 Николай Лисков. Святочные рассказы. Том второй. Это запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Секция 18. Пустоплясы. На одном дорожном ночлеге по старому тракту сбилось так много людей, что все места в просторной избе были заняты. Случились тут люди, иконные, и пешие, и швеции, и жнецы, и удалые разнощики, и черно-рабочие, которые ходили дорогу чистить. На дворе было студено, и все сна дворья входя лезли погреться у припечка, а потом раскладывались, где кто место застал, и начали разговаривать. Сначала поболтали про такие дела, как неурожай до подати, а потом дошли и до судьбы божества. Встали говорить, отчего это Бог и Осифу за семь лет открыл, что в Египте неурожай сойдет, а вот теперь так не делает. Теперь живут люди, и беды над собой не ожидают, а она тут и вот она. И начали говорить об этом всякий по-своему, но только один кто-то с печки откликнулся и сразу всех занял. Он так сказал. А вы думаете, что если бы нам было явлено, когда беда придет, так разве бы мы отвели беду? — А разумеется. — Ну, напрасно. Мало что ли у всех в виду самого ясного, чего отвести надо, а однако не отводим. — А что, например? — Да вот, например, чего еще ясней того, что бедных и несчастных людей есть великое множество, и что пока их так много, до тех пор никому спокойно жить нельзя. — Но ведь вот про это никто и не думает? — Вот то ты есть, а если бы предвещение об этом было, небось бы и поправились. А тот с печи отвечает — ничего бы не поправились, ни в предвещении дела, а в хорошем разуме. А разум это и не слушают. Ну, а как предвещения придут, так они и не обрадуют. Мы стали просить рассказать про какой-нибудь такой пример, предвещения, и он начал сразу сказывать. — Я ведь уже старик, мне седьмой десятка идет. Первый большой голод, я помню, за шесть лет перед тем, как наши новенгрошли, и вышла тогда у нас в селе удивительность. Тут его перебили и с лишним вопросом. Откуда он? — Рассказчик быстро, но нехотя оторвал. — Из села Пустоплясова, знаешь, что ли? — И не слышали. — Ну, так услышишь, что у нас в Пустоплясах случилось-то. Смотри, чтобы у вас в своем селе чего-нибудь на такой манер не состроилось. — А теперь помолчите, пока я докончу вам. Моя сказка недлинная. — Стало в том у нас удивительно, что вокруг нас у всех хлеба совсем не родило. А у нас поле как-то так островком вышло задачное. Урожай Бог дал средственный. — Люди плачут, а мы Бога благодарим, — говорим Слав тебе, Господи, — а что нам от соседей теснота придет, о том понимать не хочет. — А соседи нам все завидуют, так и говорят про нас. Божье любимчики, мы у Господа в наказании, а вы в милости. — И к каким девы светителям молились, и которым чудотворцам обещались? — А наши уже чванятся, что в самом деле они в любви у Господа. Убираем, женем, копны домой, возим и снапы, новины сажаем, да на таках молотим. Такой трескотня идет, что люба два. И сейчас после этого сряду пошло баловство. Накололи убояны, свезли попам, новины, нажарили брашки, а потом мужики наровят венца попить, а бабы с утра затевают. — Аль натирушк внатирить, аль лепешчик спечь. И едим до печем во вред себе больше, чем надобно. По другим деревням вокруг мекиною и жмыхом давится, а мы в утеху себе говорим, ведь мы непричинны в том, что у других голодна. Мы видим, вреда на полях не делали, и даже вместе с ними по весне на полях молитвовали, а вот нашу молитву Господь услыхал и нам урожай сослал, а им не пожаловал. Все в его воле, Господь праведен, а мы своих соседов не покидаем, и перед ними не горжаемся, мы им помогаем кусочками. А соседи-то к нам и в заправду повадились каждый день, да и без переч, и все идут, да идут, и что дальше-то больше, и стали они нам очень надокучисты. Так пришло, что ни токман ни кажись на улице, а и в избе-то стало посидеть нельзя, потому что слышно, как все тянут голодные свою скорбинку. Божьи любимчики, сотворить святую милостеньку Христараде, ну раз дашь и два дашь, а потом уж дальше постучишь в окно, да скажешь, бог подаст, милые, не прогневайся. Что ж делать-то, хорошо, что мы, божьи любимчики, а им хоть и пять коврик, изрежь, их все равно не накормишь всех. А когда отошлешь его от окошка, другая беда, самому стыдно делается себе хлеб резать. То есть, ясно, как не надо, яснее, Господь тебе в сердце кладет, что надо не отсылать, а надо иначе сделать, а пока чего должно не сделаешь, нельзя и надеяться жить в успокойстве. И надо бы, кажется, это понять, а вот, однако, не поняли, тогда и привозвестник пришел, и его прогнали. Тут поизбеша под ком пронеслось, слушайте, братцы, слушайте, запечный гость продолжал. Так доняли нас, голодные соседи, что нам совсем стало жить нельзя, а как помочь беде неведаем. А у нас лесник был Федос Иванов, большой грамотник, и умел хорошо все дела разбирать. Он и стал говорить, «О, ведет нехорошо, братцы, что мы живем как бесчувственные, что не судьи, а живем мы все при жестоксти, бедственным людям наравим корчку бросить, не что это добродетель есть, а сам для себя все ведь с затеями, то лепешечек нам, то натирушков». Ах, не так-то совсем бы надо по божьей жить. Ах, по божье-то, надо бы нам жить теперь в строгости, чтобы себе как можно меньшее известь, а больше дать бедственным. Тогда, может быть, легкость бы в душе осветилася, а то, прям сказать, продыханье нет. В безрассудки-то омрачение, а чуть станешь думать и в свет себя приводить, такое предстанет терзательство, что не знаешь, где легше мучиться, и готов молить, убей меня, господи, отразу. Федос, говорю, начитавшись был, и брал от всего к размышлению человечнему, как, то есть, что человеку показано, в обчестве, то есть как вот один перст болит и все тело неспокойно. Но не нравилось это Федосово слово, игру нам и забавником во всем пустоплясове. Он, бывал, говорит. Вы, почкенные старички, и вы, молодой народ, на мои слова не сердитесься. Мои слова это не сам я выдумал, а от другого взял. Сами думайте, эти люди, которые хотят веселиться, когда за порогом другие люди бедствуют, они напрасно так думают, будто помехи не делают, они сеют зависть, и тем суть Богу противники. Теперь, братцы, надо со страдающими пострадать, а не праздновать. Не вино пить, дали пешкой закусывать. Старики за это на Федосы кривилися, а молодые ему стрекотали в ответ. Чего тут дядь Федос очень развякался? Что ты, поп, что ли, какой непостриженный? Нам и поп таких речей не уставливал. Если нам Бог милость сослал, что нам есть, что есть, то отчего нам и не радоваться, пьем едим то же, ведь все во славу Божию, съедим и запьем, и отойдем перекрестимся. Славьте Господи, а тебе-то что надо бно? Федос не сердился, а только знал, что ответить. Несмысленные. Что тут за слава? Никакой славы нет, что вы будете ли пешки живать до отвалу, когда люди кожурой давятся. А вы вот такую славу вознесите, Христу, что вы видели все, что вы у него в послушании. Ведь его же есть слово к нам. Пусть знают все, что вы мои ученики, если имеете любовь между собою. Но только ничего Федос не успевал, и все ему на отрез грубили, и особенно ему перечило своя его собственная внучка Маврутка. Одна только она у него и осталась от всего поколения, и он с нею с одной и жил в Избе, а была она с ним несогласная. Такая-то была ветреница, и Федос не слушалась, и даже озарничала с ним. — Ты, бывал, скажет, очень уж стар стал, так вот и пужаешь всех, и нет совсем при тебе никакой веселости, чего ты пристаешь ко всем бог-д бог. Это мы и в церкви слышали, и крестились и кланились, а теперь надо веселого. Он ей, бывал, скажет, — Эй, нехорошо, Мавра, Бога надо постоянно видеть перед собою на всех местах ходящего, и к тебе понятно глаголющего, что тебе хорошо, а чего не надо бе. — А девка, наить слова, от себя зачастит, зачастит, и всякий раз кончит тем, что ты простой мужик, а не поп, и я не хочу тебя слушаться. — А он ей, я простой мужик, я в папы и не суюся, а ты не суди, кто я такой, а суди только мое слово, оно ведь идёт на добро и от жалости. — А внучка отвечает, — Ну ладно, в молодом-то веку не дожалости, в молодом веку надо счастье попробовать. — А Федос ей и сказал, — Ну, что делать, и спробуешь, только ведь не насытишься, и так где бывало с дедом Федосом люди не сойдутся, а сейчас все против него. — А он все толкует, что надо жить в тихостей, без шума и грохота, да только никак с людьми не столкуется, и с мавруткою к празднику не лады у него по домашиству, — пристает она. — Да, детка, мучицы просеять, спечь лепёшчик. — А он этого не хочет, — говорит, — Ешь решётный хлеб, от других не отличай себя. — Мавры из лица? — Нас, говорит, Бог отличил, а ты морить хочешь? — Федос отвечает их, глупая, — Ещё не ведомо, для чего вы отличены, может быть и не для радости, а в поучении. — И когда раз один маврутка так на Федоса рассердилась, так взяла да и сказала ему, — Не дай Бог с тобой долг жить, хоть бы повертый! — Но Федос и тут не рассердился. — Что ж такое? — Ничего, погоди, вот скоро похороните, может быть потом поминать станете. — О, молоды та, и расхохоталися, — А ещё молчиво тебя, старого Ворчуна, вспоминать будем, — Да и старички-то, которых звал он почкинные, не на его стороне становились, — А то ж бывал, — говорят, — Что он, — призвышается, — Лучче всех хочет быть, во всём в пустоплясове. — Довольно знаем мы все его, — Вместе и вот к ним пили, и с бабами песни играли, — Чего великатиться? — Молодые, это слышьте рады, И иной озорной подойдёт к нему, — и говорит, — Дед Федос. — А что такое? — А вон что про тебя встретит, — Сказывают. — Да, — Ну-ка давай послухаем. — Говорят, будто ты стыдно сказать, — Ну что, ну что, — Не тебе, это стыдно-то. — Когда молодой ты был, — У-у-у, был пакстник, — Школы нам, братцы, не было, — Бойло было, а школы не было. — А, — Говорят, ты солдатке В половень гостинцы носил? — Да и хуже того, — Братцы мои делывал, — Слава Богу, многое уже позабылося, — Видно, Бог простил, — А вот людям-то всё ещё помнится, — Не живите, братцы, как я прожил, — Живите по-лучшему, — Что б худову про вас людям вспоминать было нечего. — А мы, раз от раза больше всё ошибающись, — Попали, братцы, предсвятками в такое безстыжество, — Что мало нам стало на те рухов долепёшек, — А захотели мы завести забавы и игрища. — Сговорилися мы по таймя От своих стариков нарядиться, — Как можно чуднее, — Медведями, дочертями, — А девки цыганками, — И махнуть за реку на постояло и двор шутки шутить, — А Федос как-то узнал про это, И пошёл ворчать. — Ох вы, говорит, безстыжие, — Это вы, мимо голодных, — Тодразнить их пойдёте, что ли, с песнями, — Слушай, мавра, — Нет тебе моего позволения. — Мы все её у Федоса отпрашиваем, — Пусти, мол, её Федос Иванович, — Что тебе её век томить? — А он отвечает, — Пошли вы пустошни, — Какое в этом утомление, чтобы не пустить Человека из себя дурака строить? — Ну да ты, мол, уж всегда такой От всех всё примудрость требуешь. — Не примудрости, — говорит, — О требую, что Господь велит На ближнее разумение, — Ближний в скорбях, — И ты не попрыгивай. — Да разве ближнему-то хуже от этого? — А разумеется, — Не вводи его в искушение, — А в себе не погубляй добротума. — Ну вот, мол, ты опять всё правумственность, — Это надокучило, — Не бойсь, когда молот был сам, Так не рассуживал, — А играл, как и прочее. — Ну и что ж такое? — Отвечает дед Федос. — Я ведь уже не раз сознавался вам, Что в молодых годах я много худого делал, — Так неужели вам теперь должен тоже советовать делать худое, а не доброе? — Эх, неразумные. — С пьяным-то чай, ведь надо говорить не тогда, Когда он пьян, а когда выспится, — Молодой я пьян бывал всякой хмелиною, — А теперь, слава Богу, повыспался. — Но если бы я был человек негрешный, оправедный, — Так я бы и говорил то с вами совсем на другой манер, — Я бы вам, может, прямо сказал, — Бог это вам запрещает, — И, может, за это прийти на вас наказание. — Тут за это слово все на Федос поднялись. — Нет-нет, — закричали, — Что ты, как ворон, всё каркаешь, — Это ты всё сам повыдумывал, — Веселье и в церковьах поминается, — Давыд царь и играл и плясал, — И на свадьбе-то мало ли вина было попито. — Ты своего не уставляй, — Это нам незапретное. — Если бы похотел Господь, чтобы поворотить народ на другую путь, — Он бы не тебя послал, — А особого посла благовестника. Федос им желал внушить, — Что не нам судить, какого посла, куда посылает Бог, — А что слово Господне духовное, — И через кого оно доходит, — Через того всё равно и засеменяется. — Кто в божьих смыслах говорит, — Толой послушайся, — А нарочных послов и не жди, — Нарочный-то бывал, — Ид так придёт, что и не поймёшь его. Ну, во всё ж хоть и все с дедом спорили, — А в открытость, сопротив его делать, стыдилися, — Потому что, когда вспомянется нам то, что старики про Половень говорили, — Мы Федоса будто и не уважаем, — А потом вздумаем, что он давно уже человек справедливый стал, — А те, почкинные-то, всё ещё вокруг Половне ходят. Нам Федоса и совестно. Грешник-то он правда, что грешник был, — Да ведь он отстоялся уж и повернул себя на хорошее. Своё-то нам справить хочется, а его всё-таки стыдно. И стали мы со своими намерениями крыться и сделали уговор вечером на рождествен день собираться все в ригу и ждать друг-дружку в углу, в колосе, — А потом идти всей гульбой, переряженным к дворнику. А мы знали, что у дворника праздник, как следует, — Быка залобанили, трёх свиней зарезали, и две бочки брагина варена. Пойдём-мол, налопаемся, а на обратном пути девки пусть себе где знают хоронятся. Такие зашли за те и хорошее. Пошли у нас хлопоты, разные мы одёжи припасаем, да прячем в потайных местах. Боимся только, чтобы не подсмотрели за нами соседи неимущие, да наши похоронки не украли бы. Мы им до Сочельника всё подавали кусочки, а под Сочельник бабы и девки сказали им. Слушайте вы, неимущие, вы, чтобы завтра не сметь приходить сюда, потому что мы завтра будем сами в печк хмыться и топорами лавки скресть. Завтра нам не до вас, обходитесь, как знаете. Маврутка захотела свои уборы вынесть в Ригу, когда дед Федос в лес пойдёт. И вот, когда всё, что над было, у себя в избе от мыла и от скребла, да поглядела в окно, она улице видит метель и сиберка, так что дышать трудно. Маврутк думает, дай скорей самчу, а то дед воротится. И только что отворила дверь, как с душила её сиберкой, а перед самым её лицом на жарновом камне у порожка нищинская дитя стоит и какое-то будто особенное. Облик нежный, а одежи на нём только одна рваная свиточка, и втой на обоих плечах дыры соломкой заправлены, будто крылжки сломаны, да в соломку завёрнуты и тут же приткнуты. Маврутка на него осердилася. — Чего тебе, — говорит, — для чего в такой день пришёл, и что и нет на вас пропасти? А дитя стоит и на неё большими очами смотрит. Девка говорит, что ж ты бельма выпучил, — прочь пошёл. А он ещё стоит. Маврутка его повернула и сунула, пошёл в болото. А сама побежала, и никакого ей беспокоя на душе не было, потому что ведь сказано всем им было, чтобы не ходить в этот день. Чего ж таскается? Прибежала мавра в ригу, да прямо в дальний угол, и там в сухом колосе всё своё убранье и закопало. А когда восклонилося, чтобы назад идти, видит, что этот лупоглазый ребёнок в воротах стоит. Маврутка на него ополилася. — Ты, шелудивый, — говорит, — подслежаешь меня, чтобы скрасть моё доброе, — так я тучу тебя. Да и швырнула в него тяжёлый цепь. А цепь-то такой был, что дитя убить сразу мог. До бог дал, она промахнулася, и с того ещё больше осердилась и погналась за ним. А он не то за угол забежал, нет то со страху в какой-нибудь, а Вин мирнул. Только мавра не нашла его, и домой пошла, и поспешает, чтобы прийти прежде, чем дед Федос воротится из лесу. А на самоё на неё стал страх нападать, будто как какая-то беда впереди её стоит, или позади вслед за ней гонится. И всё, чем она шибче бежит, тем сильнее в ней дух занимается, а тут ещё видит, что у них на заваленке, будто кто-то сидит. Маврутка вдруг стала смотреть, что это? Неужели опять лупоглазый там? Девка ровесница с ведром шла и спрашивает. — Что у тебя, нога, что ли, подвихнулся? — А Маврутка мажет ей и говорит. — Послушай-ка, что тебе нашу избу видно? — Да отвечает. — Видно. — А что это там у нас под окном на заваленке? — Ну, твой дед Федос сидит. — А у тебя может быть курь, если пота в глазах? — Чего ещё? Ярко я его вижу. Вон он руки в рукавицах на кастыль положил, а недром носит. — Ежело его у души бьёт? — А Робянк лупоглазым не видишь там? — Лупоглазый дитёт, оно не по всему силу ходило, а теперь его не отки. — А Маврутка ей говорит, что она сейчас лупоглазая дитя видела, и что он подсмотрел, где она свой убор закопала. — Теперь, говорит, то и думаю, что он с тылой откопает, да и выкрыдит. — А теперь и прячь скорей, и то сбегаю. — А сама чует, что теперь уж ей в риге было бы боязно. И тут Мавра с дедом опять не Влад сделала, так что он сказал ей, — Ты должно быть задумала что-нибудь на своём поставить. — Смотри, беды б не вышла. — Он отвечает, не удержишь меня. — Чего силам держать, и не надо бно? О тебе слышь, чего ж там понравилось? Назад-то пойдёте, ребята, чтобы вас не обидели. — Закаркал, закаркал опять! Никого не боимся мы, а там праздник, как следует. Там биль бычка и трёх свиней, и с солдом бра, говорено. — Вон, а что, наготовлена из ступления, и пьяно, и у боеста. — А тебе и свиней-то жаль. — А воробья-то мне и того-то жаль. И о его-то головёнке ведь есть вышнее усмотрение. — А воробьи на иголовки-то? — Да. — Усмотрение? — Да. Мавра враскать громко плюнула. Дед сказал, чего ж плюёшься? — На слова твоей плюнула. — На маи-то наплюй, не груби только хозяину. — И не надо бен. — А вон, а как? — Разумеется, пусть его не любым коням гривы мнёт. — Что, городишта, неразумная, я тебе говорю про того, кому мы все работать должны. — Ну, а я не разумею и не хочу. — Что это, работа-то? — Да. — Поработаешь. Не все ведь вольные воли работают, другие не волею, и ты поработаешь. Мавра через гнев просмеялся и говорит, полно тебе, дед, в самом деле видно правда, что ты с ума сошёл. А дед посмотрел и ответил ей, — Господь с тобой умная. И сам напечь полез, а нас хватило под полу его фонарь со свечой, и побежала в ригу свой наряд перепрятывать. А в риге-то уже темно. И страх на неё тут так и налетел со всех сторон вместе с ужастью. Так её из-за плеча берёт и ноги ей путает. Думает, дай скорей огонь зажгу, смелее станет. Черкнула спичкою раз и два, что-то у самого лица будто пролетело. Она зажгла фонарь и перекрестилась, а только зашла в угол к колосу, как вдруг с одной стороны к ней пташка, а с другой другая, точно не хотят допустить её. И видит она, что это ей не кажется, а в заправду есть, откуда-то слетели воробушки и пали на колос в свет, и сидят, глядят на неё, натопорщившись. «Давай скорей выхвачу, дай убегу», думает Мавра, и стала скорей руками колос разворашивать, а там под рукой у неё что-то двигалось и закопалось. Она отцап посильней, а ей откуда не споди ещё воробей, и трепещица и чирикает, «Тьфумал, что тебе надо было? Проклятый ты!» взяла его, да и сорвалась него головёночку, а сама не заметила, как с сердцем взлости фонарь бросила, и от него в раз солома вся всплыхнула, а оттуда та искучта, что вы скажете, восстает оная дитя лупоглазая, и на челушке у него росит кровь. Тут уж Мавра забыла всё, и бросилась бежать, а огонь потёк с бурью в повсеместности, и истлил за единый час всё, чем мы жили и куражились, и стала нам хуже всех тех, которые докучали нам, потому что не только у нас весь хлеб погорел, а и жить-то не в чем было, и пошли мы все к своим нищим просит спожить у них до тёплых дней, а Дед-то Федос на пожаре опёкся весь и вставать не стал, ну а всё ладил в ту же стать, и говорил другим с утешением. Ничего, говорит, хорошо всё от Господа посылается. Вот как жили мы в Божьих в Любимчиках, совсем было мы позабылись, хотели все справлять свои дурости, а теперь Господь опять нас наставит на лучшее. Так и помер с тем, с этой верой-то. А какое это был дитя? И откуда во? И куда оно в пожар делось-то? Так никогда потом и не дозналися, а только стали говорить, будто это был ангел, и за нечувствительность нашу к нему мы будто были наказаны. Всё равно, говорил Федос, кто бы ни был он. Бедная дитя всегда, Божий посол, через него Господь наше сердце пробует. Вы все стерегитеся, потому что с каждым ведь такой посол может встретиться. Конец 18 секции. Конец 2 Тома Святочных рассказов. Читал Марк Чульский, Массачусц, Соединенные Штаты Америки.