 Юлей Айхенвальд, силой этой русских писателей, второй выпуск, секция седьмая, Алексей Толстой. Это запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Алексей Толстой, как Иоанн Домаскин, герой его поэмы, был несомненно искренний иконодул искусства. И наиболее ненавистные и непонятные были для него иконокласты, икон истребителей, самодовольные в своей материалистической трезвости. Без икон красоты, без этого красного угла эстетики, не мила ему была самая храмина жизни. Мир предстоял ему как художественное произведение, которое чуткие поэты и музыканты выявляют, подобно тому как над пламенем грамоты тайной бесцветные строки вдруг выступают. Мир талантлив, он звучит музыкой, переливается красками, в нем реют слова, и это он нашоптовает темы для земных творцов. Когда Бетховин слагал свой марш похоронный, он не из себя брал этот ряд раздирающих сердце аккордов, плач неутешной души над погибшей великой мыслью, рушенье светлых миров в безнадежную безднохаоса. Нет, эти звуки рыдали всегда в беспредельном пространстве, он же глухой для земли неземные подслушал рыдания, много в пространстве невидимых форм и неслышимых звуков, много чудесных в нем есть сочетаний, и слова, и света. Если так, то в искусстве истина, и красота, не украшения, а самая сущность бытия, его имманентная природа. Если так, икона, образ – это благодатная необходимость, которой всякий раз и поклоняется наш мир удивленный. Толстой больше всего симпатичен этой способностью удивления перед мировой и человеческой иконой, в особенности если она старинная, издовночтимая, если она напоминает благородные выцветшие Тамага Белена, как прекрасные терцыны его дракона. Но он как-то слишком помнил о себе, что был певцом, державшим стяг во имя красоты, говорил это не раз, и кроме того сам он был иконописец не из первых и великих. Скоро замечаешь рамки его ограниченного дарования, часто его стихи отравленной вялой прозой и рассудочностью, еще чаще он выступает как поэт эффекта, как любитель бенгальских огней. Он не мастер, не учитель. Он никогда не поднимался над уровнем ученика, ближе ему отзвуки, чем звуки, и больше следует он за чужим вдохновением. Какой-то посредник стоит упорно между ним и самой у поэзией, и делает из его произведения нечто воспроизведенное. Он вторичен, и большинство его страниц, там особенно где он не отдается лирики, написаны над тему. Именно потому, что он не отличался такой усилой поэтического порыва, которое притворяло бы в одно слиянное, нераздельное целое, в одно Пушкинскую гармонию, все мира явления вблизи и вдали. Он слишком отчетливо, или, употребляя его любимое выражение слишком отчетисто, видел ту историческую межу, которая отделяет близкое от далекого, настоящее от прошлого, Россию, от Руси. Для него важное и первенствующее значение приобрели несущественные мирила времен и пространств, и он из древности сделал особую икону. Нет, он даже часто делал из нее лубок. Он вообще больше обращен к старому, чем к становящемуся. Но в поэзии тот лишь может быть археологом, кто не имеет глубины и синтеза, кто жизнь мира не усвоил себе как вечная настоящая и вечную близость. Историк не поэт. Интерес к внешнему, даже к человеческой одежде, ко всем этим людям, облаченным в корзно, в мурмолку червленую. Весь этот маскарадный национализм, на котором так долго пребывал толстой, является лишь показателем его нецельности и заблечает в нем отсутствие художественного обобщения. Пусть любовно воспринял он старину и радостно окунулся в студенные волны самобытной русской речи. Пусть восхищается он тем, как от перезвона соборных колоколов Москва превратилась в необъятную гармонику. Но ему не удалось из-за всего этого сделать нечто такое, что возвышалось бы над простой бутафорией. Он сам с удовольствием присутствует на Перу Грозного в Князе Серебряном. Про него хорошо сказал Чехов, что он нарядился в оперный костюм, и так и забыл снять его по выходе из театра. Получилась явная искусственность и поверхностная стилизация, и толстой не сумел даже выдержать старинного стиля, который он себе приобрел, но которого не связал органически со своей душою. Из былинного тона он вышел давно, и часто в его гуслярный звон диссонансом врывается какое-нибудь современное слово или оборот, или он и всерьез, и в шутку слишком новые сегодняшние мысли облекает в старые церковно-славянские речения. Но главное крушение, которое потерпел в своей идеализации русского быта наш поэт-реставратор, заключается в том, что от его звонких страниц не веет именно русским. Он упустил из виду, что родное, доведенное до краев, утрированное, производит впечатление чужого. Националист, похож на иноземца, так не мизи до мировой целисти, карает за исключительность. К счастью, только толстой археологии не сделал почтенный. Его спас существенный для него юмор, который нередко и вносит свое живое дыхание в отжившие речи и картины. Во многих отношениях церковно-славянский наш писатель умеет, однако, воскликнуть устами карсунцев. Настала, как есть, христианом беда. Приехал Владимир креститься. И он же, в прекрасных по своей строгости и силе строфах от лица бывших поклонников Ругевита, рассказывает, как отказались они от своего дубового бога. Вообще он поклонялся только тому богу, в котором не было мертвенности. Он исполнен был духа свободы, ей дорожил, и хотя он смеялся над новыми течениями русской общественности, хотя в нем был силен боярин, и ему казалось, что самые звезды говорили грозному «не бывать на земле без боярщине». Но это не делало его гасителем духа, не убивало в нем рыцаря, и для него не фразой только, а глубоким убеждением было, что «надвольной мыслью Богу неугодны насилие и гнет». Он был благороден. Частный момент старинного или русского, взятый в своей обособленности, неуглубленный до какой-нибудь общей категории существования, сказывается и в том, что толстой легко совершает переход от природы к истории и даже от природы к политике. Малоросия – это для него тот край, где все обильем дышит, где рейки льются чище серебра, и где с Русью бились ляхи, где пролита много крови славной в честь древних прав и веры православной. Он начинает с этого прелестного привета. Колокольчики мои, цветики степные, что глядите на меня темно-голубые, и о чем звените вы в день веселый мая, средникошеной травы, головой качая. Но сейчас же оказывается, что это аллегория, что он имеет в виду не цветы, а царство, что мчится он наконец славянском и туда, где ковшей славянских, звук немцам не по сердцу. И потому в его трагедиях тоже больше истории, чем психологии. Временные события не показаны в своем вечном смысле и общечеловеческой значительности. Страницы русской летописи под рукою толстого не стали всеобщими. Дробность вдохновения, отсутствие душевного синтеза, внутренняя нецельность характерно проявляются и в других сторонах его поэзии. Прежде всего он сам сознавал эту свою частичность, но только считал ее не своим личным недостатком, а участью всех людей. И если прислушаться к его стихам, то станет явственной их не смолкающая жалоба на то, что мы не можем объединить отдельно взятые черты всецельно дышащей природы. Что любим мы любовью, раздробленной, и ничего мы вместе не сольем. Что всесторонность бытия и неисчерпаемость явления, далеки от нас, фатально односторонних. Божество едино, цельно, неделимо. А мы таскуем по корде, мы хотели бы слить в созвучие враждующие звуки, собрать в один фокус, в одночеловеческое солнце и сердце все разрозненные лучи существования. Его удручает раздробленность нашей любви, ее поразень, вечная неслиянность. Единство, как идеал, восполняет в его мечтах ту множественность, которую он чувствует в себе непосредственно. Согласить я силюсь, что несогласимо. Он знает, что Господь не сотворил его неприклонным и суровым, не дал ему законченности, но здесь и прекращается его сознание. Дальше идет уже та его законченность, которую видят лишь его читателей, та невыявленность и невыясненность сонной души, которая незаметно для самого художника. Он не целый поэт, не весь он поэт. Он сам говорит в одном стихотворении, что в глубине его сердце таится много непетых песен, и что из этой глубины идет шепчущий голос как ропот струй, но заглушается шепот сердца шумом жизни, подобным вихре уломающим убор. Так боролись в нем два шума, и отнимали у него полноту поэтичности. Можно убедиться в этом даже на том внешнем, но серьезном факте, что в своих лирических стихотворениях он злоупотребляет сравнениями, плодом рассудочности. У него неприятная законченность с равнений. Он слишком заботливый тщательно подыскивает параллели, и когда он найдет последнюю черту сходства между физическим и духовным, между явлением сердца и явлением природы, когда он по своему обыкновению привяжет свою эмоцию к какой-нибудь внешней идее, тогда довольный этой налаженной симметрией он успокаивается и ставит точку. Например, разве поэтично непосредственно, а неумно только следующее сравнение? Обычно полное печали ты входишь в этот бедный дом, который ядра осыпали недавно пламенным дождем. Но юный плющ, виясь в круг здания, покрыл следы вражды изла. Ужель ещё твои страдания моя любовь не обвела. Или для того, чтобы написать излюбленный им образ кроткой, печальной, несопротивляющейся женщины, он уподобляет её листку, сизому дыму, ножниве, цветам яблони, плащинки затенённые горами. И как свершин бежит в неё, в эту лощинку, снегов, растаявшая груда, так в сердце бедное твоё стекает горе отовсюду. На этом стихотворение кончается. Но не кончается ли на этом и сама эмоция? С совершенным сравнением не завершилось ли и чувство? У толстого, нецельного дарованиям и душою, вы замечаете двойственность и в том отношении, что он мог бы о себе произнести слова из своего донжуана. Любовь и грусть, печаль и радость всегда межуются во мне. Он делит веселье с грустью пополам, уныния с отвагой. Он восклицает веселый горист на сердцу моему. Он видит печальные очи, но слышит весёлую речь. В самом течение и ритме стихов дышит у него радость жизни, и часто внутренним зрением видишь на его лице весёлую, шутливую, порою насмешливую улыбку. Иной раз льётся через край страстное, взволнованное и волнующее чувство. Хочется вздохнуть всей грудью, хочется крикнуть. Нужны междуметия, звуки без понятий. Один припев. Гой ты родина моя, Гой ты бор дремучий, Свист полночный соловья, Ветер степь дотучий. Почуяло сердце, что жизнь хороша, И потому сердце скачет лихо, Ой ладо ле люли. У него есть у толстого неудержимый восторг перед счастьем бытия, Перед радостью дыхания, И прямо из души выливается эта светлая волна ранней весны, Этот вечно свежий, неумолкающий звук русской поэзии. То было в утро наших лет. О счастье! О слезы! О лес! О жизнь! О солнца свет! О свежий дух березы! Он вообще поэт весны. Так сказать, несомненное, очевидное, всем нравящиеся. Она приспособленная к общечеловеческому вкусу, является и его любимым временем года. Зеленеет в его сердце. Правда, отдельными мотивами есть у него и песня об осени, о которой он так прекрасно говорит, что она наступает, когда землей пережита пора роскошных сил, и мощных трепетаний, стремления улеглись. Но не это! Последняя теплота природы влечет его преимущественное внимание. Нет, майская, счастливая, ласковая, вот что ликующими ручейками звенит у него в стихах, и кого не возбудит эта божественная игра, которая разыгрывается в свежем, в зеленом, в лесу молодом, где синеет медуница, где черемуха гнет свои пушистые ветви. Теперь, в ветвях березы, поют и соловьи, в лугах поют стрекозы, в полях поют ручьи, и много в небе рея поет пернатых стай, всех месяцев звончее веселый месяц май. От этой звонкости сердцем леет и кружится голова, и недаром канут ослепленной природой, обманутой коварной, усыпляющей властью весны с ее шиповниками и соловьями, не чувел близкой погибели, беды неминучей. Напрасно предостерегала его любящая супруга, напрасно вызывала она к нему, любимый, желанный, болезный. Но земная весна с ее Васильками и синими кувшинчиками весь этот веселый месяц май не удовлетворяют поэта, и ощущаются им как некая часть, которой он не в силах слить с целым. Подавленный своей дробностью и разрозненностью толстой всегда чувствует отдельно землю и отдельно небо. У него есть соседство двух миров, но не их торжество, на которое способна только душа синтетически претворяющая. Вселенная распадается для него на два полушария, не слито, не достигнуто великое одно. И потому он часто в разных формах говорит о том, что душа его в лекомов беспредельная, чует незримая, но что он в то же время не чужд издешней жизни, она лишь не кажется ему окончательной целью, ибо цель — в цельности. Гляжу с любовью на землю, но выше просится душа. Вот искреннее признание толстого. Он любит землю, но возносится на днею, и в своей лирике он запечатлел отродную, быть может от других унаследованную, отчасти на веру принятую веру, что земное не есть начало и не есть завершение жизни. В его поэзии таятся и воспоминание о сверхчувственном и надежды на него. Он смотрит на жизнь, и ему кажется, что всё это уж было когда-то, но только не помню, когда. Душа, как у Платона, вспоминает песни, которые уже звучали некогда, которые и теперь безмолвно живут в ней, и может быть лучшие псалмы каждого — это мои непеты и псалмы. Каждый, подобно Иоанну Дамаскину, внемлет внутренним звуком своего сердца. Все мировые звуки — от звуки прошлого, но есть и будущее, и верит поэт, что все наши слова сольются в слово, откуда они истекли, что все наши отдельные любви сольются в одну любовь, широкую, как море, что не вместят земные берега. И вот Эрос — тоска по вечности, который толстой в противоположность Пушкину не сумел постигнуть здесь, на земле, в берегах времени. Это желание Горнива, и продлило в нашем художнике его печаль, затуманило его майскую радость, вдохнуло в неё сладостную мелодию грусти. Вот почему и весело, и гористно его сердцу. Вот почему вылечится острую сикира и раненая береза, но не залечит раны эта больное сердце. Вечная рана жизни — неисцелимая человеческая боль. Тот, кто вдохновенными устами певца монаха благословляет и в поле каждую булинку, и в небе каждую звезду, кто сливается душою с мирозданием, тот воспринимает от него, от его полей и небес, от его былинок и звезд, не только их радость, но и всю их печаль. И вступая в мир, видит перед собой дитя Христос, и голгофу, и свою, и всей земли. Конечно, было бы преувеличением сказать про толстого, что глубоко сопричастен этому пантеизму страдания и сострадания. Конечно, часто его слёзы просто от счастья. Но бесспорно, что ему близкие и дороги были мотивы умеления и какой-то универсальной любви, привета всем. И кто меня слушал, привет мой тому, и тем, кто не слушал, мой также привет. Недаром в его трагедиях единственный образ, который поднимается над историей к вечному, над русским, к общечеловеческому — это образ кротости и благоволения, воплощаемой царём Феодором. Недаром у него выступает женщина, которой самый воздух, самая жизнь кажется стяжанием неправым. И когда начинается осень и осыпается весь наш бедный сад, толстой хочет заслонить от осени любимую женщину, вероятно, эту самую женщину, он нежно греет и жмет её руки, он смотрит ей в глаза, он молча льёт свои умелённые слёзы. Кто так расположен к людям и всему живущему, тот не может отрешиться от грусти, и ей уже проникнута стремление без Римому. Итак, это сочетание майской радости и печали, это мелодичная игра на натянутых струнах между небом и землёй, и придаёт лирике толстого нежную ласковость, тонкую элегичность, звуки благодарности к Богу, природе, женщине. Если бы он не уходил от своего лиризма так далеко, в эту костюмированную старину, в эту красивость, он был бы гораздо ценнее, чем теперь. Если бы он остался автором нескольких лирических стихотворений, было бы для него лучше. Тем богаче стал бы толстой, чем больше отбросил бы он своих аксомитов и чар сердоликовых и ещё сквозных тканей своей театральной грешницы. Есть однако у него сфера, сходятся обе грани его роковой двойственности, где действует сила ещё не осуществлённого, но близкого синтеза. Это область, в которой сливаются явь и сновидение, реальность и выдумка. Межсном и бденьем краток промежуток, и в течение его мир перестраивается и как отличить, что в нём правда и что видение. Это девять волков или девять ведем идёт ночью по деревне. Слышится ли в самом деле песня там, где гнуться над омутом лозы? Наступает ли просто вечер, обыкновенный вечер без тайны? Или в ступе поехала баба ега и в дни преза плескались русалки? Вы можете принять то или другое, незаметно переходит действительность в грёзу и любит поэт играть со сверхъестественным? Например, показывает, как в упыре без смерти человеческого жилища вечную обитель души или эту невесту покинутую женихом но всё ожидающую его на портрете, который остался после неё. Смена дневной естественности и ночных чудес так хорошо в портрете, где школьный день мальчика завершается ночью пробудившейся любви, где под одной кровлей живут будни и волшебство. Нравственная весна коснулась мальчика, то время когда для нас мучители на сладок бывает платья шёлкового шум. Тогда мы переживаем ещё только трепет чувств и цветёт в нас душистый цвет плодом не заменяем. Поэт весны толстой не раз высказывает своё равнодушие к плоду и когда деревцо миндальное всё цветами убирается в сердце его думушка печальная невольно зарождается о том, что облетят цветы и плод непрошенный заставит дерево страдать наклонит его до земли своей горькою ношью. Влюбился мальчик весенний мальчик в портрет молодой женщины и была она в духе толстого соткано из веселья и грусти. Луковые уста, на зло глазам исполненным печали свои края чуть-чуть приподымали. Грудь украшал ей розовый букет, напудренный на плечи падал локон и полный роз, передник из тофты закончики несли ее персты. Быть может на его, быть может во сне пришел мальчик ночью в залу на свидание с портретом и силой своего чувства отрешил красавицу от полотна. Она сошла к нему на парке от пустынной залы, она танцевала с ним минует и она подсаловала его и слаской нежной его к груди прижала белоснежной. Он упал в обморок, мальчик уже переставший быть мальчиком. Когда на следующее утро в этой самой зале он пришел в себя в руке его была поблекшая роза. Откуда она? Из тех ли роз, которые держала в своем переднике молодая мальчик? Если так, то это чудо. Но может быть разгадка в том, что юный мечтатель любил подолгу вдыхать благоуханье цветов, которые стояли в разных залах и ему случалось иногда пробуждаться от своих грез с цветком в руке? Каждый по-своему ответит на это выберет чудо или факт, поэт даёт возможность выбора. Но одно несомненно для всех сам толстой свою первую любовь отдал красоте красоте картины. Когда мальчиком вошел он в залу ему почудилось дуновенье какой-то свежести запах роз, приближение чудесного. Эта свежесть, веевшая от картины, не могла сохраниться надолго. К розам живым пришел толстой от роз нарисованных искусство приобщился он под влиянием искусства чужого и стал тогда художество оградой. В собственных роз достало лишь на несколько чудных лирических стихотворений. Конец с 7-ой секции. Юлий Айхинвальд, село этой русских писателей, второй выпуск, секция 8-я Достоевский. Начало. Эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. В последние годы оживился в нашей литературе интерес к Достоевскому и ряд из исследований трактует его как религиозного мыслителя, как пророка русской революции, вообще как писателя темных человеческих глубин. Несомненно, что этой внимательности к его мрачному гению многоспособствовал характер нашей эпохи, кровавый кошмар теперешних русских дней. Уже одно то, что Достоевский пережил смертную казнь, ее единственные в мире ощущения. Уже одно это делает его не только человеком инфернальным, как бы вышедшим из могилы и в савоне, блуждающим среди людей живых. Но и зажигает вокруг него на современном празднестве чей, какой-то зловещий ореол. И часто, когда приходит столь обыденное ныне весть о смертной казни, невольно вспоминаешь какой страшный момент составляла она в его внутреннем мире и как неотступно возвращался он к ней в своих произведениях. Он не только в праведные уста князя Мышкина вложил эти потрясающие речи о судорогах, до каких доводят на шафоте человеческую душу, о безмерном надругательстве над нею. Нет, с человеком так нельзя поступать. Он, не боясь смешного, заставил и пьяного плутоватого чиновника Лебедева молиться за упокой души графини Дюбарри, казалось бы, что ему это Гекуба. Из всячески далекой для Лебедева французской истории приблизил к его сознанию и совести ту сцену как подталкивают Дюбарри к ножу гельотины, а она на потеху по ассардах парижских кричит что и означает минуточку одну еще повремените, господин Буро, всего одну и вот за эту-то минуточку ей может господь простит ибо дальше этого мизера с человеческой душой вообразить невозможно от этого графининого крика об одной минуточке я как прочитал у меня точно сердце захватило щепцами и собственное сердце Достоевского было исчемлено этими щепцами людской муки и нельзя его понять если мы забудем что в самой жизни испытал он смерть и что он единственный писатель который творил после того как видел мир и слушал душу с высоты эшафота да, под черным знаком Достоевского в его стиле движется наше время Достоевского имеет оно своим патроном потому что безумные содрогания и ужас, которые здесь и там переживает теперь человеческое существо они то и образуют стихию творца-бесов ведь именно революцию немолчную тревогу и смуту душевный хаос считает он нашей первичной природой писатель катастроф психолог Митаний он не рисует себе человека спокойным и благообразным однажды навсегда устроенным нет глаза его раскрыты на роковую незаконченность на постоянное беспокойство и волнение таскующего духа человек для него вовеки не готов и не определим как и для тючьего мир для него не мирен правду моря и сердца можно узнать только в бурю смута кажется ему обычным состоянием души болезнь это норма нельзя говорить, что герои его романов натуры исключительные, патологические сам он их такими не признает сам он думает что именно в этой исключительности правило что в этой недужной обостренности и возбужденности переживаний и состоит жизнь каждого нормального сердца если только оно бьется не для того чтобы отсчитывать механический пульс существования не для того чтобы служить мерным маятником бесчисленных дней и ночей достоевскому ненавистен буржуа который готов у которого запасено готовых мыслей как дров на зиму ему ненавистен и прототип кармазинова за то что он слишком изящен и складен похож на новеллу своих сочинений и внешне разрешает трудные проблемы жизни например от скорбей и болей России уезжает из России автор преступления и наказания сам нет чего не уедет и мимо жизни не пройдет что коснется болезненно коснется его души и ничто не достанется ему легко и непринужденно он не знает грации и жизнь для него тяжелая ноша он относится к ней слишком серьезно он трудно живет на нем наследники греха больше чем на всех других почило исконное проклятие человечества он не только в поте лица своего добывает свой хлеб он зарабатывает себе и душу и она ему дается очень дорого поэтому в других он не переносит легкости в нигелизме например его величайшего отрицателя возмущает не самое отрицание а то что оно лишено трагедии против выстраданного против религиозного безбожия он не восстает он даже поклоняется ему и воплощает его в героическую фигуру Кириллова но нигелизм который с легким сердцем походя, разрушает и опустошает который делает жизнь плавной и плоской без препятствий и без глубины такое мировоззрение вызывает у него только злобу и насмешку там Достоевский мог бы позволить себе димные подземные мучительную роскошь неверия потому что веру свою создавал он себе кровавым потом он не просил пощады не хотел жизненного удобства, готовых тропинок и равнины ему притил социализм он не бежал в страдания и не было для него высшим благом все то что облегчает видни человечества его характерная ненависть к адвокатам факт почерпнутый из его глубокой публицистики которую он всегда притворял в психологию и которая поэтому является у него Субспетчая Этернетатис это ненависть объясняется не только тем, что у них нанятая совесть но и тем, главное, что они поверхностные защитники человеческой души и снимают с нее преступление как шапку в своей профессиональности они механизируют человека и никогда не видят в чем истинная преступность и правота можно себе представить какую личную вражду должен был питать судорожный Достоевский терзающиеся проблемой преступления и наказания онченной, аккуратной нарядной фигуре защитника по профессии далее, если он так часто и в качестве публициста и в качестве художника выступает против присяжных заседателей цехоправдательными приговорами то это тоже имеет своей причиной поверхностную легкость оправдания кто возьмет себе право кто дерзнет сказать в веку, что он не виноват между тем это говорят и оправданный спокойно поднимается со своей скамьи подсудимых и уходит уходит, разрывая круг круговой ответственности по руки не обращая внимания на то, что везде клокочет общая безмерная вина и всякий виноват во всем и как глубоко как мудро выте заседатели мужички из братьев карамазовых которые за себя постояли и вынесли Димитрию обвинительный приговор это ничего не значит что фактически не он убил отца достаточно что он хотел его убить во всяком случае невыносимо для Достоевского та поспешность и легкомысленность с которой оправдывают от века виноватую человеческую душу и бесспорно что на своей мистической высоте он с проклятием отверг бы знаменитый гуманный афоризм Екатерины и не задумываясь предпочел бы 10 невинных осудить чем одного виновного оправдать до такой степени был он проникнут сознанием человеческой вины в то же время он конечно не принимал и суда который тоже не идет за пределы факта и для его установления роется в чужой душе суд бесстыден исследователь в своем выпытывании истины мнимой истины грубо вторгается в самые помыслы своей жертвы вообще все эти обвинители и защитники судья и даже сами подсудимые все они вращаются в области внешнего и проделывают своё жизненное дело равнодушно и неусердно они слишком здоровы и уравновешены между тем истинное человечество то которым только и интересуется наш писатель неисцелимо больно да и не надо его лечить подобно тому как чеховский коврин герой черного монаха жаждал безумия национации и проклинал здоровье наш мир не таков чтобы в нем можно было жить благополучно поскольку человек здоров постольку он для Достоевского не причастен к событиям духа только больной одержимый достоин звания человека наше трепетное существо брошенное в мировую пучину не в силах сохранять покой и равновесие если оно не испытало особых потрясений и несчастей просто жизнь как такая самый поток жизненных впечатлений уже пугает и волнует нас и только душа плоская и безучастная останется в ответ на эти впечатления невстревоженный и не смущенный человек у Достоевского слишком чувствует жизнь он редко в состоянии ее выдержать и действительность для него запутание, богаче, сложнее чем это кажется другим правда кроткая тишина может воцариться в душе и сделать из иного бунтовщика старца за Симу или божьего странника Макара Ивановича роман-подросток но раньше надо пережить великую тревогу моральное нестроение но это очень знаменательно что самое спокойное самое здоровое и мягкое произведение Достоевского записки из мертвого дома не потому ли, что здесь перед нами люди уже отбывшие свое жизненное событие уже пережившие свое парение и преступление и теперь нашедшие покой хотя бы и каторжной но пока не достигнута эта пристань преломляется через призму мертвую где видел Достоевский человек на цепи прикованного к стене все потенциально больны все взволнованы и мир представляет собой грандиозный бедлом мы еще не знаем света нормального мы еще не видели естественного человека хаос не кончился и устроены стихии наготовы души универсальное сумасшествие бред и безумие Вселенной раздробляется на отдельные умы и вспыхивает здесь и там зловещими искрами которые разгораются в пожар злодеяния и несчастья и порою воспаляют одновременно две головы как это было с Мышкиным и Рогожиным и Липовны если в людях которые на первый взгляд нормальны хоть несколько продлить или отклонить их душевные линии то в результате и получится то безумие те дантовские круги нравственных болей и надрывов которые развертываются в книгах Достоевского он как никто умеет приподнимать безмятежную завесу скрывающую иные душевные организации и показывает что под нею хаос шевелится трудно представить себе такого человека хотя бы и тишайшего в сердечной глубине которого он не подметил бы за родышей возмущения и помешательства ибо безумное это и есть нормальное и непобедимо обязательное безумие человеческих умов при таком общем взгляде и его жизнь естественно что романы Достоевского представляют зрелище которому нет равного во всей мировой литературе они до такой степени исполнены страдания и недуга что как то совестно было бы прилагать к ним чисто эстетическое мирило хотя он и великий художник редкий мастер изобразительности хотя он и сочетает в себе нервную стремительность письма с чувством меры и удивительной силой расчета так что искусная ловко сплетает он все тонкие петли своего изломанного повествования сам нигде не запутается ничего не забудет и уверенно сведет одно к одному все многочисленные концы с концами он страстный но он и хитрый однако пишет он так будто ни на минуту не допускает в своих читателях мысли что он сочиняет выдумывает это потому что у него гораздо больше чем у других писателей все лица и сцены представляют лишь объективацию воплощение его собственных внутренних состояний все это психология его собственная психология в лицах все это больное откровение его беспремерной души брат, братьев карамазовых соубийца своих убийц он только себя лично свое солнце и свою ночь свою мадонну и свой садом выявлял в запутанной, сложной причудливой ткани своих сочинений вьется по ним какая-то змеиная интрига и любая семейная история сливается в неразрешимый узел с тайными и приключениями на каждом шагу человеческие неожиданностей противоречия влюбленные друг в друга враги превращения искрещения чувств психологические авантюры психологические скандалы вихрь событий и водоворот речей подхватывает вас как щепку и кружит кружит, как бы смеясь над вашими содраганиями и трепетом обезумевшего ума, ошеломленной впечатлительности его страницы по изобилию метаморфоз и случайностей какой-то внутренний рокамболь, но именно внутренний потому что внезапные сцепления происшествий этот пёстрый фараон, фактов и катастроф эти столкновения героев и явлений только соответствуют трепетанию его извилистой и переполненной событиями души у него необычное течение жизни не мирные встречи людей а почти исключительно сцены и часто ссоры он не боится писательских трудностей и нарочно создает такие коллизии перед которыми у другого автора замерла бы в бессилии перо у него совершаются нравственные поединки действующих лиц и когда он сталкивает например с Дуней, Кириллова сверховенским, револьвер против револьвера вы чувствуете что это уже предел человеческой напряженности что большего душа не могла бы уже выдержать вы точно взобрались на какой-то манболан психологии и об этом свидетельствует и самое сердцебиение физическое и моральное которым сопровождается ваше следование за Достоевским отвечает на лихорадочные перебои его собственного сердца бьющегося в его книгах мир раздражает его проницательный зоркий подавленный грудой ощущений которая валится на него от людей и событий он все замечает остро и болезненно он видит каждое место чувствует каждый час и мало того рассчитывают, бьют минуты и ни одна минута не проходит для него бесследно и бледно каждое мгновение важно значительно тревожно он не теряет времени даром и душа его никогда не отдыхает один день тянется у него ужасно долго и на его длинном протяжении столько случается полный событий в заметных складках в своих скрывающей зародыши поразительных происшествий этот день достоевского черный, трагический, безумный завершается ночью когда не сновидение грезятся одушат кошмары это лошадь которую усекут по глазам по самым глазам это детье, которое плачет от холода на руках у голодной матери ползает по комнате и днем и ночью люди живут усиленно слишком живут автор смотрит на них сквознякое увеличительное психологическое стекло и потому в его глазах все разрастается принимает чудовищные размеры и каждая душевная линия как бы мала она не была сама по себе оказывает роковое влияние на общее построение жизненного целого люди мучают со своими убеждениями все принимают близко к сердцу вонзают в него дела и мелкие, и крупные подвергают муком себя и других они часто сидят у него безногие парализованные и физической неподвижностью еще более оттеняя свою моральную неугомонность поедом едят свою душу житейские факты не проносят с мирной и безразличной чередой жизнь вся целиком глубоко захватывает человека это характерно, что Лиза из бессов хочет издавать книгу в которой просто регистрировались бы события и случаи за год русской жизни сделать опись того что происходит вникнуть в газетные сообщения которые мы обыкновенно читаем глазами рассеянными вот что было бы самое важное и красноречивое и Достоевский пробираясь по душе какими-то темными запутанными ходами в то же время и в неразрывной связи с этим взволнованно и страстно интересуется и внешними фактами выходками жизни ооо, внимательно читает он газеты жадно следит за судебными процессами особенно занимают его убийство, насилие, казни и он до галлюцинации живо представляет себе смертный страх убиваемого над которым склоняется убийца безумное трепетание жертвы ее ужас и тоску все эти замученные зарезанные, задушенные теперь молчат они никому не расскажут они в свои последние мгновения и предсмертные стоны их заглушены рокотом бурлящей жизни среди шума и разговора живых, кто думает о них кто слышит молчание мертвых один Достоевский внемлет ему и звучат в его сердце отголоски всех человеческих драм и они никогда не становятся для него прошлыми он бродит по всем кладбищам мира, он заглядывает во все морги именно потому что он так много знает, так остро воспринял все крики и боли действительности ему есть что рассказать и этим объясняется то лихорадочное спешащее многословие которое отличает его страницы только с внешней стороны это свойство его писаний может быть отнесено просто в хронической неумелости к недисциплинированности его торопливого пера но более глубокое основание здесь заключается в том что ему надо высказаться раскрыть до конца свою чрезмерно содержательную душу он задыхается в словах он ищет все новых и новых он часто употребляет превосходную степень прилагательных он комбинирует фразы в научных сочетаниях он говорит, говорит он так много слов произнес на своем страдальческом веку и еще больше осталось у него невысказанными усиленный, горячечный темп внутренней жизни неисчерпаемость мысли и чувства он от себя уделяет и своим героям так что опять и опять увлекает читателя в какой-то горячий водоворот из ступления еще и потому говорят у Достоевского много что говорят многие так как мы уже это знаем все его сочинения дают лишь панораму его души в людях и событиях выражают ее мрачно-роскошную сущность то ему и нужны многочисленные лица для него не существует персонажей маловажных он и создает живой узел человеческих сердец клубок душ и связывает переплетающими синитьями очень различных и по-видимому далеких друг от друга людей кого раз он захватит в это человеческое сплетение кто однажды попадется в шестерню его интриги тот уже никогда из нее не выпадет и опять это не просто техника, искусная разработка людского узора нет, герои Достоевского внутренне влекутся один к другому они как бы намагничаны друг для друга одного безумия люди и каждый ищет каждого на всех перекрестках мира и вдруг они оказываются живущими на одной квартире или неожиданно встречаются на улицах на площадях в поезде железной дороги мудрый идиот прямо из вагона попал в жизнь в петербургские гостиные и уж конечно уж не один посетитель их не избегнет его на своей жизненной тропе в трагическом хороводе людей всякому есть дело до всякого все перекрещивается в мире человеческом нет параллельных линий больная общительность заставляет их исповедываться друг перед другом и даже свои романы проделывают они на людях даже при любовном объяснении чаще бывают трое чем двое и стреляются они в обществе по крайней мере в чьем-нибудь присутствии они не дорожат уединением они охотно высказываются они бесконечно разговаривают на десятках страниц и каждый разговор страшно значительен представляет собой грозное событие не о погоде говорят у Достоевского но эти обильные речи и реплики по самому существу дела не могут все-таки разрушить непроницаемость чужого сознания осветить душевные потемки и потому все усилия прилагаются к тому чтобы одержать эту победу над природой войти с оглядатым в другую душу недаром у Достоевского так часто подслушивают за дверями и даже люди хорошие не до этики тогда недаром его интересует сыщик который живет во многих его героях и почти все они хорошие психологи и потому же разговор у него обыкновенно пытка или по меньшей мере испытание не психологическая ли игра в кошки и мышки беседа следователя с Раскольниковым у Гоголя есть выражение чокнутся сердцами это можно встретить и у Достоевского но более типичный для него встреча столкновения разговор разлад хотя и много у него героев но замечательно что он все-таки психолог нетолпы о личности слаба невыразительно массовая сцена в бессах когда убивают Лизу ему в конце концов нужно не человечество, а человек единый Рабинзон дает ему уж слишком значительный материал и в одну душу можно вместить мир да и вообще все психологическое что разлета во вселенной сосредоточивается в одинокой человеческой душе и не нуждается Достоевский в пан-психизме за излишек бы почел он его в этом смысле и два человека в мире это уже много можно было бы обойтись одним но одному нужно все и каждому есть дело до всего мира как миру есть дело до каждого безмерные и бесконечные так же необходимы человеку как это малая планета на которой он обитает но бесконечность насыщена у Достоевского человеческим исчерпано этим чайная у него отступает и природой он не занимается было бы однако ошибкой думать будто он к ней равнодушен ее не чувствует и совсем заслонил ее чудищем петербурга не на тавром огромного города он правда редко ее описывает пейзажем не дорожит чаще всего замечает в ней тонны и тяжесть свинца но герой белых ночей сбросил бремя со своей душей только когда он вышел за городской шлагбаум но Алеша Карамазов стал целовать землю и обливал ее слезами радости своей именно тогда, когда он как бы лицом к лицу увидел природу и над ним широко, необозримо опрокинулся небесный купол полный тихих сияющих звезд и тишина земная как бы сливалась с небесною тайна земная соприкасалась со звездную и вот с такими приемами так понимая всю исключительность и неистекаемость индивидуального человеческого духа проникая в самые подполья его Достоевский раскрывает перед нами ту картину страдания и скорби которая делает его книги такими страшными все противоречия жизни и души выносимое, все вопиющее дано у него в своей предельной потенции и не только в угоду билетристики в угоду читательской пугливости не скрыты здесь все выступы и пропасти существования но они еще более обострены и углублены ничего не смягчено ничего не сглажено он при всем романтизме иных его страниц не стесняется не боится никаких низин не всякий бы решил все заговорить о смердякове и его матери Лизавете он не дает оправиться от одного впечатления как уже истязает нас другим он не допускает передышки он взгромождает пилион на осу и нарочно ставит своих героев не только в самые трагические но и в самые конфузные нестерпимые положения он усиливает жизненные трудности нормальное страдание любви он увеличивает тем что любящие сердце его героев не может разобраться кого же оно собственно любит и в мучительном недоумении рвется на части и великое терзание переживают соперники иногда отец и сын две женщины две львицы обращенная из финкс любви на потеху Достоевскому заостряет свои когти он беспощаден и не умолим он изобретателен в своих муках этот жестокий талант и может быть это единственный писатель которого хочется и можно ненавидеть которого боишься как привидение это писатель-дьявол и потому его трудно читать как трудно жить он представляет собой ночь русской литературы полную тягостных призраков и сумбурных видений ночь объяла Достоевского и страшно грезил и безумно бредил этот одержимый дух солнце заглядывало в его произведение чтобы осветить умеление чистую любовь Лизы, Колёша, Карамазову детей играющих возлюбленных детей их вечно бегущие ножки но оно скоро уходило и ещё тяжелее и гуще опускалось тьма он, помимо всего прочего замечательный карикатурист и он очень способен к остроумию и шутке и порою они вспыхивают у него радостными сверкающими искорками ласковым и шутливым он любит этого милого задорного мальчика Колю который великодушно заявляет «но против я ничего не имею против Бога» или этого 19-летнего прогрессиста Сашеньку который хочет жениться на Наденьке и как честный человек собирается ее обеспечить получая на службе в конторе 25 рублей в месяц на самый день свадьбы выдает невесте вексель на себя в 100 тысяч рублей но гаснут и они эти светлые искры и остается лишь тяжкий юмор над бездной и если рассказывается анекдот то непременно скверный и если раздается музыка то это играет скрипач над трупом своей жены Достоевский все отравляет он все губит кругом себя если так мало вокруг него природы, зелени то это потому что она блекнет и чахнет от его проклятого приближения конец с 8 секции окончание следует Юлий Айхинвальд в силу этой русских писателей второй выпуск секция 9 Достоевский окончание запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии но трагедия Пушкинского Анчара, который в пустыне чахлый искупой стоит один во всей Вселенной заключается в том что он не только других убивает своим ядом, но и сам первый изнывает от него в своем страшном одиночестве так и Достоевский и стязая вас бечом своего злого дарования терпит и сам от своих зрелищей жертв невыносимую пытку мучитель и мученик Иоанн грозной русской литературы он казнит нас лютой казнью своего слова и потом как Иоанн грозный этот человеческий Анчар робщит и молится и зовет Христа и Христос приходит к этому безумцу и мудрецу к этому юродевому кровавыми слезами и упоенно терзает своими веригами своими каторжными цепями которые наложили на него люди и которых он уже никогда не мог сбросить со своей измученной души вспомните его бледное изможденное лицо в чертах которого затаились больные страсти эти горящие глаза полные муки и мучительства и вы еще более убедитесь что в его собственной личности произошла тараковая встреча Христа с великим инквизитором о которой он рассказал в своей знаменитой легенде в нем самом в его бездонной душе боролись за него Бог и дьявол доброе и злое сплетались в нем так тесно как ни у кого из людей он жаждал замерения он над Евангелием склонил головы убийцы и блудницы он плакал над тем страданием которое он вызвал к жизни и сгустил в ядовитый туман но трепещущей жалостью он все таки однажды испытав страдания возлюбил его какой-то изуверской любовью не мог без него обходиться если бы из его внутреннего мира и мира внешнего исчезло страдание Достоевский был бы еще несчастнее чем он был и он не знал бы что делать с собой о чем писать это конечно далеко от кротости в этом есть нечто больное и злое Христос не хотел страдания и молился чтобы его миновала эта чаша Достоевский об этом не просил какой-то сладострасти страдания и жадно преподал к гефсиманской чаши извиваясь от боли Тарквимада великий инквизитор собственной и чужой души он исповедовал что человек до безумия любит страдания что кроме счастья человеку так же точно и совершенно во столько же необходимо и несчастье воплощает с собой инквизиционное начало мира тот внутренний ужас который только и порождает все боли и терзания внешние но весь сотканный из противоречий болея ими он не только нуждался в страдании и жог себя на его медленном огне он и страстно ненавидел его ненависть должна питаться и потому он не может разлучить ее предметом и стоит оно страдания перед ним неотразимая непобедимая человеку нужная человека давящие Раскольников в лице Сони поклонился не ей а всему страданию человеческому Достоевский не хочет ему кланяться умеленным поклоном он с открытой грудью идет ему навстречу и впевают со змеей в эту грудь и не щадит ни себя, ни близких новый Лаокоон От того на всем его творчестве лежит глубокий отпечаток двойственности и разлада он порождает в читателе нестерпимую жалость от которой разрывается сердце он с неотразимой человечностью рисует оскорбленных людей забитые души униженных и оскорбленных и это оторвавшаяся пуговица на вицмундере Макара Девушкина и это нужда беспросветная, одуряющая, безнадежная эти жалкие оскорбительные жилища оскорбительные для человеческой души которая должна в них дышать этот старик Смит или со своей собакой озоркой, голодные холодные, обиженные это девушка Оля из подростка которая повесилась от недоверия к миру к обманывающим людям и которую мать все же ищет по улицам робко всматриваясь на проходящих девушек не случится ли чудо не воскреснет ли дочь от дродидамовой ашаль Сони Мармеладовой все это составляло бы уже предельную грань и человеческого несчастья и сострадания к нему если бы за нее не виднялись еще излюбленные маленькие герои Достоевского страдающие дети те кто по преимуществу не должен бы страдать те через кого душа лечится не шалящие не слышные дети тихо удивившиеся горестной жизни и так и оставшиеся безмолвно удивленными этот мальчик затравленный собаками эта девочка, которая жестом взрослого отчаяние ломает себе руки та самая на чьем страдании Иван Карамазов не хотел бы построить грядущего счастья Вселенной Эта девочка проститутка которую видел Достоевский в Лондоне и которая приснилась с Ведри Гайлову в его предсмертном кошмаре эти стоптанные старенькие сапожки с заплатками умершего мальчика Илюше Снегерева И их увидев перед опустевшей постелькой Отец так и бросился к ним сапожкам без ножек пал на колени схватил один сапожок и прильнув к нему губан и начал жадно целовать его выкрикивая Батюшка Илюшечка милый батюшка ножки-то твои где этот другой мальчик утопившийся потому что он разбил фарфоровую лампу но прежде чем броситься в воду заглядевшийся на ежика в руках у девочки и этот мальчик замерзающий у Христа на елке и эта девочка на глазах у которой вешается мать не выдержавшая из-за ней мужа и которая говорит ей мама, на что ты давишься и другие и еще другие и без конца и в ужасающем разнообразии все это страдающее без вины наказанное без преступления причиняет читателю почти физическую острую боль от которой излечишься только слезами и больше чем все писатели собрал Достоевский горькую дань человеческих слез однако он не щадит не только сострадающего но и самого страдальца он заставляет его бередить свои раны расстраивать свою душевную скорбь он свою человечность всегда обращает острым концом он любит показывать как люди пережив глубокое унижение и обиду с больным наслаждением с какую-то подлостью лелеют их еще сильнее еще сосредоточеннее бечуют себя но как они говорят чрезвычайная минута судьбы моей утолить благородное нетерпение благороднейших литературных чувств вашего превосходительства он много внимания отдал человеку шуту и охотно выискивает в каждом черты презрительного терсита и в этих поисках забирается в самые сокровенные изгибы чужого духа он пьяного чиновника мармеладова написал так, что мармеладов отказался бы от его и нашего сочувствия лишь бы Достоевский его не трогал не обнажал не заглядывал ему в сердце с таким проникновением и с таким дерзновением на который человек по отношению не имеет права разве можно так нецеломудренно выворачивать человеческую душу и в том, кто не щадясты да и наготы своего брата осмеливается на это разве можно провести границу между его любовью и его злобой и вообще простит ли человечество Достоевскому то, что он так испакостил человека он так несчастен в своей прозорливости Достоевский, что не в силах себе представить как можно любить ближнего для любви ему необходимо расстояние каждый человек обличен в тайну, которую писатель на горе себе прозревает в жизни и в душе всякого в биографии и помыслах где-то в тайниках сознания дурное, постыдное какой-то нетопырь, который вылетает по ночам в каждом есть секрет происходит моральное раздвоение за каждым следует его двойник и мир содрогнулся бы если бы люди всецело раскрыли свое существо и вот, прежде всего замечая это нравственное подполье провидят стимы как мог Достоевский в одной любви и любовном умилении растворить свою грехами изборожденную и греховзыскующую душу он хотел бы и сам быть уже и более узкими видеть других его угнетала человеческая широта особенно в русской натуре подмечал он это свойство та трагическая широта при которой в одном лице совмещаются идеал-мадонны и идеал-садома которая поднимает на светозарные вершины где сияет чистейший прелести чистейший образец и оттуда сразу на смешливой грубо не звергает в бездну где любовно обнимают человека от вратительные гады и торжествует над ним природа из вратившаяся пошедшая против самой себя естество ставшее противоестественным потому что ведь наш автор-инквизитор всегда думает именно о садоме нелегкая или радостная чувственность горит в крови сведерегаилова или Ставрогина не ликование молодого тела слышится в них а зловещий вспыхивает разожженный уголек для Достоевского огонь сладострасти для него оно было геенно огненное зажженное дьяволами и быть может больше чем для кого бы то ни было уготованное для него самого о, волуст о, хрл восклицал и шапингауэр святыня и садом это самое яркое но не единственное противоречие в душе она для Достоевского антиномично по самому существу своему она от века безумна она беззаконна и бессмысленно и великая и рациональность проникает всю жизнь в мертвом доме знал Достоевский человека который в катеринен день ходил служить по нехиду по своей им же убитой жене действительность невероятно правда неправдоподобно властвует абсурд и смешны те, кто логичен и из логики хотели бы построить мир такой гениальный психолог Достоевский часто смеялся над всякими притязаниями приводить душу в систему и для него психологию разбивает психика прихотливы стремления души и любые ей эпизоды в своем анархизме и безумии в своей экстравагантности она вовсе не потворствует например инстинкту самосохранения и человек любит делать себе назло любит ужас, боль, оскорбление и за всей силой он придавит себе палец дверью Лиза из братьев карамазовых не хочет покоя и безмятежного дыхания хочет смерти и каждый потенциальный самоубийца их много показал Достоевский может быть вся жизнь есть ничто иное как борьба с инстинктом самоуничтожения ничто иное как уклонение от самоубийства вообще прямое и правое создано не для человека и он в глазах нашего автора прирожденный преступник там и сочинение Достоевского какие-то эринии которых он выпустил из преисподней и которые своими окровавленными бичами настигают в ужасе бегущего от них злодея это неверно, будто в начале мира был невинен человек и только потом его столкнули в пропасть греха на самом деле преступная исконетаица и бродит в глубине нашего духа внутренний преступник раскольников стопором в трепещущих руках под гостеприимным кровом душевной ночи ждет беспощадно ждет удобного мгновения чтобы совершить своё кровавое дело и самый рок наш состоит в том что мы встречаем на своей дороге того над кем разразится наша преступность мы сами не знаем как мы страшны к преступлению держим в себе на готове и это не только потому что роковое сплетение жизненных обстоятельств может легко разорвать паутину нашей призрачной праведности как это было с белакурой девушкой юдьготовской трагедии но и потому что над нами вообще тяготеют чары зла обаяние преступности несчастные обитатели мертвого дома это далеко не худшие из нас они случайно отброшены в сторону от жизни в тем и тоску своих рудников но мы не должны зарекаться от неволи и гордиться своей временной свободой ибо уда взла смотрит на нас околдовывающими глазами и бездно преступления тянет нас с высокой башни к себе и кружится у нас голова этот соблазн Достоевский показал с силой никем не превзойденный и явно из его страниц как смирный делается преступным в особенности тревожило его проблема убийства как много крови в его произведениях сколько смертей на первый взгляд можно подумать что это странное любопытство к убийству не поднимается у него над плоскостью уголовного романа скоро вы приходите к другому выводу страшному в своей правильности Достоевский как будто думает что всякий должен не только дать кому-нибудь жизнь но и кого-нибудь убить каждый убийца не случайно а в силу внутренней необходимости убийство это лишь продолжение и психологическое завершение нашей вражды нашего своей корыстия нашей злобы взгляды и помыслы убийственны у всех и значит все способны на пролитии крови мы не случайно убиваем а случайно не убиваем вопрос о том кто убил громко звучит на страницах Достоевского и с особенной настойчивостью возвращается писатель к убийству отца пусть возмущается он речью защитника Дмитрия Карамазова но в глубине то души он знает что в убиении отца есть какая-то мистическая необходимость рождающий дающий жизнь отнимает ее этим у себя дети, убийцы опять таки не в том главное будет ли реально завершена эта психологическая наклонность к убийству или нет трагическая сущность остается одинаковый интересно что это страшная проблема убийства отца давно уже знакома русской литературе и Достоевский своеобразно наследует здесь Пушкину развескупой рыцарь пожаловавшийся Герцегу что сын покушался его убить оклеветал Альбера ведь последний действительно не только хотел страстно хотел смерти отца и торопил ее в помыслах но своим появлением и своими словами у Герцега и вправду убил старика оказался правым отец и это глубоко символично так и у Достоевского мало того что Димитрий только случайно не убил своего отца в виде фактически убил старого Карамазова его сын был же сыном ему убивший его Смердиков так в таинственную глубину в общий трагический смысл притворяет Достоевский уголовное преступное служит для него только самым ярким проявлением человеческой способности к протесту и своего лию преступное слабее или сильнее в нас соответственно тому насколько проникает нашу жизнь внутренняя смелость из послушания и дерзновения сотворен человек в этом именно смысле произвел над собой потрясающее испытание раскольников держал его не совесть мучила убийцу а то что он теоретизировал свое преступление размышлял о нем и этим обнаружил в себе робость этим оказался далек от своего идеала от не рассуждающего Наполеона да и каждый вообще измерит себя только в том случае если он поймет где кончается его повиновение и где начинается его дерзновение это всю жизнь мучила Достоевского и недаром великий дерзкий нашего времени Фридрих Ницше так поклонялся творцу преступление и наказание и больше всего чтил его за это понимание человеческой дерзновенности которая создает и прометея и преступника так всю жизнь зияла перед нашим писателем это бездно противоречий сомнений и ужаса разыгрывался мир как некий дьяволов Вадвиль и он изнемогал под этой тяжестью потому что нет ведь большей муки чем понимать человека так как понимал его Достоевский всю жизнь без иллюзий без возвышающего обмана созерцать подполье огорошивать шиллера и чувствовать неотразимую власть тьмы которая не может быть рассеена никакими внешними лучами которую надо победить только напряжением собственного нравственного существа еще до смерти познать ад и проводить в нем свою духовную жизнь не застыть в страдании а вечно трепетать и корчиться от боли ужасать людей и из этой пропости поднимать руки ко Христу именно это было суждено Достоевскому Пушкин тоже хотел жить, чтобы мыслить и страдать но его страдание было запечатлено светлостью и мне пришлось испытать Достоевскому, рыцарю черного духа страстотерпцу черной болезни и это знаменательно и это трогательно что всю свою жизнь тяготел он к Пушкину хранил к нему благоговейное чувство и сам, изнывая от внутренних дисгармоний молился на его целомудрия надивную гармоничность его красоты Татьяны склонил он свою повинную преступную голову и в Пушкинских героях увидел ту всей человечность которую приписывал всей России считая Россию мировой категорией несчастный скиталец исторический русский страдалец который не примеряется на меньшем чем счастье всех людей и ради этого большого будущего приносит в жертву свою собственную скромную радость всю свою маленькую жизнь этот герой примерил Достоевского снегилистом и может быть после знаменитой речи его на Пушкинском празднестве именно те юноши плакали от волнения и падали в обморок которым он же объяснил в чем заключается высший смысл их служения страдания именно страдания это и есть то что нужно до Стоевскому и когда приближался к нему человек измученный тогда уж он не спрашивал о его миросозерцании о его политических взглядах тогда рисовал он инигилизм в аспекте трогательном он вообще не лесков он и в смешном лебезятникове подметит благородное или вспомните Женушатова и все эти нестерпимо жалостные мучительные но полные ласки и участие страницы где описаны ее возвращения к мужу и как она уже для Достоевского не негилистка а просто бедная страница и страдалится все повторяет ох устала ох только я устала и видятся за этими восклицаниями долгие человеческие дороги женская обида и неисчерпаемая горе от своих и чужих страданий Достоевский искал спасение в Боге и он страстно о нем говорил глубоко его доказывал но сквозь все эти убежденные речи все же слышится не заглушенная тревога мучительная безумная тревога о том что может быть Бога и нет может быть вечность представляет собой лишь нечто вроде предбанника с затканными паутиной стенами впрочем Достоевский как религиозный мыслитель требует специального исследования не здесь где намечаются лишь самые общие подуши скажем только что если и сомнительно нашел ли сам Достоевский Бога решил ли он для себя вековечный вопрос теодицей подавил ли в себе бунт Ивана Карамазова и успокоился на том что зло заслужено что все виноваты за все и даже детье не страдает безвинно если вопреки общепринятому взгляду можно думать что Достоевский великий атеист не христианин а именно антихрист то уж во всяком случае несомненно что чужую веру чужое благочестие и умеление он понимал глубоко и входил в душу верующую ему понятно было и косание мирам иным и то благоваление и благословение которое посылает этому нашему миру человек примиренный и просветленный и такой божий и человеческой красотой увеет от этих слов Макар Ивановича травка растет растит травка божия птичка поет ой птичка тоже ребенчик у женщины в руках пискнул господь с тобою маленький человечек расти на счастье младенчик все побеждающая любовь осеняла своим крылом и автора бесов и это он дал глубокое определение что ад есть страдание о том что нельзя уже больше любить такому аду подвержен и вот именно это неиссякаемость любви делает образ благодушного старца едва ли не самой чистой и примирительной звездою на темном горизонте Достоевского на этом черном как будто тушью залитом куполе петербургского неба засимо Достоевский понял что такое бог для людей бог это великий собеседник все заняты все спешат каждому некогда но вот есть в мире существо у которого есть для всех время и внимания и которому каждая верующая баба и последний паденщик на земле может поведать свое горе принести свои слезы и заботу и все рассказать есть некто кто всегда слушает и уже за это почият на нем благословение человечества пусть и не помогает он но среди мирского равнодушия и уединенности безмерно и то благодиение что он всеобщий собеседник и как много уже выслушал он на своем долгом веку это великое внимание божества никогда незаполнимое никогда неустающие и выражает собою в возможной человеческой степени старец засима и за это к ним устекаются толпы недужных и страдающих людей матери осиротелые матери бездетные кликуши несчастные и каждый он говорит счастливо ты с чем, родненькая он не творит чудес но разве они нужны разве недостаточно того что эта крестьянка с горящими глазами видимо преступница доверчиво подходит к нему и остой сказал старец и приблизил ухо свое прямо к ее губам приблизил ухо свое и достоевский ко всему страданию и ко всему преступлению мира но отозвались они в душе непокойной и мирной как у засимы к ней он только с мукой и страстью тяготел но самая жизнь его сложилась не так чтобы он мог взойти на высоту все прощения и кротости когда в нем не произошло не исцелилась его растерзанная душа тусклая, серая однообразное детство под эгидой требовательного отца который слишком тяжело и серьезно переносил жизнь больничный сад где первыми собеседниками ребенка явились больные ненавистная школа крепость, позорный столб ожидание казни спаяющий с минуты на минуту каторга, недуг, нужда смерть жены, смерть ребенка таковы впечатления которые приняла его впечатлительное сердце могло ли оно создать другие произведения чем те, какие лежат перед нами произведения ночные и надломленные отбросившие огромную тень на все пространство русской тяжкой поступью с бледным лицом и горящим взглядом прошел этот великий каторжник брецая цепями по нашей литературе и до сих пор она не может опомниться и прийти в себя от его безумного шествия какие-то еще неразобранные сигналы показал он на вершинах русского самосознания какие-то вещи и зловещие который произнес он своими опаленными устами и мы их теперь без него разгадываем и гнетущей загадкой встает он перед нами как олицетворенная боль как черное солнце страдания были доступны ему страшные мистерии человеческого и не случайное явление не мираж черного монаха представляет он собою вывную категорию души так что каждая душа должна переболеть Достоевским если можно его преодолеть трудно это подвижничество потому что сам он был как живая божественная комедия в ней же нет сильнее и страшнее ада конец девятой секции