 Георгий Шингели, Раковина. Эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Секция шестая. Паручик мертвецов. Четыре бьет. Чиновный Люд, теперь одетый, столь пестро и неказисто, что формуляры стонут от желания стать гневными скрижалями прорух, спешит домой. Но, как и встарь, песцы бегут великолепной мелкой рысью, столоначальники трясут шашком с приличной припрыжкой. Генерал же почти и стоит, столь тяжелы чины. Ну вот, прошли и опустело площадь, и солнце вновь булыжники считает, и по стенам горячий ветер хлещет у блудной курицы вздувая хвост. Пять пробила. Расхлябанная дверь, адмирал тейства, испустила визги, и невысокий вышел офицер. Расправил он кирпичное плечо, кирпичным ликом кувернулся в небо, и сладко дух и звездки потянул. Покинуто сургучная волгала. Он пал в бою, давно, пятнадцать лет, как древний викинг, пал в сражении с миром. Он был поэт, как некие канцоны он вызубрил регламент и устав, и муза государственной службы его на броненосец привела, его морской болезни обрекла, на каждой вахте усыпляла нежно, и адмирал он агринка однажды себе в больную печень пробурчал. Нет, плох наш мертвецов, нет, керосину не выдумать ему, и у него к тому же и фамилия такая — Кладбищенская. И велела числить, исполнена, его из мечманов в поручеке переименовали, зачислили в адмиралтейство и пятнадцать лет, как десять дней мелькнули. Так пал в бою поручек мертвецов, так он попал в сургучную волгалу, на службе там он целый день дремал, как некогда на вахте, а ночами его глушил бесснавиденный сон. — Да, лишь один, за все пятнадцать лет ему в насмешку подлый сон приснился. Сидит он ныгешом, в степи, и видит. Вдали идут покойники, в порядке и паранжиру тоже ныгешом, и каждый тащит курицу под мышкой, а щипаную гнусную на вид, подходят чередой к нему, слагают у ног его всю эту падаль тихо, таинственно и ласково шепча, учителю, учителю, и в страхе проснулся унизительном поручек. Курятеный с тех пор не ел он вовсе, боялся спать один, а спать вдвоем боялся тоже, вдруг она задушит. Боялся видеть зубы, не смеются ли, что брюки сзади лопнули. Боялся, и потому приосинял свой зад, и гидаю, обтёрханным портфелем. Вот вышел он, как много тысяч раз и раньше выходил, взглянул пугливо в конец проулка, где синело море, стремительно раскачивая лодки, и отвернулся, чувствуя, как жар от ног тошнотно подымался к горлу, пошел домой, сглотал холодный суп, и погрузился в тайны венценосцев. Потом стоял, с редькомнаты стоял, потом пошел гулять, но тут обида нежданная ошпарила его, три вывески на перекрест кердели. «Я, Малкин, пламенела на одной, другая, и я, Малкин, возглашала, а я, Бакши, смеясь орала третья, и этой, нарочитой с ромотою, дома золей был уязвлен поручик. А я, Бакши, а ты, Мал, мертвецов, покойничек, кладбищенская имя, и к облукам по штукатурке брекнов поручик пули и ринулся домой, сжав зубы и портфель нещадно скомков, и поминая предков, и потомков, и поздней ночью он сидел, склонясь над новую тетрадью, и старался начать воспоминание моряка. Но начертал, и вообще мне скучно, но там не очень скучно было, там, на свалках, на нахаловке, на глинке, в каменоломнях в эту ночь сошлися забродчики, фронтовики, гомзеи, в пятнадцатикопеечных брылях, в клеончатых фуражках, в бескозырках, там стрекотал фальцет пропагандиста, там голос рыбака, нордоз там рявкал, винтовки лязгали, и ржавым звоном отряхивался пулемет, там голод над лодочками проистирал ладони, освертывал их в кулаки, венчая шипом кастета. Северо текли сермяжные фаланги, и матрос с двумя серегами пьяный и кудрявый, захлебываясь яблочком, сияя авророю на двухоршинной ленте, уже купал свой пыльный броневик в водах солгира, и ему навстречу взбухал изрел везувий потайенный. Уже два дня весь городок давился и котой слухов. Кокаин в цене поднялся очень, Прота и Ярей постыдно окорнал влацы седыя и рясу снял, а многоумный пуло, магнат и столб, уж погрузил багаж и плакал в думе, что каменоломни, гнезда для мирных жителей, патрули слонялись офицерские. На утро гудело все, гудел толпою порт, гудки ревели на заводе, вылазь серена канонерки на проливе, и стреском отлетали в вышину лазуревые радио. Поручик с утра засел в своем адмиралтействе, пеньку пытался нюхать и заклепки рассматривать, но суета вокруг, то зайчиками по стенам велась, то голосами, гулкими и бегом по лестницам и комнатам плясала, то адмиралом в кабинет, влетала, то сыпалась из портсигара на пол тугими папиросками. Поручик почуял вдруг, что некогда ему, что суматоха тарахтит по нем, как мерзлое земля, по крышке гроба. И полон торопливой скулки вдруг помчался к адмиралу мертвецов, в чем дело, что случилось, почему пятнадцать лет, пятнадцать тысяч лет? Стоит адмиралтейство нерушимо, а нынче кто-то где-то, почему-то откуда-то, стук, суета, тревога? Но адмирала не было, у входа сидели вестовые, свалясь и ни один не встал, застыл поручик. Так вот оно что, встать, ослепли, встали, я научу вас, и помчался дальше, но звуковые волны побыстрее поручичь его бега и услышал себе во след он. — Много вас найдется, учителей. — Все понял мертвецов, вдруг бич стальной хлестнул по городку, как сотни однотонных ксилофонов, зазвякали граниты и асфальты затукали, и вдруг, раз и другой, и третий небо лопнуло с надсадой, и время отвердела, мертвецов в свой кабинет влетел, впервые в жизни швырнул портфель, образчики пеньки в чернильницу припрятал, и потея извлёк наган из тесной кабуры. — Сбежались офицеры к адмиралу. — Что делать? — Ждали. Вдруг пропел гнусаво, как будто, эм, произнося французский безносый телефон, и в хрящ ушной короткий выплюнул приказ — прибыть в штаб-коменданта. — Вышли. — Город Лыс, сияют камни, ставни и решётки, испуганным сияет потом лик последнего пробеглого, и в небе все тот же барабанщик за водной чистит, неведомо где беглый дробью. А в штабе — дым, там жгут бумаги, там машинки размножают повеленье, не выходить на улицу, и крабом десятиногим бегают вдоль клавиш подсиненные руки машинисток, там пьют, там жабы красные томатов, в садружестве с селёткой исчезают в горячих ртах, там проволокой ржавой и радужной дриколье обвивают, там бомбы раздают, там подымают на крышу гочкисы, и телефоны без остановки энкают. Паручик под черепашей щит броневика залез и ринулся по переулкам. Два дня метался в поисках врага за ставами весь город рассекая, но враг бесплотен, враг не уловим, всегда он там, и никогда не здесь. Он разражается без толку, вдруг на зойливейшей трескотней, он может осесть воззваниями на заборах, он может ощутиться под ребром хорошеньким осколком, если только не ограждать пустынных улиц с тражей, не сыпать в ночь, завесая огневою, не выезжать всё в новые кварталы броневиками, расплодиться он, и станет везде сущим. Скука, скука, враг отходил, цеплялся за кладбище, за загородный сад, за мол, за бойни, в каменолом не всасываясь, реже кряхтели пушки, смело засвистали средь заводских окраин шампола, а мертвецов и кал от злобы, где же, где же они? И третьим утром рано вдруг налетел своим броневиком на залп. Ответ, ответ, замолкли, ладно, и, разбивая двери из шкафы, через четыре тёплых перепрыгнув, он выволок из поджелезной крыши, остывший пулемёт и связку в лент, расстрелянных из чёпловыжидёнка фамилия Малкин, Малкин, хороша, и вывели, и петлю закрутили, не надо мыло, за ноги повесим. И шесть часов дрожало деревцо, и кровь сбегала из насдрей по векам, полбу, на землю. В сумерке опять подъехал мертвецов, готов, ищава. Ну ладно, и увидели солдаты, как вдруг поручик побежал во двор, и курицу взволнованную вынес, и в небо смехом разевая рот, внимая из ступлённому клахтанью, её и ощепал грудь, спину и крыла, и тоже за ноги повесил, только на шее у нас смешника, субботней ему обед. И возвратился в штаб, свою избывшись куку, и надменно растёгнутыми брюками, зевая, как офицер. На смешек не страшась. Конец с шестой секции и конец книги Георгия Шенгели Раковина. Эта аудиокнига посвящается памяти Сергея Арканникова, познакомившего меня с поэзией Георгия Шенгели. Читал Марк Чульский, Массачусц, Соединённые Штаты Америки.