 Юлий Айхинвальд, село этой русских писателей, выпуск первый, секция 13-я, Баратынский, часть первая. Эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Баратынский известен в русской литературе как поэт мысли. Не то чтобы у него была какая-нибудь одна господствующая идея, которая предавала бы его поэзии и характер глубокой и от того прекрасной односторонности. Правда, как мы увидим дальше, центральным идейным ядром, вокруг которого обволакиваются остальные его поэтические замечания, можно считать постоянную мысль о человеческом счастье и о коренной недоступности его для нас. Но и это не имеет в его книге преимущественной силы, и только входит в тот общий кодекс художественной мудрости, какой представляет собой узборник его стихов. Баратынский вообще притворяет свои ощущения в разум. Он вообще неустанно думает, и как алмазные искры там и здесь вспыхивают в его творчестве красивые мысли, неожиданные об общении людского опыта. От каждого явления мировой жизни вдумчиво берет он его смысл, его умную сердцевину и показывает ее красоту. Не только чувство, в своей силе и страсти, в бесконечном разнообразии своих цветов и оттенков может служить предметом лиризма, но и человеческое размышление о мире тоже вдохновенно облекается в поэтические строфы. Мысль прекрасна, и Баратынский отдал все ей. Но через это не стал рассудочен. Возникла особая лирика мысли, и хотя вся роскошь непосредственных впечатлений, вся пленительная наивность жизни перегорела в этом гераклитовском огне ума, она возродилась к новому бытию – светлое, углубленное, спокойное. Она потеряла значительную долю здешних чувственных примет, но зато дала сознанию ясность неожиданных откровений, радость, понимание, и приобщила его к замыслу Вселенной. В этом отношении, в этом избытке умного, Баратынский похож на геты, и характерно, что именно он посвятил мудрейшему из поэтов мудрые и глубокие стихи. Таково не общее выражение, которое запечатлелось на интеллигентном лице его музы. Эта насыщенность мыслью, отличающая поэзию Баратынского, находится в органической связи с тем, что свою сосредоточенную думу он выражает необыкновенно сжато, гармонически воплощает ее в такое же сосредоточенное слово. Он осознает и ценит эту черту своих тщательно обдуманных речей, более похожих на изречения. Он говорит именно о сжатой поэме. Он хочет, чтобы, как учит Шиллер, просторно было его мысли в строгом кольце нещедрых слов. Только серьезный мыслитель может чувствовать себя привольно в этих словесных теснинах. Только он довольствуется небольшой, но зато изысканной долей внешних знаков. И Баратынский часто одевает свою сконцентрированную идею в какое-нибудь одно соответствующее слово, в какой-нибудь один эпитет, который зато наполнен содержанием до краев, точно художественный, большей частью старинного стиля сосуд. Его роскошные слова, будто спелые колосья, тяжлы от мысли, и если бы их было много, они могли бы заглушить нежный росток поэтичности, но их мало. И этого не случилось. Однако поразительная экономия в трате полновесных слов, доведенная до самых пределов необходимости, вызвала то, что Баратынского не всегда легко понять. Иной раз, не сейчас увидишь, к чему относится его местоимение, где ключ к расстановке слов, не сейчас развяжешь узел его глаголов, который он тоже в интересах сжатости часто употребляет в нежеланном для русского языка страдательном залоге. Сам богатой мыслью Баратынский требует ее и от своего читателя. Только напряженная и пытливая внимания, идущая в самую глубину, не сразу проницаемых строк оценит его стихотворение. Иначе они останутся и действительно остались, как дева юная темны для невнимательного света. Так как слово у него боится пустоты и содержательно все во всех своих изгибах и складках, то оно и приобретает особую выразительность и силу. Под руками Баратынского, под его пристальным взглядом слово оживает в своей внутренней красочности, обнаруживает всю незамеченную прежде глубину своего смысла и звучит во всю полноту своего звука. Поэтому оно поражает нас, точно мы услыхали его впервые или после долгого психологического либо исторического промежутка. Мы как будто и не думали раньше, что оно так красиво и многозначительно, воскрешенное или новое, старомодное или современное, оно во всяком случае раздается как-то свежо, торжественно и серьезно, даже если само по себе оно вполне обыденно. Впрочем, обыденности у Баратынского нет. Читая эти благородные страницы, полные своеобразные аристократической красоты, вы не чувствуете, вы забываете, что почти все человеческие слова потускнели от бесчисленных прикосновений, что они покрылись каким-то налетом, подобно тому лаку, который от тысячи выжделеющих взглядов образовался на обнаженных плечах Эллен из Войны и мира. Всякое слово Баратынским передумано сызного, и потому в нем нет и тени пошлости. Оно имеет свою оригинальную и живую физиономию, оно всегда ново. При этом, свободный в своем широком выборе, Баратынский любовно принял русский словарь во всем его прекрасном изобилии, во всей возможности его сочетаний и энергичных аллитераций, между мужами возмужал, не споры сборы. Но ни разу не угодил он звуку во вред мыслей, и слово у него честна. Оно сроднилось с мыслью и выступает только ради нее и вместе с нею. В то же время стихий его музыкальный, и нередко в них красивое повторение одних и тех же слов, особенно в начале. Быть может Баратынский и сам не рад этой суровой власти, какую приобрела над ним всемогущая мысль. Он сетует, что роковая дума легла на него гробовой насыпью, и удушает его легкий дар. Он знает, что из-за нее не будет ему хмеля на праздники мирском, и с горечью восклицает он. «Все мысль, да мысль», художник бедный слова, «О, жрец ее, тебе забвенье нет». Но Пушкин Нидаром назвал его Гамлетом, и как Гамлет, с черепом в руках, мыслящий наследник разрушения, поэт обречен на то, чтобы думать и быть агосфером своей думы. Нельзя остановиться, надо вечно идти все дальше и дальше, все глубже и глубже, проникая в непроницаемую сущность явлений. Их окрашенная оболочка доступна уже резцу, органу, кисти, и зачувственную грань ее видимости и звучности могут по-баратынскому и не переступать воятель, паэнт, художник. Но поэт, вещатель слова, невольно и необходимо должен быть мыслителем и от живых волнений жизни уносится по ту сторону явного мира. Поэзия обязывает. Поэт глубже, но зато и чувственно беднее своих собратьев по искусствам. Другие музы не так задумчивы, не так бесплотны. Они делают своих жрецов соучастниками земного пира и развертывают перед ними все земное очей-очарование. А поэт лишь в редкие минуты весенней радости, когда его душа с ручьем, ручей и с птичкой, птичка, забвенье мысли пьет и освобождается от своей строгой властительницы. Таким образом Баратынский как бы считает мысль не личной особенностью своего поэтического гения, а родной стихией всех поэтов вообще. Мы знаем, что он только отчасти прав, хотя разум и находит в слове жилище мыслей своего прирожденного истолкователя. Хотя искусство слова, поэзия разумно по преимуществу, она конечно изображает и славит цветную и осязательную сторону жизни и не тяготеет к одному сверхчувственному. Только по отношению к Баратынскому верно то, что страстные чувства и чувственность остались за пределами его творчества. От эмоционального, поскольку оно бурно и пылка, сохранилось почти одно лишь воспоминание. Надо иметь в виду, что его поэзия – это уже не первая, а вторая глава из его душевной книги. Сборник его стихов – это продолжение, и он начался тогда, когда яркая полоса непосредственной жизни уже кончилась. Непоследовательная и многообразная раскрытие духа совершается перед нами в произведениях Баратынского, а дано только спокойствие зрелости, тихая пора завершений. Его томная душа созрела для благоченных размышлений, и страсть больше не взволнует ее. Он возвышается над явлениями, он живет во внутреннем мире и может быть одна только Италия, с башнями левурный зовет его к себе, и хочется ему увидеть поэтические развалены древнего Рима, чтобы этот пышный саркофаг погибших поколений возбудил его гамлетовскую мысль, и опять с черепом в руках он мог обратиться к Риму, к миру, к истории со своими вещами вопросами. Не только перы и пофоские пелигримки не смеют вернуться к поэту, но и вообще уж он не верит увереньям, уж он не верует в любовь и разочарованному чужды все обольщенья прежних дней. Он живет осенью, и уж та зима главу его сребрит, что греет сев для будущего мира. В лицо ему дышит запах уведания. Я посетил тебя, пленительная сень, не в дни веселые живительного мая. Ему к лицу сумрачный пейзаж его излюбленной Финляндии, где дол очей не веселит, гранитной лавой он облит. Не требуйте от него притворной пылкости, он сердце своего не скроет, хлад печальный. Женщина потеряла над ним свое былое обаяние. Он стал поэтом уже после разлуки. Страстную любовь он только вспоминает. Ему страшна теперь краса черноокая, он любит красавицу с очами лазурными. Если женщина, подобно Луне, не влечет его отдольней жизни, если при ней душа не исполняется священной тишиной, то он даже питает к ней легкое пренебрежение или насмешку, тем более что она не принадлежит к числу тех избранных, которым понятен язык поэтов и богов. Если бы женщина вдохновила его, он все равно не удостоил бы ее, не стал бы читать ей своих стихов, ей уже вдохновенных. Подобный в этом пчеле, которое со цветом не делит меду своего. Но не женщина вдохновляет его. Он разорвал обычный союз любви и вдохновения. Это поэзия без женщины. Впрочем, это поэзия жены, сестры. С ними хотел бы он жить. Случится ль ведра или нинастья на перепутии бытия. Им посвящает он нежные и задушевные строки, например такие. Я твой, родимая Дуброва, но от насильственных судьбин молить хранительного крова к тебе пришел я не один. Привел под сень твою святую я соучастницу в мольбах. Мою супругу, молодую, с молоденцем тихим на руках. Пускай, пускай в глуши смиренной, с ней милой, быт мой утоя, других урочащей вселенной не буду помнить бытия. В этой мирной пристани, где руки пожатье, заменила Баратынскому поцелуй прекрасных уст, где его окружают друзья и Дельвиг, его добрый, милый Дельвиг, где из эмоций выбраны только спокойные. Счастлив ли наш поэт и мыслитель? Он часто восхваляет отдых, спасительный холод бездейственной души, отрадная безстрастья. Он стоит вдали от большой дороги жизни и скромно кланяется прохожим. Сам он никуда не идет, он устал, и от того покой, которому он теперь предается, не есть ли его счастье? С присущей ему откровенностью и умной трезвостью он не раз говорит о своем примирении, о своей тишине, о том, что он выбрал безнадежность и покой. И эта холодная усталость, не разрешающаяся катастрофой, не влекущая к самоубийству, производила бы отрицательное впечатление, если бы ей не сопутствовала энергия идущей мысли. И кроме того, отдых похожий на счастье, сладкое усыпление, хладной мудрости, высокая возможность. Все это на самом деле представляет с собой затаянное, мучительное несчастье, и нередко Братинский просыпается от своего душевного сна, от своей внутренней осени, и тогда слышны те гористные звуки отчаяния, которые создали ему славу пессимиста. Братинский слишком уме он для того, чтобы поверить, будто человек может утихнуть в мертвой зыби покоя. Он знает, что закон мира — волненье, и он говорит об этом художественными словами. Нам, из валеньем Зевеса, брошенным в мир коловратный, жизнь для волненья дана, жизнь и волненье одно. Мира невежда, младенец, как будто закон его чуя, первым стремлением качать, нудит свою колыбель. Затем проходят волнующиеся годы, и наступает о мертвении. Страстная одержимая душа вдруг останавливается и умолкает призывный гул ее водопада, участь которой в большей или меньшей степени подвержена каждое человеческое существо. Оно смертно не потому что его настигает смерть, а потому что оно медленно умирает еще при жизни. «На что вы, дни, едольный мир явления свои не изменить? Все ведомы и только повторенья грядущие сулит. Недаром ты и металась, и кипела, развитие им спеша. Свой подвиг ты свершила прежде тела, безумная душа. И тесный круг под лунных впечатлений, сомкнувшая давно под веянием возвратных сновидений, ты дремлишь. А оно бессмысленно глядит, как утро встанет, без нужды ночь с меня. Как в мрак ночной бесплодный вечер канит. Венец пустого дня. Это отзвук из ненаписанной книги Баратынского. Это первая, недошедшая до нас глава его поэзии. Неодновременность, непараллельность в развитии души и тела, досрочность переживаний, то, что отравила жизнь и поэзию Лермонтову. Это очевидно в доисторический, так сказать, период Баратынского ложилось гнетом и на него. Его прошлое было стремительное движение, которое теперь уже застыло, оцепенело, говоря его собственными словами, так ярый ток, оледенев, над бездной висит, утратив прежний грозный рев, храня движения вид. Он спешил, он жадно пил жизненные впечатления не созревшими устами, и вот теперь не постигает он души употребления. И она безвременно иссякла, опустошилась, и тело ненужной и сиротливой тенью влочица без нее. При таких условиях, при этом нравственном автоматизме, разве достижемо счастье? Его и нет под слоем того унылого спокойствия, которым дышат иные страницы Баратынского. Несмотря на свою резигнацию, он несчастен, и он не может отрешиться от своей печали. Но Баратынский глубоко показал всю внутреннюю недоступность счастья не только для себя лично, но и для всех людей вообще, и в то же время засвидетельствовал неодолимость тоски по счастью. Желанье счастья в меня вложили боги. При этом знаменательно, что в отличие от многих певцов с земной скорби, он разрушительным началом, блаженство прямого, считал не эмоциональные человеческие страдания, не сердечные боли, не смерть. Ему, конечно, было жаль земного поселенца, с его повседневной заботой и печалью. Но более исполненной мысли, чем за душевности, он источник нашего несчастья философски видел в самой духовной конституции человека, в его положении, среди необъятного мира. Именно это, фатальная непреспособленность к счастью, наряду с немолчным желанием его, составляет, как мы уже сказали, центральную мысль в поэзии Баратынского. Он не понимает мира без человека, человеческой радости, и первый рассматривает в связи с последним. Вселенная, как поприще для людей, составляет предмет его исключительной думы, и поэтому для него важна проблема счастья. И вот человек для него по самому происхождению и по существу своему является обреченным намуку вечного противоречия. Дети Прометея, чадасветоттатства, мы осуждены питаться болезненной жизнью, любить или леять недуг бытия, и смерть и отродной страшиться. Мы осуждены быть несчастными, и в то же время Прометеева искра не может погаснуть в нас, и все разгораясь она говорит нам о небесной Родине, о небесном счастье, и вечные тонталы мы алчим и не насыщаемся. Быть может еще тяжелее другая антеномия, другая исконная трагедия, которая называется Прикованный Прометей. Свобода, пригвожденная к скале, крылья связанные, дух плененный, таково зрелище, которое для забавы приуготовили себе жестокие и насмешливые боги. Они не могут простить нам похищенного огня, и не окончается наша тяжба с ними. Есть гнетущие противоречие между прикрепленностью, оседлостью человека и высоким парением его духа. Конечный и утомляемый, смертный и слабый. Человек находится в крепостной зависимости от своей скалы. Она есть у каждого, от своего места, от своей предназначенной доли, и это мешает его идеальной подвижности. И это создает в нем безнадежную борьбу между природой и свободой, между судьбой и сердцем, и опять таким образом восстает перед нами грандиозная в своем несчастье и в своем подвиге фигура скованого Прометея, чья страдальческая тень всегда поднимается за лучшими и наиболее характерными стихотворениями Баратынского. Тягостно для нас это жизнь, в сердце бьющая могучую волною и в гране узкие втесненная судьбой. Что ж, покориться гранем, усмирить волну? Да, Баратынский как будто советует это, но совет его дышит горькой неуверенностью. К чему невольнику мечтания свободы? Взгляни безропотнотикутричные воды в указанных бригах. По склону их русла ель величавая стоит, где возросла невластная сойти. Небесные светила назначенным путем, неведомое сила влечет. Бродячий ветер неволен и закон, его летучему дыханию положен. Уделу своему и мы покорны будем. Мятежные мечты смирим или позабудем. Но человек не только физически прикован к своей человеческой слабости. Какие бы горды и светлые горизонты не раскрывались его духу, все же он сир и мал для мира, в которой брошено искорка его души. Мир и по своей внешней, и по своей внутренней величине, и по своим размерам, и по своей тайне, неизмеримо больше его. И человек воплощает с собой у то новое противоречие, что его подавляет его собственное жилище, Вселенная. Он оказывается в мироздании каким-то недоноском. Крылатый вздох, он носится между землей и небом одинаково страшными для него, и Вселенная его ужасает. Тягость, роскошь мне твоя, втягость твой простор о вечность. Роковая скоротечность, он отбывает без бытия из этого мира, где так пугливо вздрагивал и от космических бурь, и от драматизма человеческого. Смутно слышу я порой, клич врождующих народов, поселян безпечных, вой подгрозой их переходов, гром войны и крик страстей, плач недужного молоденца. Так божественная пламя, лучшее достояние человека в то же время тяготит его, и на минуту незринутой в вечность, сам причастный к ней в своей душе, он мучится ею, но и жаждет ее, борется из-за нее с богами и терзает его это роковое противоречие. Для мира великого и вечного он еще не дозрел. А пока человеческий недоносок робко живет на земле, он неминуемо подпадает в фатальной силе несчастья. И в поразительно красивых, непередаваемых, строфах своей осени, Баратинский описал, что приносит этот вечер года человеку, аратаю жизненного поля. Какую жатву собирает он в зерных дум? Ты так жили, как земледел, богат, и ты, как он, с надеждой сеял, и ты, как он, о дальнем дне наград, сны позлащенные лелеял. Любуйся же, гордись, восставшим им, считай твои приобретения, увы, к мечтам, страстям, трудам, мирским, тобой скопленные призрения, язвительный, неотразимый стыд души твоей обманов и обид. Твой день взошел, и для тебя ясна, вся дерзость юных легковерий, испытана табою глубина людских безумств и лицемерий. Ты некогда всех увлечений, друг, сочувствий, пламенный искатель, блестательных туманов, царь, и вдруг, бесплодных дебрий, созерцатель, один стаской, который смертный стон едва твоей гордыней задушен. Но если бы не годование крик, но если бы вопль таски великой из глубины сердечные возник, вполне торжественной и дикой, костями бы среди своих забав, содроглась ветряная младость, играющий младенец, зарыдав игрушку б выронил, и радость покинула б чело его навек, и заживо в нем умер человек. Завишь теперь на праздник, честный мир, спеши, хозяин тороватый, проси, сажай гостей своих запир, затейливый, замысловатый. Что лакомство пророчит он у тех, каким разнообразьем брашен, блестает он, но вкус один во всех, и как могило людям страшен. Садись один, и тризну соверши, по радостям земным твоей души. Продолжение следует. Конец 13 секции. Юлий Айхенвайт, силуэты русских писателей, выпуск первый. Секция 14-я. Баратынский. Окончание. Эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Садись один. Араты и жизненного поля не сойдутся на общую панихиду по своим идеалам. Каждый останется в тишине своего внутреннего мира и сохранит про себя лучший жизни клад, дар, опыта, мертвящий душу, хлад. Быть может нам стыдно и горько передавать друг другу плоды своего жизненного урожая, и гордость мешает нам сознаться в своей бедности. Но если бы даже мы решились на это, кто нас послушает и пожалеет, кто поверит нам? Опыт не передаваем. Каждый начинает с изнова, и каждый остается один. Баратынский живо чувствует эту обиду конечного одиночества в особенности поражающую тех чей голос земное перешел. Человеческая толпа встрепенется от пошлого глаза, вещателя общих дум. Но то, что в мире есть великого и редкого, проходит незамеченно для погруженных в постороннюю суету, немногие услышат падение звезды, немногие заметят рождение новой. Пускай, приняв неправильный полет, и вспять стези не обретая, звезда небес в бездонность утечет, пусть заменит ее другая. Неявствует земле ущерб одной, не поражает уха мира падение ее далекий вой, равно как в высотах эфира ее сестры, наврожденный свет. И небесам восторженный привет. Но все равно горел ли человеческая душа небесной звездой, была ли она тусклым огоньком земли, она все равно погаснет. И за осенью вечером года наступит его белая снежная ночь. Придет зима. Под снегом старости однообразно скроется все, и вот наконец опустится ночь наутомленные человеческие вежды. Темная, беззвездная последняя ночь, и за нее уже не наступит утро, по крайней мере утро земное. Но будет ли где-нибудь рассвет и для нее? Узнает ли и свою зорю глубокая ночь смерти? Как известно, Братинский воспел этой смерти Гимн, оправдал ее. Это не значит, чтобы она его не волновала. Правда, он говорит, что не страшится на Васелья, и просто заявляет. Бежит неверное здоровье, и каждый день готовлю сия свершить последние условия, закон последней бытия. Но вскоре мнимая решимость позабыта и томной слабости душа его открыта, и он хотел бы найти услужливый предлог жить и бедствовать. И когда под липою сидят любовники и любуются зеленой красою лето, они смущены в своих сердцах, налетевшей мыслью о неизбежной смерти. Ужасно думать, что сегодня, возлюбленный с пламеным чувством сжимает руковозлюбленный, понимает ее нежный взор, узнает ее сладкий голос. А завтра, или сей же час, он будет незрячим, немым и холодным, и луч дневной напрасно ударит его в мертвые, не отвечающие глаза. Баратынский понимает, как это страшные нелепо, когда человеческие глаза, предназначенные для того, чтобы видеть солнце, остаются к солнцу равнодушны и не принимают его играющих лучей. Зачем же и восходит оно, когда его извечная соперница смерть тушит людские взоры? И Баратынскому грезится потрясающая картина одрехлевшей вселенной, когда последняя смерть сметет с лица земли остатки человеческих семей, наступит голубокая тишина, державная природа облачится в дикую парфиру древних лет, и природа будет пусто, и мир будет ненаселен, и опять взойдет солнце над этой безгласной, бездной, над этой неживленной пустыней, но его никто не увидит, и ему никто не скажет привета. Зачем же и восходить солнцу, когда его не могут видеть родные ему человеческие глаза? И все-таки Баратынский покидает свою обычную антропоцентрическую точку зрения и славит смерть как разрешение всех загадок, как разрешение всех цепей. Она для него благодатное укращение, желанная тишина. Она своим прохладным дуновеньем смиряет буйство бытия и сохраняет мир в равновесии. Жизнь не должен быть положен известный предел, иначе Вселенная погибла бы от избытка ее. Смерть, которая ставит границей урагану, растению, океану, вносит меру и в мир человеческий, утешает гнев и любострастие, и в недружной судьбе людей осуществляет конечное равенство его небытия. Смерть устрояет жизнь. Так берет он у смерти то, что есть в ней справедливого, и ничего не говорит о той разладице, какую она несет с собой в мир человеческий. Смерть должна останавливать безмерное нарастание жизни. Она с биологической необходимостью очищает место для новых поколений, но ведь с ней упогибают и все видимые проявления жизни душевной. С ней убывает и меркнет психическое, для которого места не надо, и которое даже в своих страстных формах лучше холодной мертвенности. И все же Баратынский берет ее под свою защиту. Объясняется это тем, что при всем глубоком сознании мировых противоречий, которые разрывают недоумевающие сердце человека, Баратынский желал бы найти добрый смысл в общем строе жизни, и он часто говорит об оправдании Творца. Теодиция занимает его. Но именно в этом вопросе, поскольку он находит себе поэтическое отражение, сказывается неопределенность и слабость нашего мыслителя. Истины, как это видно и из его знаменитого стихотворения, он не хочет. Он боится ее светильника, погребального для радостей земных. Или, по крайней мере, в характерном человеческом трепете он отсрочивает ее безрадостный приход до самой поры своего заката, поры невольного отречения, когда придется забыть все, что мило. По отношению к истине Баратынский остается все тем же робким недоноском, и он не смеет вместить ее. Он не отказывает божеству в своем доверии, но и молитва его бледна. У него не достает гения и пафоса ни для проклятия, ни для благословения. Он не знает. И не видно, чтобы это незнание, это сомнение, терзало его. В стихотворении на смерть Геоте он спокойно говорит о двух возможностях. Или творец ограничил жизнью земною, летучий наш век? Или загробная жизнь нам дана? Вопрос о том, наследует ли человек, несрочную весну, без смертия, остается открытым. Баратынский вдохновенные строки посвящает великому гимну, в котором примеряют саметежные звуки бытия. Ему дорог превыспренний строй космических арф, который надо понять, в который надо верить, для того, чтобы с признательным смирением пасть ниц перед промыслом оправданным. Человек весь подвластен страданию, но как новый ахилл он пятой своей не вредим, если ею на живую веру стал? И тем не менее, для того, чтобы верить Баратынскому нужно уверять себя. Она в отрывке, успокаивает себя и этим выдает свое беспокойство. Есть бытие из-за могилы, нам обещал его творец. Спокойны будем, нет сомнения. Ах, как любить без этой веры! Он поддерживает, ободряет ее, как дети в темноте поощряют друг друга. Он не допускает в божественной силе лукавства. Он защищает правдивость Бога, декартовскую вераситес деи. Так всемогущий. Без нее? Веры. Нас искушал бы выше меры. Так есть другое бытие. Ужели некогда погубит во мне он то, что мыслит, любит, чем он созданье довершил, в чем с горделивым наслаждением мир повторил он отражением и сам себя изобразил? Ужели творческая сила, лукавым светом бытия мне ужас гроба озарила. И только? Нет, не верю я. Как нетерпящее смешенье в слепых стихиях вещества на хавоснравственной воззренья не бросить мудрость божества? Нет, мы в юдоле испытания, и есть обитель воздаяния, там за могильным рубежом сияет день незаходимый, и оправдается незримый пред нашим сердцем и умом. Она в отрывке. По своей природе более консервативная и боязливая встревожена этой защитой божества. Она считает слова своего возлюбленного мятежными и спрашивает, «ужели нужны для убежденных убеждения?» Она не хочет рассуждать. Примудрость вышнего творца не нам исследовать и мерить. В смиренье сердца надо верить, и терпеливо ждать конца. Убежденному действительно не нужны убеждения, и терпеливому не трудно ждать. Но в том-то и дело, что Баратынский по существу не убежден, и нет терпелив. Он знает, что нет на земле ничтожного мгновенья. Но все-таки медленный ход мгновений не тешет его. Он стремится возмутить природы чин. С безумным ожиданием вслушивается в мятежный рев водопада, и не хочет в покое раболепном ждать своей кончины от медленной отравы бытия. Не подчинишь одним законам ты и света шум, и тишину кладбища. Он оплакивает присущий всему человеческому закон уничтожения. Но вместе с тем разрушительности времен противопоставляет то, что человек вечен для себя, что мгновенье ему принадлежит. Как он принадлежит мгновенью? Так он колеблется между смирением и протестом, между верой и отрицанием. Но это колебание в соответствии общему характеру его творчества не горит само и не ржет вас. У Баратынского нет мученичества веры, нет и мученичества без верия. Именно это и не сделало его великим. Духовный центр его жизни коренится не в религии, хотя Баратынский и понимает всю жгучесть ее проблем. Баратынский живет эстетикой. Правда, иногда ради неприхотливой лени, ради любезного ему союза с бездействием, он остывает и к гармонии стиха. Но кто раз услышал в себе прекрасные созвучия? Кто однажды тешился золотой игрой стихов? Тот никогда уже не перестанет слышать и слагать их в глубине своей души. В песнях Муз Баратынский нашел себе отраду смысл мира. От тех волнений его внутренней жизни, которые остались за порогом его поэтического дома, он сохранил в душе идеал прекрасных соразмерностей, который и спасал его в дне безграничных увлечений, в дне необузданных страстей. Поэзия является его этикой. Поэзия спасает его и учит его бескорыстию, потому что в искусстве находит он возмездие искусства. Болящий дух врачует песнопенье. Гармония таинственная власть тяжелая искупит заблуждение и укратит бунтующую страсть. Душа певца, согласно излетая, разрешена от всех своих скорбей. И чистоту поэзия святая и мир отдаст причастнице своей. Но этого мало. Поэзия красота не только радует его лирными струнами, не только умиротворяет его дух, она ручается ему за смысл и строй мира за то, что мир есть именно космос, гармония и порядок. Глубоко проникая в сущность поэзии Баратынский захотел жизни даровать согласие лиры. Идеал прекрасных соразмерностей, золотая мера вещей и сферы внутренних впечатлений переносятся на всю Вселенную. И, на первый взгляд, хаотическая Вселенная от звуков Лиры, той самой, какую некогда держал Орфей, начинает сама слагаться в прекрасную соразмерность. Разве могут борьба противоречия, разлад, лежать в необходимой основе такого мироздания, где живет поэзия. Баратынский понимает, что в самой рифме есть нечтомистическое и утешительное. Может ли не быть сокровенной гармонии в таком мире, где, возможно, рифма? Согласная, радостная встреча звуков, мелодичный звон с дружившихся слов, которые за минуту были далеки одно от другого и внезапно сблизились вдохновенной силой, открывшей в них затаянную от века симпатию. Разве это не говорит, что мир есть мера? Покуда в мире звучит рифма? Можно довериться ему, ибо рифма — внешний знак глубокой музыкальности бытия. И кто владеет ею, кому она отзывается, назов в стревоженной души, тот чувствует, что он прав, что он сказал нечто важное и вечное. Рифма, звучащая проявления и доказательства истины. Греческому поету или римскому оратору толпа оказывала поддержку своим сочувствием, своим рукоплесканием. Но поэта современности кто одобрит, кто восхвалит? Но нашей мысли торжищ нет. Но нашей мысли нет форума. Между нас не ведает поэт, высок полет его или нет. Великоль творческая дума. Сам судья и подсудимый, скажи, твой беспокойный жар, смешной недуг или высший дар, реши вопрос неразрешимый. Среди безжизненного сна, средь гробового хлада света, Своей ласкою поэта ты рифма радуешь одна. Подобно голубю Ковчега, одна ему с родного брига Живую ветвь приносишь ты, одна с божественным порывом миришь его твоим отзывом и признаешь его мечты. Так понимает баратынский поэзию и ее легкокрылую вестницу рифму. Только они дают значение и красоту его жизни. Оттого и было ему жутко видеть, что жизнь окружающая, беднеет поэзией, что ребяческие сны последней исчезают при свете просвещения спугнутые общей мечтой, которая час от часу насущным и полезным отчетливей безстыдней занята. Природа, обиженная тем, что человек в свете своих изысканий стал пытать ее горнилом весами и мерой, закрыла свои вещи и уста и молчит, и больше не кажется своих примет. Мир стал прозаичен и трагично в нем судьба последнего поэта, который среди рассудочных поет о страсти, о чувстве, о вере. Над ним смеются, он от смеющихся хочет уйти в безлюдный край, но проза расстелила людей повсюду, и свет уж праздного вертепа не являет, и на земле уединения нет. Непраздная, промышленная земля не может быть убежищем поэта, и он уходит к морю. Оно имеет то разительное отличие от земли, что не изменило своего лица с первого дня творения и не покорившееся человеку, и мнеопошленная сохранила свою первозданную космическую картину. Ровесники земли, если бы воскресли, не узнали бы ее, изменившейся от человеческих перестроек, а море все тоже. Человеку непокорно море синее одно, и свободно, и просторно, и приветливо оно, и лица не изменила с дня, в которой Аполлон поднял вечное светило в первый раз на небосклон. Поет пришел к морю, в котором некогда Сафо погребла жар своей отверженной любви, и в этом же море погребает эпитомец Аполлона свой отверженный бесполезный дар. И быть может потому, если звуки земли привычны для человеческого слуха, то голос моря приводит человека в смущение, и от шумных вод отходит он стаскующей душой. Сам Баратынский, страстно любивший море, с детства влекал ламиня сердца тревога в область свободную влажного Бога. Баратынский, участь последнего поэта, разделил в том смысле, что и он ушел с людского торжаща в уединении, и его мало знают. Он на знакомство и не напрашивается, и кто хочет его понять, должен прийти к нему сам. Уединенность его исключительно, она больше уединенности других поэтов именно потому, что мысль вообще уединяет. Даже Пушкин бесплодно звал его с поклоном. Но посреди печальных скал, отвыкнув сердцем от похвал один под финским небосклоном, он бродит, и душа его не слышит горе моего. И все-таки от жизни пестрой и блещущей, от ее беспокойного и резкого полудня, хочется иногда уйти к этому печальнику и мудрецу в прохладу и сумрак его поэтического леса, чтобы в тишине навеваемой думы слушать там величавая эха прекрасную рифму его стихов. Ибо то, что он сказал, и в особенности то, как он сказал, входит в историю русской литературы страницей небольшой, но никем неповторенной и едва ли повторяемой. От присутствия Баратынского в нашей словесности стало как-то умнее, чище и серьезнее. И без него русская поэзия была бы скуднее мыслью и много потеряла бы в благородной звучности. Конец головы Баратынский. Конец 14 секции. Юлий Айхинвальт. Силуэты русских писателей. Выпуск первый. Секция 15 тютьчев. Эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Ключ к поэзии тютьчево дал Владимир Сергеевич Соловьев и говорить о ней после знаменитого русского философа можно только исходя из его основной идеи. Соловьев сказал, что никто, глубже тютьчево, не захватывал таинственные основы, темного корня бытия. Он был поэт Хаоса. И в этом вы убеждаетесь с первых же его стихотворений. Тютьчев слышал и видел в природе и в душе ни одну только божественную организацию, стройный космос. Он чуял в них хаотическое волнение, метеж, вечный беспорядок. Еще не умолкла та борьба стихий, которая некогда, на зареме раздания, не успокоенное божьим велением потрясало вселенную. Мир еще не кончен, не готов. Быть может в том и заключаются его смысл и тайна, что он никогда и не будет закончен. Он не может забыть титонических революций своего прошлого. И море, и небо, и суша постоянно грозят снова ввергнутся в одну бесформенную и безобразную массу, в овидеевскую Рудис Индегестаке Молес. Не надо верить спокойной тишине и благообразности мира. Под этой мирной пеленою, под зеленой тканью приветливых лужаек, Хаос шевелится. Вы идете по равнению жизни, и вы не знаете часто, где своим движением разбудите притаившиеся чудовища Хаоса. В глубоких недрах Земли совершается какая-то вулканическая работа подземных сил, и когда они в диком торжестве произвола вырываются наружу, тогда сотрясаются человеческие города и человеческие души. Проникающие бытие, глухая трагедия и борьба негармонизованных возможностей особенно сильно ощущаются всякий раз, когда уходит солнце, когда опускается темная ночь. Филины и совы чувствуют себя хорошо под ее черной защитой, но человеческие глаза предназначены для солнца и не приспособлены к ночи, и мы совсем не должны были бы знать ее мрака. С заката солнца и до восхода его мы, робкие дети мира должны бы погружаться в сон, горе не спящим, горе разбуженным, горе познавшим ночь. Ибо нет необходимости в том, чтобы мы знали ее, чтобы мы подслушали тайную беседу ее демонов-глухонемых, которые назначено происходить в отсутствии нашего сознания. Это не обязательно, это для космических властелинов случайность, что мы узнали ночь. Мы нескромно и светотатственно зажгли свои искусственные огни, и бледный свет их еще более оттенил ее безнадежную темноту, ночь не касается нас, и оттого матовый блеск ее Луны производит на нас, ее непрошенных саглядатоев, впечатление чего-то холодного и чуждого, и оттого Луна не только не освещает нам загадок жизни, но и предает им еще большую таинственность, облекает их в нереальные одежды приведений. Недаром Луна окажется для нас миром отжившим, и это так подходит к ней, чтобы именно в ее лучах дремал почивший Рим, безлюдно величавый, чтобы именно с нею сроднился его вечный прах. Рожденная в прошлом, древняя, как Рим, древнее его ночь не касается нас. И все-таки мы познали ее. Рожденные от солнца, от прометеева огня мы стали блуждать между солнцем и тьмой, между днем и ночью, и ночь испугала нас. Тютчев, глубже всех познавший ее, объяснил нам, почему страшна для нас ночь. В своих гениальных стихотворениях он раскрыл, что день, друг человека, исцеляющий его больную душу, этот благодатный день, ничто иное как блестательное, золототканное покрывало, участвиво накинутое богами над бездною мира. Ночью, когда наши глаза должны бы смыкаться, мировая пенелопа распускает дневной ковер, сияющую ткань его порчи. И бездна нам обнажена с своими страхами и мглами, и нет преград межей и нами. Вот отчего нам ночь страшна. Святая ночь на небосколон взошла, и день отрадный, день любезный, как золотой ковер она свела, ковер накинутый над бездной, и как виденье внешний мир ушел, и человек, как сирота бездомный, стоит теперь и немощен, и гол лицом к лицу, пред этой бездной темной. Ночь не только испугала, но и умудрила нас, бодрствующих в неурочные часы, свидетелей неосвященной стихии. Мы не разгадали тайны, но узнали, что тайна есть, и мы постигли, что ночь, с ее недоумениями и кошмарами, первее, старше дня. Полночь говорит уницше, что мир глубок и глубже, чем это думал день. Ночь раскрыла перед нами глубину мира и души. Жизнь для нас более понятна и объяснима не тогда, когда светит благословенное солнце. Подождем, чтобы кончился день обманчивый в своих светлых утешениях, и ночью мы узнаем правду. Тогда все яркое, живое, дневное, подчудится давно минувшим сном, день превратится в сновидение и ночь в реальность. Мир не тих, не мирен, он по существу своему трагичен, и лучше всего можно познать его в минуты роковые, в те чрезвычайные моменты, когда поднимается древний хаос. Когда мир и море спокойны, вы не узнаете их. Пусть разразится на дне мехаотическая буря, и тогда они выдадут свои тайны. Вот почему в глазах тюдчего, счастлив, кто посетился и мир в его минуты роковые, его призвали все благие, как собеседника на пир. Он их высоких зрелищ, зритель, он в их совет допущен был, и заживо, как небожитель из чаши их бессмертие пил. Истинный мир — это мир, как он выглядит в поздние часы, когда умолкают людские движения и речи, и в наступившей тишине, в безлюдии и ночном явственно слышит сживой язык природы. Днем его нельзя услыхать, потому что мы заглушаем его своими разговорами. Но вот наступает всемирное молчание, и слово принадлежит Вселенной. Раздается безумное сетывание ночного ветра, и оно твердит нам о непонятной муке и взрывает в нашем сердце неистовые звуки. Ночное небо у грюма завалакивается со всех сторон, и словно тяжкие ресницы разверзаются порою, и сквозь беглые зорницы вспыхивают над землей чьи-то грозные зеницы. Тогда все обнажено, и воочию предстает нам сама космическая душа. И в оный час явлений и чудес, живая колесницами раздания, открыто катится в светилищи небес. Между закатом одного дня и утром другого есть какой-то темный провал — черная бездна ночи. И вот тут чего кажется, что в этот промежуток раздается чудный еженочный гул. Откуда он, сей гул непостижимый, иль смертных дум, освобожденных сном, мир бестелесный, слышный, но незримый, теперь роится в хаосе ночном? В самом деле, куда деваются человеческие дневные думы? И не прав ли, тючев, что он их объективирует и слышит их ночную жизнь? Мир шумит от них, мир полон мыслью, и изволнения этих реющих дум рождаются новые, высокие откровенья. И для самого тючева стихи слагались из этого еженочного гула, в которой он так проникновенно вслушивался. Но те же мысли, отслужив свою денную службу и покинув нас ночью, когда они возвращаются на родное лона мира, сплетаются в прихотливые узоры сонных грез, и в этом виде опять прилетают к нам, и так между сновидениями и думами, которые наполняют вселенную, протекает наша жизнь. Кругом нас сны и трудно провести границу между сновидением и реальностью, об этом изумительно говорит тючев. Как океан объемлет шар земной, земная жизнь кругом объята с нами, настанет ночь, извучными волнами стихия бьет оберег свой. То глаз ее, он нудит нас и просит, уж в пристане волшебный ожил челн, прилив растет и быстро нас уносит в неизмеримость темных волн. Небесный свод, горящий славы, звездный, таинственно плывет из глубины, и мы плывем пылающую бездной со всех сторон окружены. В томительные часы физической и душевной бессоннице мы слышим часов однообразный бой, томительную ночи, повесть, язык для всех равно чужой и внятный каждому, как совесть. Эти глухие времени стинания, отзвук ужаса, хаоса, и в последнем узнали мы нечто свое, нечто родное и роковое, поэтому человек и проникнут странной тревогой, и часто среди красоты отдыхающей вселенной слышит он страшные песни про древний хаос, про родимый и жадный мир, души ночной, внимает повести любимый. Прошлый хаос не прошел, он только дремлет, и есть для нас нечто жуткопленительное и зовущее в том, чтобы слиться с его беспредельностью, разбудить его мрачные силы. Темные призраки ночи нашли мы и в собственной душе. Мы почуяли в себе демонов. Чуждая, неразгаданная, ночная, оказалось самым близким для нас. Мы постигли хаос в самих себе, и должны были ужаснуться своей душевной ночи. Познавший ночь Тютчев увидел ее безумие, ее божий гнев. И в стихотворении Мальария он говорит, что даже любит сие незримо во всем разлитое, таинственное зло, в цветах, в источнике прозрачном как стекло, и в радужных лучах, и в самом небе Рима, все та же высокая безоблачная твердь. Все так же грудь твоя легко и сладко дышит, все тот же теплый ветер вверхи деревь колышит, все тот же запах роз. И это все есть смерть. Смерть в запахе роз, в теплом ветре, колышущем деревья, зло облагоуханное, вот зерно хаоса, спрятанное в прекрасную и чарующую оболочку. Тютчев проникает у нее. От того ночная трагическая стихия, жизнь злая, открылась ему именно в том, что как будто составляет самое лучезарное и благодатное, самое дневное и доброе в мире. Хаос увидел он в любви, то есть в глубине и красоте, в основе человеческого духа. Любовь не только союз души с душой, родной, она и роковое их слияние, их поединок роковой. В самой любви таится уже будущая врожда, разлука или измена, смерть или утомление. Матери нежней лелеял он тебя, свою возлюбленную. И сладок и тих был твой сон, но, если бы тогда тебе приснилось, что будущность для вас обоих берегла, как уязвленная ты б с воплем пробудилась, ильф сон инои бы перешла. Девушка любила, но потом она сидела на полу, и груду писем разбирала, и как остывшую залу брала их в руки и бросала, брала знакомые листы, и чудно так на них глядела, как души смотрят с высоты на имя брошенное тело. Есть кровный, не случайный союз между любовью и самоубийством. Они обворожают нас своей неразрешимой тайной и ужасной своим обаянием. Но с любовью родственно не одно только самоубийство. Есть связь между нею и убийством вообще, и тючью глубоко чувствовал эту смерть в самой любви, этот разлад в самом единении. Мы фатально обречены на то, чтобы любить убийственно. Мы убиваем то, что любим. В нашем любовном прикосновении таицы гибель, и она поражает как раз то сердце, которое нашему сердцу всего милей. В страстных объятиях человека отцветает любимое, и слышит оно первое приближение конца. Рождаются дети, которые тоже будут любить и убивать, которые тоже будут любимы и будут убиты. И каждый скажет своей любви, своему цветку. Мой бедный, бледный цвет, тебе уж возрожденье нет, не расцветёшь. Ты сорван был моей рукой, с каким блаженством и тоской, то знает Бог. Разрушающая человеческая любовь, главное проявление нашей внутренней ночи, нашего духовного хаоса. И в этом её убийственном свойстве мы воспринимаем отзву к тому, что мир, хотя и создан любовью, но правится не её одной. На жизненный пир явилась и незванная эрида. И она мстит за то, что её не позвали. Греческий философ признавал именно две мироправящие силы любовь и ненависть. И в своей отравленной любви мы в самом деле ощущаем, что их две. Но характерно для тючьего, что познав ночное, хаотическое, мрачное, так далеко проникнув в тёмную обитель корней и подслушав злое соглашение демонов, он сам остался всё-таки лучезарен и чист. Ночь не объяла его. В этом заключается его своя образие, и в этом представляет он знаменательный контраст Достоевскому, который тоже сердцем своим жил ночью и видел лицом к лицу её тревогие тайны. Достоевский из своей кромешной ночи вышел тёмный. Тючьего ночь оставила светлым. Вся жизнь его прошла под кротким, благостным влиянием Жуковского. И кроткой была его поэзия, хотя и соприкоснувшаяся демоническому началу жизни. Его целомудренная лирика сохранилась нежной и доверчивой, и он мог бы к собственной музе отнести те слова, которые он высказал о графине Растопчиной. И страстно песня её звучала, пленяя души и сердца. Она битховина играла. И доиграла до конца. Счастье, которое достается немногим, доиграть битховина до конца, выпало вполне на долю Тючьего, и он навсегда удержал для своей лиры музыкально чистый звук. Он стройно жил, он стройно пел. Может быть, это объясняется тем, что Тючьев своей ночью не болел. Она только опахнула его черными крыльями, но она не проникла в него как драма, как отчаяние. Вероятно, душевная организация Тючьего не была благоприятна для того, чтобы в ней прочно гнездилась трагедия хаоса и тьмы. И потому, хотя он знал зловещую сторону любви, но сам он любил нежно, рыцарский, и в самой страсти глубокой и серьезной сохранял он то благородство и умеление, которое вообще свойственны его поэзии. Говоря о женщине, он находит слова изыска на прекрасные, комплименты чарующие. Он вспоминает воздушный шелк ее кудрей, или этот длинный тонкий волос, едоводоступный пальцем фей, или же он находит слова ласковые и трогательные, какие расточает и на свою дочь, на свое родимое дитя. Свидетель и провидец ночи, поэд хаоса, Тючьев в то же время страстно любил космос в его ласкающих лазоревых проявлениях, его пленяла и дильнее мира весна. Раскошный генуи залив, южное солнце, под лучами которого он заслушивался пение, великих средиземных волн, его поэнии восклицал он о этот юг, о это нится. Север называл он с наведением безобразным, и его южная душа тасковала по тем краям, где лавров стройных колыханье зыблет воздух голубой. Глубоко чувствуя трагические тени в природе, он все-таки тешил себя ее мирными картинами, ее Штеллэбен, ее очаровательной радугой, которая пол неба охватила и в высоте изнемогла. Видя смерть и ее неуклонное приближение, кто смеет молвить до свидания через бездну двух или трех дней? Часто говоря о приходимости жизни, он все-таки благословляет новых молодых гостей садящихся за уготованный импир. Когда дрехлеющие силы нам начинают изменять, и мы должны как старожилы пришельцам новым место дать, спаси тогда нас добрый гений от молодушных укоризм, от клеветы, от озлаблений на изменяющую жизнь. Он знает, что так легко не быть, и примеряется с этим. Осень вызывает в нем умиленное участие, и он любит в ней кроткую улыбку уведания. В своих листьях он сочувственно воспроизвел ритм осеннего ветра в полураздетом лесу, уведающие мило ему, и он напутствует его грустной улыбкой. Это имеет свои корни в том, что он свято верует в одушевленность природы и в свое конечное слияние с ней. Человек наравне с природой сладостно и мучительно вспоминает древний хаос. Между ночью мира и ночью души есть глубокая связь. Днем же они оба успокаиваются и светлеют. Значит, каждому душевному настроению должно быть непременное соответствие в природе. Каждая дума и каждое чувство имеют в ней свой отзвук. Для тючьего жизнь сердца и жизнь вселенной образует стройное созвучие, великую и вечную рифму. Правда есть и диссонансы, есть разлад между человеком и природой, и порою, в общем, хоре, душа не топает, что море и ропщет мыслящий тростник. Но эта двойственность только случайная, ибо дума за думой, волна за волной, два проявления стихии одной. Вся жизнь рифма к природе, поэтому в знаменитом стихотворении молитве леть немужару и зною, когда бедный нищий бредет мимо сада пожаркой мостовой, соответствует жизненная тропа, по которой бредет обездоленный. Поэтому Лени соответствует полдень, когда сам Великий Пан в пещере Нимф спокойно дремлет. Отдушное молчание воздуха, предчувствие грозы, отвечает волнению молодой девушки, которая замирает в эстоме проснувшейся первой любви. Поэтому неожиданная ласка природы, позднее не уходящее лето, похоже на молодую улыбку женский хуст и глаз, которая, не восхищая, не прильщая, под старость лишь тревожит нас. И слеза людские, которые льются ранней и поздней порой, льются безвестные, неистощимые, неисчислимые. Эти слезы льются как струи дождевые в осень глухую порою ночной. Это неизменное соответствие духа и природы, утюдчиво не придумано, не сочинено, и аналогия является такой естественной и простой. Образы и олицетворения как бы приходят сами собою. Для кого природа — не слепок, не бездушный лик. Тот чувствует ее в каждом проявлении частного, между прочим и человеческого бытия. Отюдчив больше, чем все поэты знал и верил, что природа жива, что она имеет душу и даже празднует с людьми воскресенье. Не садовник приклеил лист и цветы на дереве. Не игрою внешних, чуждых сил зреет плод в родимом чреве. Как бы некая живая женщина природы осезательно сопутствовала тюдчиво в его мыслях, и он с чудной, смелой образностью представлял себе не только ее душу, но и внешний облик ее. Он говорит о сладком трепите, который, как струя, по жилам пробежал природы, как бы горячих ног ее коснулись ключевые воды. И день у него восходит по лестнице, а вечер пламенный и бурный обрывает свой венок. Даже погода для него не бесцветный фон дневных забот, а важное событие общей мировой жизни, которая непременно отражается в индивидуальной душе. Только люди кроты не видят и не слышат. Живут в всем мире, как в патьмах. И не чувствуют, не понимают, что в природе есть душа, в ней есть свобода, в ней есть любовь, в ней есть язык. В этой жизни естества тюдчив радостно хочет раствориться, и дальше ее, и отдельно от нее, ему идти не нужно. Он не в силах скрытся его пристрастия к матери земле, он верный сын ее, и не привлекают его у техи рая, духи бесплотные. В личной утрате его утешает зрелище общего жизненного потока. Это очень знаменательно, что он не верит в индивидуальное бессмертие, и не дорожит им. Он называет человека игрой и жертвой жизни нечастной, и зовет его ринуться в животворный океан вечной юной, не умирающей природы. В весеннее ледоход одна льдина за другое устремятся в море, и, несмотря на свои частные различия, сливаются в одной общей стихии, в одной общей колыбели могиле. Все вместе, малые, большие, утратив прежний образ свой, все безразличны, как стихия, сольются в бездня роковой. «О нашей мысли обольщенье, ты, человеческая я, не таковоль твоё значенье, не таковаль судьба твоя. В сонном сумраке он именно хочет вкусить уничтожение и смешаться с миром дремлющих. Всё во мне, и я во всём. Это природа, на лоно которой мы все вернемся, примет нас, блудных сыновей, недолгих носителей индивидуальностей, и она забудет о нас, и рассеет мираж нашего «я». Смутно чувствуется, что мы сами, только её сновидения. Поочередно всех своих детей, свершающих свой подвиг бесполезный, она равно приветствует своей, все поглощающей и миротворной бездной. Природа вся в настоящем разлита, она не имеет памяти, и мы тоже приобщимся к этому вечному настоящему, когда умрем, когда сольёмся с жизнью Вселенной. Природа вся в настоящем, во всяком случае теперь она молчит о днях былых, с улыбкой удовусмысленной и тайной. Так много хочется спросить у мира, например, хоть у этой пустынной реки или у прибрежной Дубравы. Они были сверстниками и очевидцами былого, и многое мог бы рассказать мир. Он много видел, но он молчит. И это молчание было бы совсем безнадёжно, если бы между нашей пытливостью, между разумным гением человека и живой силой естества, не было глубоко заложенной связи. Человек проник в эту связь. Колумб довершил судеб неаконченное дело. Он завесу расторг всесильной рукой и вынес за собою новый мир, неведомый, нежданный. И вообще надо лишь человеку сказать заветное слово, и миром новым естество всегда откликнутся готово на голос родственной его. Значит, внедрах Вселенной таятся ещё неведомые миры, и они ждут только заветного, родственного слова, чтобы явиться нашему взору. Ещё много Америк поджидают своих Колумбов. И даже после слова, быть может, не все ещё слова осказаны из тех, которые способны вызвать из мировой беспредельности таящиеся в ней страны. Из немногих избранных такое слово суждено было сказать именно тюдчеву, и это слово открыло новое область и духа. Он как бы пришёл к самому краю, к загадочному первоисточнику Вселенной. Он остановился у самых границ доступного миропонимания и нашёл такие слова, которые составляют предел того, что вообще может сказать человек о мире и о себе. Дальше начинается уже иная область. Уже нечеловеческое слово. Если и эта мысль, поднявшаяся на такую беспримерную высоту, преломлена незримороковую дланью, и опять свергается на Землю не в виде самой истины, а лишь как брызги её, как огнецветная пыль фонтана, то это уже не вина тюдчево. Это уж сказывается общий закон для неистащимого водомёта смертной мысли. Во всяком случае, от его маленькой книжки проникла в русскую философию и поэзию такое величие мысли и мистики, что в истории нашей умственной культуры она пройдёт глубокой бороздою. Правда, со своих идейных вершин Тюдчев не раз спускался в незиной общественной партийности. Он приписывал России, которую в рабском виде Царь Небесный исходил, благословляя, не временную, не историческую, а мировую роль, и это бы, конечно, не нарушало его чистой битховинской игры. Но Россия космическая часто превращалась у него в предмет обыкновенной националистической политики, и он воспевал тот самый Каран Самодержавия, который, по его же словам, развратил декабристов. Тем не менее, история литературы именно потому забудет эти патриотические заурядности Тюдчева, что она помнит его духовную высоту. Несомненно ещё в том, что иногда он умел делать политику поэтичной, например, стихотворение моря и утёс, где он тешит с себя надеждой, что волна 1848 года вновь присмереет и безвою и без бою под гигантскую пятою вновь уляжется она. Это стихотворение при всей непривлекательности своего замысла в художественном отношении очень высоко. И, кроме того, было бы неправильно думать о Тюдчеве, что он был груб и прямолинейн в своём консерватизме, что он не чувствовал русской неправды. На самом деле, он знал про все эти рупции, насилий и обид. Он знал, что в России человек не живёт яркой человеческой жизнью, а только сниться сам себе. Он колебался. Он не был убеждён в том, что на своей патриотической лире берёт верные звуки. Например, о декабристах он сначала говорит нечто нелепое и несправедливое, будто народ поносит их имена, будто их память схоронена для потомства как трупу в земле. Но в этом же стихотворении он трогательно рисует образ героев. Пускай безрассудных, которые хотели своей скудной кровью растопить вечный полюс. И эта кровь едва дымясь сверкнула, на вековой громаде льдов, зима железная дохнула. И не осталось и следов. Наше время знает, какие глубокие и чистые следы оставило этот драгоценная, а не скудная кровь. Но важно не то, что тюдчиво оказался к счастью дурным пророком, а то, что и сам он своей политической укоризной воздал декабристам величайшую хвалу. Ибо может ли быть задача более идеальная? Подвиг более благородный, чем растопить собственной горячей кровью вечный полюс мертвенного льда. Некоторая двойственность в оценке России, ее довольных и ее недовольных, может быть находятся в связи с тем, что колебание вообще характерно для тюдчего, выбиравшего между ночью и днем. Часто день жог ему глаза своей багровостью, своим пышным золотом, крикливостью своей окраски. И тогда он хотел ночи или, по крайней мере, сумерек. Но и солнце влекло его своими лучами. И хотя страсти, ночные чадо Хаоса волновали его страдальческую грудь, все же душа его была готова, как Мария, к ногам Христа навек прельнуть. Волноморская, конь морской, были дорогие ему и покоясь, и играя все равно. Ты на солнце ли смеешься, отражая небо с вод, и льметешься ты и бьешься водичалой без дневод. Сладок мне твой тихий шопот, полный ласки и любви. Внятин мне и буйный робот, стоны вещи твои. В своих тревожных колебаниях между днем и ночью он любил оставаться один. Люди мешали ему, звуки и шумы тревожили его. Мог ли он в таком случае верно различать и расценивать шум политических волнений? Есть у него глубокое духовно-аристократическое призрение к толпе, к бессмертной пошлости людской. Хочется замкнуть молчанием свою душу и жить в своем внутреннем светилище среди таинственно-волшебных дум. Хочется быть звездой и даже звездой не вечерней, одневной, когда никто ее не видит и можно гореть незаметным для других сияньям. Это нелегко даётся, потому что пошлость насильничает и от восторженных порывов она снова отрывает нас для вялых снов, и мысль наша, как подстреленная птица, подняться хочет и не может. Подрезаны ее горды и крылья. Жаждет гор них наша грудь. Но мы, ничтожная пыль, которой не дано различить в небе иной звездной пыли, и не нам суждено дышать божественным огнем, мы талеем, а не горим. Примерение между днем и ночью, между космосом и хаосом, между тишиной одинокой человеческой души с ее воспоминаниями и тенями и пестрым шумом окружающего человечества, не идёт утютчиво в пушкинскую ясную и простую глубь. Не с этим ли в связи находится и то, что он труден для понимания, и стихи его не сразу проникают в чужую мысль. Удивительные его сомнения, его понимание трагедии и тьмы, но как ночь не обязательно, так не обязателен и он. При всей задушевности его стихов, которые отличаются дорогой неодделанностью и небрежностью своей рифмы, и неоспоримо подтверждают свидетельство его биографов, что он не был специалистом поэзии и беспечно ранял свои поэтические откровения, при всей гениальности его прозрений и догадок, он именно потому и не велик величием простоты, что он не обязателен, что он для немногих. Великая, как Солнце, существует для всех. Конец 15-й секции