, Святочные рассказы, том второй, эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Секция одиннадцатая. Фигура, глава девятое. Все вдруг в голове у меня засуетилось и перепуталось. Тягчайшее оскорбление. Молодо зелено, на все еще я тогда смотрел не своими глазами, а как задолбил, и рассуждение тоже было не свое, а чужое, вдолбленное, как принято. Тебя ударили и так это без честия, а если ты побьешь на отместку, тогда ничего, тогда это тебе честь. Убить его этого Казака я должен, зарубить его на месте. А я не зарубил, теперь куда же я годен? Я битый по щеке офицер, все значит для меня кончено. Кинусь закалю его, непременно надо закалоть, он ведь у меня честь взял, он всю карьеру мою испортил. Убить за это сейчас убить его, суд оправдает или не оправдает, но честь спасена будет. А в глубине кто-то и говорит, не убей. Это я понял, кто, это так Бог говорит, на это у меня в душе моей явилась удостоверение, такое знаете, крепкое, несомненное удостоверение, что и доказывать не надо и своротить нельзя. Бог, он ведь старше и выше самого Сакена. Сакен откомандует, да когда-нибудь со звездой в отставку выйдет. А Бог-то веки веков будет всей вселенной командовать. А если он мне не позволяет убить того, кто меня бил, так что мне с ним делать, что сделать, с кем посоветуюсь? Всего лучше с тем, кто сам это вынес. Иисус Христос, тебя самого били, тебя били, и ты простил, а я, что пред тобою, я червь, гадость, ничтожество. Я хочу быть твой, я простил, я твой. Вот только плакать хочется, плачу и плачу. Люди думают, что я это от обиды, а я уже, понимаете, я уже совсем не от обиды. Солдаты говорят, мы его убьем. Что вы, Бог с вами, нельзя человека убивать? Спрашиваю старшого, куда его дели? Мы, говорят, ему руки связали и в погреб его бросили. Развяжите его скорей и приведите сюда. Пошли его развязать, и вдруг дверь из погреба на отмаш распахнулась, и этот казак летит на меня прямо как по воздуху, и точно сноп опять упал в ноги и вопит, ваш, благородие, я несчастный человек. Конечно, говорю несчастный, что со мной сделали? И плачет горестно так, что даже ревет. Встань, говорю, не могу встать, я еще в выступлении. Отчего ты в выступлении? Я не петущий, а меня напоили. У меня дома жена молодая и детки, и отцы и старички и старые, что я наделал. Кто тебя упоил, товарищи, ваш, благородие, заставили за живых и за мертвых в перезвон пить, а я не петущий? И рассказал, что заехали они в шинок и стали его товарищей не волить, выпить для светлого Христова воскресенье в самый первый звон, чтобы всем живым и умершим легонько взгадалося. Один товарищ поднес ему чару, а другой — другую, а третий он уже сам купил и других подчевал, а дальше не помнит, что ему пришло в голову на меня броситься и ударить, и палец сорвать. Вот вам и приключение. Теперь валяется в ногах, плачет как дитя, и весь хмель сошел. Стонет. Детки мои, голубятки мои, старички мои жалостливые, жонка бесчастная. Глава десятая. Убивается бедняга, и люди все на него смотрят, и вижу, и им тягостно, а мне еще более всех тяжело. А меж тем, как я немножко раздумался, сердце-то у меня уже назад пошло, рассуждать опять начинаю. Ударь он меня наедине, я и минуты бы одной не колебался, сказал бы, иди с миром, и вперед так не делай. Но видеть все произошло при подначальных людях, которым я должен подавать первый пример. И вдруг это слово опять меня спасительно уловляет. Какой такой нам подан первый пример? Я ведь не могу же это забыть. Я ведь не могу же, чтобы Иисуса вспоминать, а притом Ему совсем напротив над людьми делать. Нет, думаю, этого нельзя, я спутался. Лучше я отстраню от себя это пока, хоть на время, а скажу только то, что надо по правилу. Взял в руки яйцо, и хотел сказать Христос воскрес, но чувствую, что вот ведь я уже исхитрил. Теперь я не его, я Ему уж чужой стал. Я эту не хочу, не желаю от него увольняться. А зачем же я делаю, как те, кому с ним тяжело было, который говорил, Господи, выйди от меня, я человек грешный. Без него-то, конечно, полегше. Без него, пожалуй, со всеми уживешься, ко всем подделаешься. А я этого не хочу, не хочу, чтобы мне легче было, не хочу. Я другое вспомнил, я Его не попрошу уйти, а еще позову приди ближе и зачитал Христое свето истинный просвещая освещая всякого человека грядущего в мир. Между солдатами вдруг внимание кто-то и повторил всякого человека. Да, говорю, всякого человека грядущего в мир, такой смысл предаю, что он просвещает того, кто приходит от вражды к миру и еще сильнее голосом воззвал. Дознаменуются на нас грешных свет твоего лица. Дознаменуются, дознаменуются, в раз одним дыханием продохнули солдаты, все содрогнулись, все всхлипывают, все непреступный свет у зрели и к нему сунулись. Братцы, говорю, будем молчать, в раз все поняли, язык пусть нам отсохнет, отвечают, ничего не скажем, но, я говорю, значит, Христос воскрес и поцеловал первого, побившего меня Казака, а потом стал и с другими целоваться. Христос воскрес, вы истинно воскрес, и вправду обнимали мы друг друга радостно, а Казак все плакал и говорил, я в Ярусалим пойду Бога молить священника, упрошу, чтоб мне пяти мью положил. Бог с тобой, говорю, еще лучше и в Ярусалим не ходи, а только водки не пей, нет, плачет, я ваш благородие и водки не будь пить, и пойду к Батюшке, ну, как знаешь. Пришла смена, и мы возвратились, и я отрапортовал, что все было благополучно, и солдаты все молчали, но случилось так однако, что секрет наш вышел наружу. Глава 11 На третий день праздника призывает меня к себе командир, запирается в кабинет и говорит, как это вы, сменившись последний раз, скоро улорапортовали, что у вас все было благополучно, когда у вас было ужасное происшествие. Я отвечаю точно так, господин полковник, происшествие было нехорошее, но Бог нас вразумил и все кончилось благополучно. Нижничин оскорбил офицера, и остается без наказания, и вы это считаете благополучным, да у вас что же, нет что ли ни субординации, ни благородной гордости. Господин полковник, говорю, казок был человек не пьющий и обезумел, потому что его опоили. — Пьянство не оправдание? — Я, говорю, не считаю за оправдание, пьянство пагубо, но я духу в себе не нашел доносить, чтобы за меня безрассудного человека наказывали. Виноват, господин полковник, я простил. — Вы не имели права прощать? — Очень знаю, господин полковник, не мог выдержать. — Вы после этого не можете более оставаться на службе? — Я готов выйти. — Да, подавайте в отставку. — Слушаюсь. — Мне вас жалко, но поступок ваш есть непозволительный, пеняйте на себя и на того, кто вам внушил такие правила. — Мне стало от этих слов грустно, и я попросил извинения и сказал, что я пенять ни на кого не буду, а особенно на того, кто мне внушил такие правила, потому что я взял в себе эти правила из христианского учения. — Полковнику это ужасно не понравилось. — Что говорит вы мне с христианством, ведь я не богатый купец и не барыня. Я ни на колокола не могу жертвовать, ни ковров вышивать не умею, а я с вас службу требую. Военный человек должен почерпать христианские правила из своей присяги, а если вы чего-нибудь не умели согласовать, так вы могли на все получить совет от священника, и вам должно быть очень стыдно, что Казак, который вас прибил, лучше знал, что надо делать. Он явился и открыл свою совесть священнику. Его это одно и спасло, а не ваше прощение. Дмитрий Ярофеевич простил его не для вас, а для священника, а солдаты, все которые были с вами в карауле, будут раскосированы. Вот чем ваше христианство для них кончилось. А вы сами пожалте к Сакену, он сам с вами поговорит ему и рассказывайте про христианство. Он церковные писания все равно, как военный устав знает. А все, извините, а вас того мнения, что вы, извините, получив по щечину, изволили прощать единственность тем, чтобы это безчестие вам не помешало на службе остаться. Нельзя. Ваши товарищи с вами служить не желают. Это мне по тогдашней молодости моей показалось жестоко и обидно. Слушаюсь, говорю, господин полковник, я пойду графу Сакену и доложу все, как дело было, и объясню, чему я подчинился, все доложу по совести, может быть он иначе глянет. Командир рукой махнул. Говорите, что хотите, но знайте, что вам ничто не поможет. Сакен церковные уставы знает, это правда, но однако он все-таки пока еще исполняет военные, он все еще в архиерее не пострикся. Тогда между военными ходили разные нелепые слухи о Сакене, одни говорили, будто он имеет видение и знает от ангела, когда надо начинать бой. Другие рассказывали вещи еще более чудные, а полковой казначей, имевший большой круг знакомства с купцами, уверял, будто Филорет Московский говорил графу Протасову, «если я умру, то Боже вас сохрани, не делайте обер прокурором Муравьева, а метрополитом Московским Киевского ректора, иннокентия Борисова. Они только хороши кажутся, а хорошо не сделают, а вы ставьте на свое место Сакена, а на мое самого смирного монаха, иначе я вам в темном блеске являтся стану». Глава 12 Я тогда ни за что не хотел, чтобы Сакен допускал, будто я простил и скрыл полученную мною по щечину из-за того, чтобы мне можно было на службе оставаться. «Ужасная глупость, не все ли это равно? Теперь это кажется смешно, а в тогдашнем диком состоянии я в самом деле полагал немножко свою честь в таких пустяках как постороннее мнение. Ночей не спал, одну ночь в карауле не спал, а потом три ночи не спал от волнения. Обидно было, что товарищи обо мне не хорошо думают, и что Сакен обо мне не хорошо думает. Надо видеть так, чтобы все о нас хорошо думали». Опять из-за этого всю ночь не спал, и на другой день стал рано и являюсь утром в Сакенскую приемную. Там был только еще один аудитор, а потом и другие стали собираться. Жужжат между собой потихонечку, а у меня знакомых нет, я молчу и чувствую, что сон меня клонит, совсем не кстати, а глаза так и слепаются, и долго я тут со всеми вместе ожидал Сакена, потому что он в этот день как нарочно не выходил, все у себя в спальне перед чудотворной иконой молился. Он ведь был страшно богомолен, непременно каждый день читал утреннее и вечернее молитвы и триокафеста, а то иногда зайдет до бесконечности. Случалось до того, уставал на коленях стоять, что даже падал и наковренечком лежал, и все молился. Мешать ему или как-нибудь перебить молитву считалось божь сохрани. На это, кажется, даже при штурме никто бы не отважился, потому что помешать ему все равно, что дитя разбудить, когда оно не выспалось. Начнет кукситься и капризничать, и тогда его ничем не успокоишь. А дьютанты у него это знали, и ныне и сами тоже были богомолы, другие притворялись. Он не разбирал, и всех таких любил и поощрял. Как только бывало, он покажется, штабные сейчас различали, если он намолился и тогда в хорошем расположении, и все бумаги не сли, потому что намолившись он добр и тогда все подпишет. На мою долю как раз такое счастье и досталось. Как Сакин вышел ко всем в приемную, так один опытный говорит мне, вы хорошо попали, нынче его обо всем можно просить, он теперь намолившись. Я полипопытствовал, почему это заметно? Опытный отвечает, разве не видите, у него колени белеются, и над бровями светлые пятнышки, как будто свет сияет, значит будет ласковый. Я сияние над бровями не отличил, а панталоны у него на коленях действительно были побелевшие. Со всеми он переговорил и всех отпустил, а меня оставил на самый послед и велел за собою в кабинет идти. Ну, думаю, тут будет развязка. И сон прошел. Конец 12 главы окончание следует. Конец 11 секции. Николай Лисков, Святочные рассказы, Том 2, эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Секция 12 фигура окончание. Глава 13 В кабинете у него большая икона в дорогой ризе на особом возвышении, и три составная лампада в три огни огарит. Сакин прежде всего подошел к иконе, перекрестился и поклонился в землю, а потом обернулся ко мне и говорит. «Ваш полковой командир за вас заступается, он вас даже хвалит, говорит, что вы были хороший офицер, но я не могу, чтобы вас оставить на службе. Я отвечаю, что я об этом и не прошу. Не просите. Почему же не просите? Я знаю, что это нельзя и не прошу, а не возьму. Возможно, вы горды, никак нет. Почему же вы так говорите, а невозможным? Французский дух, гордость, у Бога все возможно, гордость. Во мне нет гордости. Вздор, я вижу, все французское болезнь. Своеволье хотите все по-своему сделать, но вас я действительно оставить не могу, надо мною тоже выше начальства есть. Это ваша вальнодумная выходка может дойти до государя. Что это вам пришла за фантазия?» «Казак, говорю, по дурному примеру напился пьян до безумия, и ударил меня без всякого сознания. А вы ему это простили? Да я не мог не простить. На каком же основании? Так, по влиянию сердца. Ам, сердце, на службе прежде всего долг службы, а не сердце. Вы, по крайней мере, раскаиваетесь? Я не мог иначе. Значит, даже и не каетесь? Нет. И не жалеете? О нем я жалею, а о себе нет. И еще бы, во второй раз, пожалуй, простили. Во второй раз, я думаю, даже легше будет. Он как, он как у нас, солдат его по одной щеке ударил, а он еще другую готов подставить. Я подумал, сец, не смей этим шутить, и молча посмотрел на него с таковым выражением. А он как бы смутился, но опять по-генеральски напитушился и задает, а где же у вас гордость? Я сейчас имел честь вам доложить, что у меня нет гордости. Вы дворянин? Я из дворян. А что же этой Наблеса ближь, дворянской гордости у вас тоже нет? Тоже нет. Дворянин, без всякой гордости. Я молчал, а сам думал, ну да, ну да, дворянин, и без всякой гордости, ну что ж ты со мной поделаешь? А он не отстает, говорит, что же вы молчите? Я вас спрашиваю об этой благородной гордости. Я опять промолчал, но он еще повторяет. Я опять спрашиваю об благородной гордости, которая возвышает человека. Серах велел, пищись об имени своем. Тогда я чувствую себя уже как бы отставным, и поэтому человеком свободным ответил, что я не про какую благородную гордость ничего в Евангелии не встречал, а читал про одну только гордость сатаны, которая противна Богу. Сакин вдруг отступил и говорит, перекреститесь, слышите, я вам приказываю сейчас перекреститесь, я перекрестился, еще раз, я опять перекрестился, и еще, до трех раз, я и в третий раз перекрестился, тогда он подошел ко мне и сам меня перекрестил и прошептал. Не надо про сатану, вы ведь православный, православный. За вас восприемники укупели, отреклись от сатаны, и от гордыни, и от всех дел его и на него плюнули. Он бунтовщик и отец, и лыжи, плюньте сейчас, я плюнул, и еще, я еще плюнул, хорошенько, до трех раз на него плюньте. Я плюнул, и Сакин сам плюнул, и ногой растер, всего сатану мы оплевали. Вот так, а теперь скажите того, что же вы будете с собой делать в отставке. Не знаю еще. У вас есть состояние? Нет. Нехорошо. Родственники со связями есть? Тоже нет. Скверно, на кого же вы надеетесь? Не на князей и не на сынов человеческих. Воробей не пропадает у Бога, и я не пропаду. Огого, как вы однако начитаны, хотите в монахе? Никак нет, не хочу. Отчего? Я могу написать иннокентию. Я не чувствую призвание в монахе. Чего же вы хотите? Я хочу только того, чтобы вы не думали, что я умолчал о полученном мною ударе из-за того, чтобы остаться на службе. Я это сделал просто. Спасти свою душу. Понимаю вас, понимаю. Я вам потому и говорю, идите в монахи. Нет, я в монахи не могу и спасать свою душу не думал, а просто я пожалел другого человека, чтобы его не били на смерть палками. Наказание бывает человеку в пользу, любя и наказует. Вы не дочитали, а впрочем мне вас все-таки жалко. Вы пострадали, хотите в комиссариатскую комиссию? Нет, благодарю покорно. А это отчего? Я не знаю права, как вам об этом правдивее доложить. Я туда не способен. Ну, в Провианты? Тоже не гожусь. Но в цех-квартеры там случаются, бывают люди честные. Так он меня этим своим разговором отягатил, что я просто будто замагнетизировался и спать хочу до самой невозможности, а Сакин стоит передо мною, и мерно в такт, головою покачивает, из-за гиная одной рукой пальцы другой руки вычисляет. В Писании, начитан, благородной гордости не имеет. Полица убить в комиссариат не хочет, в Провиантский не хочет, и в Монахе не хочет. Но я, кажется, понял вас, почему вы не хотите в Монахе. Вы влюблены? А мне только спать хочется. Никак нет, говорю, я ни в кого не влюблен. Жениться, не намеренный? Нет. Отчего? У меня слабый характер. Это видно, это сразу видно. Но что же вы застенчивые, вы боитесь женщин, да? Некоторых боюсь. И хорошо делаете, женщины суетны, и есть очень злые. Но ведь не все женщины злые, и не все обманывают. Я сам боюсь быть обманщиком. О, то есть как, для чего? Я не надеюсь сделать женщину счастливой. Почему? Боитесь, не сходство характеров? Да, говорю. Женщина может не одобрять то, что я считаю за хорошее, и наоборот. А вы ей докажите? Доказать все можно, но от этого выходят только споры, и человек делается хуже, а не лучше. А, вы испоров не любите, терпеть не могу. Так стоп, пойти же мой милый, в монахе, что же вам такое, ведь вам в монахах отлично будет с вашим настроением. Не думаю. Почему? Почему не думаете-то? Почему? Призвание нет, а вот вы и ошибаетесь. Прощать обиды, безбрачная жизнь, это и есть монастырское призвание, а дальше что же еще остает, с трудной. Мяс не есть, это вы что ли, вы боитесь, но видеть не так строго. Я мяса совсем никогда не ем, а зато у них прекрасные рыбы. А я и рыбы не ем. Как и рыбни едите, от чего? Мне неприятно. От чего же это может быть неприятно, рыб есть? Должна быть врожденная, моя мать не ела тел, убитых животных, и рыб тоже не ела. Как странно, значит вы и так и едите, одно грибное до зелень. Да, и молоко, и яйца, мало ли еще что можно есть. Ну так вы и сами себя не знаете, вы природный монах, вам даже схиму дадут, очень рад, очень рад, я вам сейчас дам письмо к инокентию. Да я ваше сиядство не пойду в монахи. Нет, пойдете, таких, которые и рыбни едят, очень мало, вы схимник я сейчас напишу. Не извольте писать, я в монастырь жить не пойду. Я желаю есть свой трудовой хлеб в поте своего лица. Глава 14 Сакин наморщился. Это говорит, вы библии начитались. А вы библии-то не читайте, это англичанам идет. Они недоверки и кривотолки. Библия опасна, это мирская книга. Человек со скетическим основанием должен ее избегать. Фу, ты Господи, думаю, что жить замучитель такой. И говорю ему, ваше сиядство, я уже вам доложил. Во мне нет никаких аскетических оснований. Ничего, идите и без оснований, основания после придут. Всего дороже, что у вас это врожденное, не только мясо, а и рыбни едите. Чего вам еще? Умолкаю. Решительно умолкаю, и думаю только о том, когда же он меня от себя выпустит, чтобы я мог спать. А он возлагает мне руки на плечи, смотрит долго в глаза и говорит. — Милый друг, вы уже призваны, но только вам это еще непонятно. — Да, отвечаю, непонятно. Чувствую, что мне теперь все равно, что я вот-вот сейчас тут же стоя усну и по тому инстинктивно ответил, непонятно. — Ну так помолимся, говорит, вместе поусерднее вот перед этим ликом этот образ был со мной во Франции, в Персии и на Дунае. Много раз я перед ним упадал в недоумении, а когда вставал мне было все ясно, становитесь на ковре на колени и земной поклон, я начинаю. Я стал на колени и поклонился, а он зачитал умеленным голосом. — Совет привечный, открывая тебе. — О дольше я уже ничего не слыхал, а только почудилось мне, что я как дошел лбом до ковра, так и пошел с вайка и спускаться вниз, куда-то все глубже, к самому центру земли. — Чувствую, что не то, что нужно, мне б нужно куда-то легким пиром вверх, а я иду с вайкой вниз, туда, где, по словам Геотэ, первообразы кипят, клакочут зиздящие силы, а потом и не помню уже ничего. Возвращаюсь опять от центра к поверхности, не скоро и ничего не узнаю. Три составные лампада горит, в окнах темно, впереди меня на том же ковре какой-то генерал, клубочком, свернувшись спит. — Что это такое за место? — Ну, заспал и запамятывал. Потихонечку поднимаюсь, сажу, уседумаю, где я, что это генерал в самом деле, или так, кажется. Потрогал его ничего, парной, теплый, и смотрю, и он просыпается и шевелится, и тоже сел на ковре и на меня смотрит, потом говорит — «Что вижу? Фигура?» — Я отвечаю точно так. Он перекрестился и мне велел. — Перекрестись. — Я перекрестился. — Это мы с вами вместе были? — Да. — Каково? — Я промолчал. — Какое блаженство? — Не понимаю, в чем дело, но, к счастью, он продолжает. — Видели, какая святыня. — Где? — В раю. — В раю? Нет, говорю, я в раю не был и ничего не видал. — Как не видал, ведь мы вместе летали туда, вверх. — Я отвечаю, что я летать летал, но только не вверх, а вниз. — Как вниз? — Точно так. — Вниз? — Точно так. — Внизу? — А, да. — Не видал? — Я, да, не видал. — Не видал? — Так какой ж дурак тебя сюда пустил! — Граф Остен Сакен. — Это я, Граф Остен Сакен. — Теперь, говорю, вижу. — А до сих пор я этого не видел. — Прошу, прощения, говорю, мне кажется, будто я спал. — Ты спал? — Точно так. — Ну так пошел вон. — Слушаю, говорю, но только здесь темно, я не знаю, как войти. — Сакен поднялся сам, открыл мне дверь и сам сказал, — Цум Тойфель! — К черту, по-немецки. — Так мы с ним и простились, — Хотя несколько суха, — Но его ко мне, милости, этим не кончились. — Глава 15. — Я был совершенно спокоен, потому что знал, — Что мне всего дороже — это моя воля, — Возможность жить по одному завету, — А не по нескольким, — Не спорить, не подделываться, — И никому ничего не доказывать, — Если ему не явлена свыше. — И я знал, где и как можно найти такую волю. — Я не хотел решительно никаких служб, — Не тех, где нужна благородная гордость, — Не тех, где можно обходиться и без всякой гордости. — Не на какой службе человек сам собой быть не может, — Он должен вперед не обещаться, — А потом исполнять, как обещался. — А я вижу, что я порченный, — Что я ничего обещать не могу, — Да и не смею и не должен, — Потому что суббота для человека, — А не человек для субботы. — Сердце сжалится, — И я не могу в обещании выдержать, — Увижу страдания и не выстаю. — Я изменю субботе. — На службе надо иметь клятвенную твердость и уметь самого себя заговаривать, — А у меня этого дарования нет. — Мне надо что-нибудь самое простое. — Перебирал, я перебирал, — Что есть самое простое, — Где не надо себя заговаривать. — И решил, что лучше — пахать землю. — Но меня однако ждала еще награда и послужбие, — Перед самым моим выездом полковник объявляет мне, — Вы не без пользы для себя с Дмитрием Ярофеевичем повидались, — Он тогда был с утра прекрасно намолившись, — И еще с вами, кажется, молился. — Как же отвечаю, мы молились. — Вместе в блаженные селения порили, — То есть как-то вам доложить, — Да вы большой политик, — Знаете, вы и достигли, — Вы ему очень понравились, — Он вам велел сказать, — Что особым путем вам пенсию выбросит. — Я говорю, пенсии не выслужил. — Ну, уже-то теперь расчислять поздно, — Уже-то него пошло представление, — А ему не откажут. — Вышло мне пенсия по тридцати шести рублей в год, — И я ее до сих пор по этому случаю получаю. — Солдат со мной тоже хорошо простились. — Ничего, — Говорили, — Мы ваш благородие вами довольны и не плачемся. — Нам все равно, где служить, — А вам бы ваш благородие мы желали, — Чтобы к нам в паппы достигнуть — И благословлять на пол сражения. — Тоже доброжелатели? — А я вместо всего их невоброжелания — Вот эту господку купил. — Невеликая господка, да добра. — Уже и Катриа еще на ней — Будет с мужем господуроватый. — Бидно Катруся. — Я ее с матерью — Под тополями подоленского сада нашел. — Мать хотела ее на чужие руки кинуть, — А сама, к какой-нибудь пани — В мамке и тей. — А я вызворився договорю ей, — Чи ты самовороду так дурна, — Чи ты сумасшедшая. — Что-то бы таке поднялось, — Чтоб свою дитину покинуть, — А панских своим молоком гудовать. — Нехай их, яка пани породила, — Та сама и гудует. — Так от Бога показано, — А ты ходи в прость, — Миня та пильнуй свою дитину. — Она встала, — Подобрала Катрю тряпечки, — И пишла, — Каже, — Педу, куди Миня доля моя ведет. — Так вот и живем, — И поля арьем, — И сием, — А чего нема, — О том не скучаем, — Бо все люди просты. — Мать сирота, дочка мала, — Битый офицер, — Да еще и без всякой благородной гордости. — Тяпфу, яка пропасча фигура, — По моим сведениям фигура умер в конце 50-х — Или в самом начале 60-х годов. — О нем я не встречал в литературе — Никаких упоминаний. — Конец, — Рассказа фигура. — Конец 12-й секции. — Лисков, — Святочные рассказы, — Том 2-й. — Это запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. — Секция 13-я. — Гробеж. — Глава первая. — Шел разговор о воровстве — В Орловском банке, — Дела которого разбирались — В 1887 году, по осени. — Говорили, — И тот был хорош человек, — И другой казался хорош, — Но однако все проворовались. — А случившийся в компании — Старый Орловский купец говорит, — Ах, господа, — Как найдет воровской час, — То и честные люди грабят. — Ну, это вы шутите. — Немало. — Зачем же сказано, — С избранными избран будешь, — А с астроптивами — Разворотишеся? — Я знаю случаи, — Когда честный человек — На улице другого человека — Аграбил. — Быть эту не может. — Честное слово даю, — Аграбил, — И если хотите, — Могу это рассказать. — Сделайте ваше одолжение. — Купец и рассказал нам — Следующую историю, — Имевшую место лет за 50, — От перед этим в том же — Самом городе Орле, — Незадолго перед знаменитыми — Орловскими истребительными пожарами, — Дело происходило при покойном — Орловском губернаторе — Князе Петрия Ивановича Трубецком. — Вот как это было рассказано. — Глава вторая. — Я Орловский сторожил, — Весь наш род все — Были непоследние люди. — Мы имели свой дом — На нижней улице, — У плаути на колодца, — И свои сыпные амбары, — И свои барки, — Держали артель трепочей, — Торговали ненькой, — И вели хлебную сыпку. — Отчаянного большого состояния — Не имели, — Но рубля на полтину — Никогда не ломали, — Людей честных. — Отец мой скончался, — Когда мне пошел всего шестнадцатый год. — Делом всем правила матушка, — Арина Леоньевна, — При старом приказчике, — А я тогда только присматривался. — Во всем я, по воле родительской, — Был у матушки в полном повиновении. — Баловство и озарство — За мною никакого не было, — И к храму Господню — Я имел усердие и страх. — Ещё же жила при нас маменькина сестра, — И моя тётенька, — Почтенная вдова Катерина Леонтьевна. — Это уж совсем была святая Богомолка. — Мы были по бачке церковной веры, — И к покрову, — К припочтенному отцу Ефиму — Приходом числились. — А тётушка Катерина Леонтьевна — Бежала древности — Из своего особливого стакана пила, — И ходила молиться в рыбные ряды — К староверам. — Матшка и тётенька были из ельца, — И там в ельце и в ливнах — Очень хорошее родство имели. — Но редко с кем виделись, — Потому что елецкие купцы Любят перед Орловскими гордиться, И в компании часто бывают воители. — Домик у нас, у Плаутина колодца, — Был небольшой, но очень хорошо — Покупеческий обряжен, — И житьё мы вели и самое строгое. — 19 лет проживши на свете, — Я только и ходу знал, — Что в сцепные амбары или к баркам — На набережную, когда идёт грузка, — А в праздник — К ранней обедни, — В покров и от обедни, — Сейчас же домой, — И, чтобы в доказательство рассказать маменьке, — О чём Евангелии читали, — Или не говорил ли отец Ефим, какую проповедь, — А отец Ефим был из духовных магистров, — И бывало, если проповедь постарается, — То никак её не постигнешь. — Театр тогда у нас Турчанинов содержал, — После Каминского, — А потом Молотковский. — Но мне ни в театр, — Ни даже в трактир в Вену, — Чай пить, матушка, ни за что не дозволяли. — Ничего, Диск, там в Вене хорошего не услышишь, — А лучше дома сиди и ешь мочёные яблоки. — Только одно полное удовольствие Мне раз или два в зиму позволялось — Прогуляться и посмотреть, — Как квартальные бакданов с протодиаконом — Бойцовых гусей спускают, — Или как мещания и семинаристы на кулачки бьются. — Бойцовых гусей у нас в то время много держали — И спускали их на Крамской площади, — Но самый первый гусь был квартального бакданова. — У другого бойца у живого крыло отрывал, — И чтобы этого гуся кто-нибудь не накормил — Мочёным горохом или иначе как не повредил, — Квартальный его бывало на себе, — В плетушке за спиной уносил, так любил его. — У протодиакона же гусь был глинистый, — И когда дрался страшно — гоготал и шипел. — Публике собиралось множество. — А на кулачки бьет совмещание с семинаристами — Собирались или на лёд, — На окея под мужским монастырем, — Или к Новугорской заставе. — Тут сходились и шли стена на стену во всю улицу, — Бивались часто на отчаянность. — Правило такое только было, — Чтобы бить в подвздох, а не по лицу, — И не класть в рукавице медных больших гривен, — Но однако я отправила не соблюдалось. — Част случалось, что стащут домой человек на руках, — И от исповедовать не успеют, как уже приставился. — А многие оставались, но чахли. — Мне же от маменьки позволение было только смотреть, — Но самому в стену, чтобы не становиться. — Однако я грешен был, и в этом покойной родительнице являлся непослушен. — Сила моя и удаль нудили меня, — И если бывал мещанская стена дрогнет, — А семинаристская стена на неё очень наваливает и гнать станет, — То я бывало не вытерплю и становился. — Сила у меня с ранних пор такая состояла, — Бывала чуть я в гонимую стену вскочу, — Крикну, господи благослови, бей, ребята духовенных, — Да как почну против себя семинаристов поддавать, — Так все и посыпятся. — Но слава себе я не искал, — И даже бывало всех об одном, только прошу, братцы, — Пожалуйста, сделайте милость, — Чтобы по имени меня не называть, — Потому что боялся, чтобы маменька не узнала. — Так я прожил до девятнадцати лет, — И был здоров, столь ужасно, — Что со мной устали обмороки и кровь носом шла. — Тогда маменька стали подумывать меня женить, — Чтобы не начал на Секеренский завод ходить, — Или не стал с перекрещенками баловаться. — Глава Третья — Начали к нам по этому случаю приходить в салопах Свахий, — И с нижних улиц, и с Кромской, и с Карачевской, — И разных матушки для меня невест предлагали. — От меня все и твелось в секрете, — Так что все знали больше, чем я. — Три почи наши под сараем и те, бывал, говорят, — Тебя, Михаил Михайлович, маменька, женить собирается. — Как же ты сам на это, сколько согласен? — Ты смотри, знай, что жена тебя после венца щекотать будет, — Но ты не рабей, ты ее сам, как можно щекочи в бока, — А то она тебя защекочет. — А я бывал только краснею. — Догадывался, разумеется, что тут до меня касается, — Но сам никогда не слыхал, про каких невесту маменьки со Свахами идут разговоры. — Как придет одна Сваха или другая, маменька с нею запрутся в образной, — Сядут к крестам, сам авар спросят, и все наедине говорят, — А потом Сваха выйдет, погладит меня по голове, и обнадеживает. — Не тужи, молочек, Мишенька, вот ж скоро не будешь один скучать, — Скоро мы тебя убрадуем. — О, маменька, даже бывала, и за это сердятся, и говорят, — Ой, муть совсем не надо знать, что я над его головой решу, то с ним и быть должно, это как в Писании. — Я и не тужил, мне был все равно, жениться так жениться, а придет дело до щекотки, тогда увидим еще кто кого. — Тетушка же, Катерина Леонтьевна, шла против маменьки на вожелание, и меня против их научала. — Не женись, — говорила. — Не женись, Мишина Орловской, ни за что не женись. — Ты смотри, здешние Орловские все как переверчены, — Ни то они купчихи, ни то благородные за офицеров выходят, — А ты проси мать, чтобы она взяла тебе жену из яльца, — Откуда мы сами с ней родом? — Там в купечстве мужчины-гуляки, но невесты есть настоящие девицы, — Нищепотинцы, а скромные, на офицеров не смотрят, — А в платочке молиться ходят, и старым русским крестом крестятся. — На такой, как женишься, то и благодать в дом приведешь, — И сам с женой по-старому молиться начнешь, — А я тебе тогда все свое добро откажу, — А ей отдам свое божее благословение, — И жем чугакатный, и серебро, и пронизи, — И парчевые шугаи, и телогрей, и все был ховское вязание. — И было у тетеньки с маменькой на этот счет тихое между них неудовольствие, — Потому что маменька уже совсем были от старой веры отставшей, — И по новым святцам варвареве рекомученицы Акафист читали. — Они жену мне хотели взять из орловских, для того, чтобы у нас было обновление родства. — По крайней мере, говорили, чтобы на прощенные дни перед постом — Было нам к кому на прощанье с хлебами ездить, — И к нам, чтобы было кому завитые хлебы привозить. — Маменька любили потом эти хлебы на сухари резать, — И в посту, в чай с медом обмакивать, — А у тетеньки надо всем выше стояла их древние благочестия. — Спорили они спорили, а все дело сделалось иначе. — Глава четвертая подвернулся вдруг самой нежданной случай. — Сидим мы растетшкой на святках после обеда у окошечка, — Толкуем что-то от божества, — И дядим моченые яблоки, — И вдруг замечаем, — У наших ворот на улице, на снегу, — Стоит тройка емских коней. — Смотрим, из-под кибитки из-за кошмы — Вылезает высокий человек в калмыцком тлупе, — Темным сукном крыт, алым кушаком под паясан, — Зеленым гарусным шарфом во весь поднятый воротник обверчен, — И длинные концы на груди жгутом свиты и запазух усунуты, — На голове я ломак, а на ногах телячий сапоги мехом вверх. — Стал этот человек и вытряхивается как пудель от снега, — А потом вместе с емщиком зацепил из кибитки из-под кошмы — Другого человека в бобровом картузе и в волчьей шубе, — И держит его под руки, чтобы он мог на ногах устояться, — Потому что ему скользко на подшивных валенках. Тетенька Катерина Леонтьевна очень обеспокоилась, — Что это за люди, и зачем у наших ворот высаживаются, — А как волчью шубу увидала, так и благословилася. — Господи Иисус Христия Помилуйна, — Сами, — говорит, — Видят, братец Иван Леонтьевич, — Твой дядя из ельца приехал, — Что это с ним случилось? — С самых отцовых похорон три года здесь не был, — А тут вдруг привалил на святках. — Скорее бери ключи от ворот, — Бежи ему навстречу. — Я бросился искать маменьку, — А маменька стали ключи искать, — И на силу его нашли в образнике. — До пока я выбежал к воротам, — До замок отпирать, — Стали до засов вытаскивать, — Тройка уже и отъехала, — И тот, что в Калмыцком тулупе был, — Уехал в кибитке, — А дядя один стоит, — За скобку держится и сердится. — Что это говорит, — Вы как тетери днем закупрились? — Маменька с ним здравствуются и отвечают, — Разве вы, — говорит, — Не знаете, какой у нас орловское положение? — Постоянно с ворами и день и ночь от полиции запираемся. — Дядя отвечает, — Что это у всех одно положение, — Орелды, кроме первые воры, — Окорачев на придачу, — А елец всем ворам отец. — И мы, — говорит, — Тоже от своей полиции запираемся, — Но только на ночь, — А на что ж днем? — Мне то и неприятно, — Что вы меня днем на улице у ворот оставили. — У меня валенки кожей обшиты, И те нельзя скользко, — А я приехал по церковной надобности не с пустыми руками. — Помилуй бог, — Какой орловчин с шеи рванет и убежит, — А мне догонять нельзя. — Это конец четвертой главы, конец тринадцатой секции. Продолжение следует.