 Юлий Айхенвальд, силой этой русских писателей, второй выпуск, секция 10-я, «Лев Толстой», часть первая. Эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Жутко приближаться к Толстому, так он огромен и могуч, и в робком изумлении стоишь у подножия этой человеческой горы. Циклопическая постройка его духа подавляет исследователя, правда Россия привыкла к Толстому. Долго идет она вместе с ним, и трудно представить себе ее без этого давнишнего, желанного спутника. Но ведь он открывался России из подволь, постепенно. Одну за другою писал он страницы своей нетленной книги. Из тех пор, как юный артиллерист, робкой рукою начинающего автора, послал некрасову свои первые рассказы, прошло уже 55 лет. Теперь уж новых откровений не выйдет из подстарого пиро, и он перед нами как живое полное собрание своих сочинений. Теперь он весь, он целый, он синтез. И все же в дальнейшем придется наметить лишь некоторые стороны его великой многосторонности, и конечно мы обратим главное внимание на его слова, а не на его обмолвки. Надо помнить, что сущность солнца не в его пятнах. Это необходимо оговорить, потому что привыкший к толстому, русское общество не всегда ценит его присутствие, не всегда дорожит этой народной драгоценностью, и больше вникает в его смертные слабости, чем в его бессмертную силу. К области силы и слова принадлежит у него вся художническая работа. Это бесспорное в толстом, и он сам недавно дал ключ к выяснению той своей образности, которая характеризует его как билетриста. Он выпустил книжку о Шекспире, и в ней великий о великом сказал нечто странное и обидное. Как известно, толстой не признает в Шекспире сколько-нибудь значительного таланта, и мировую славу английского драматурго считает недоразумением какой-то психической эпидемией. Чтобы доказать, как мал творец знаменитых трагедий, наш критик-художник останавливается главным образом на короле Лирия. С преднамеренной, так сказать, бездарностью грубо и палеповато передал он внешний остов пьесы, и действительно вынул из нее ее глубокую душу. Говоря словами сольерий, музыку он разъял как труп. Вся мудрая поучительность Лира исчезла от этого пересказа и потускнел трагический образ царственного старика. Нет и детей, идущих против отца, нет и примеряющего искупительного момента в силу которого Шекспир заставил гордого короля упасть с высоты почета и могущества в самую глубь унижения и познать на собственном страдальческом опыте все о людской горе, горе не властелинов, а подданных мира. Нет и той необыкновенной ночи, когда от зрелище человеческой неблагодарности дико обезумела сама природа. Вообще толстой выступил здесь как разрушитель и посегнул на чужие создания. Они остались конечно не разрушенными и как только вы начинаете читать Шекспира, не нуждающегося в защите, упреки его русского судья рассыпаются в прах. Но они интересны в том отношении, что в них невольно отражается собственная эстетическая манера Толстого. Виден его художественный метод. Замечательно то, например, что автор Анны Корениной не любит Шекспира за его пышный язык полный образов, красок и грандиозные фигуральности. Язык, каким в жизни никто не выражается. Толстому мало того, что у Шекспира есть внутреннее правдоподобие, что у него дан человек, каким он должен и может быть, и как он может говорить. Толстому нужна буквальность. Сам он, верный и окружающему до того, что не старается даже вымышлять фамилии для своих героев, а просто заменяет, да и то нехотя, трубецкого-друбецким, волконского-болконским, Лиза Губа с светлогубом. Сам он думает, что художественное воплощение жизни достижимо при том условии, если брать ее в будничности и обыкновенности ее выражений. Как можно, вернее, списать душу действительности, это исповедует толстой, великий художник Будин, паят прозы. Точный снимок с реального сам уже даст типичность. Хорошо услышанном и точно переданным, частным есть уже общее. Шекспир вне времени и пространства, оттого и язык его героев, чужды индивидуализации, и речь их не имеет бытового колорита. У Шекспира люди вообще, толстой же это общее не хочет и не может отрывать от истории, от данности быта с ее живой теплотой. Шекспир оскорбил в нем реалиста и в этом объяснении той жестокой критики, к которой подверг он гениального трагика. И теперь уже в этой критике оказывается не одно жестокое, но и трогательное. Ведь творец войны мира, не только читатель Шекспира, как мы, он имеет право говорить о нем и как писатель, как собрат, как младший товарищ. И что же, толстой и в самом деле показал своими произведениями, что не одна Шекспировская торжественная типизация раскрывает жизнь в ее истине и красоте, что прекрасные и правдивы отдельные и обыденные. Толстой в силу аберрации своего большого но упрямого ума не понял только или не хотел понять, что обе дороги и его и Шекспирова одинаково ведут в единый рим красоты, и что, например, его поздный шеф и отталла Шекспира на разных языках с разной силой и разными способами речи говорят об одном и том же, о великом страдании и пафосе человеческой души. В этот рим, первый и последний, толстой избрал дорогу совершенно исключительной простоты и правды. Он поражает своей естественностью, каким-то первозданным характером и стихийной мощью своих произведений. Это сказывается уже и в самой форме, в наружности его страниц, в их языке. Толстой говорит первыми словами. Он потом не поправляет, он не отделывает. Кто видел корректуры его сочинений, тот знает каким бесконечным переделком подвергает он все им написанное. Как долго и добросовестно обдумывает он каждую строку. Но ни одна, решительно ни одна из этих бесчисленных настойчивых поправок не касается стиля, внешности. Все они имеют в виду только существо, только содержание. Забота о слоге для толстого не существует, а техники он не думает, он себя как писателя не ощущает, не замечает. У него к счастью нет чувства слова как слова. Орудие, которым он выковывает свою мысль и свои образы, отличается гениальной грубостью. Кажется, что этот дорогая мужичья рука пишет трудно. Кажется, что этому художнику легче держать не кисть, а косу. У него нет мастерской, нет никаких приспособлений. В своей непосредственности он берет первую попавшую силучинку, что ли, и мажет ею. И вот на полотне перед изумленными глазами человечества предстают люди и природа, кровавые баталии, мирная идиллия. Он говорит нескладно, он путается во всех этих что, и который. Он так неуклюже строит свои фразы, и вы его не оскорбите, если назовете язык его писаний корявым. Но именно в этой дорогой неотделенности, в этой первобытной простоте, и есть нечто пленительное и святое. От нее веет серьезным дыханием истины и искренности. Только в нее и можно верить. Стой убедителен, как никто. Ему чуждо-писательское притворство, специфически писательская ложь. Занятой только сутью жизни, только настоящим, нравственно деловитый, враг всяческой формы и формальности он не прихорошивается и не прихорошивает. Ему тем более можно оставаться в буднях своего слова и склада, быть самим собойю, что он своих читателей не видит, он не для них говорит, он творит для себя. Ему все равно слушают его или нет, и во всяком случае этой аудитории своей, которая является весь мир, он не бросает в противоположность, например, Тургеневу. Никаких афоризмов, никаких валанов литературного кокетства или фамильярности. Он смотрит из подлобья, из под своих насупленных бровей. В молодых своих произведениях он мягче или ричнее, но не менее серьезен. Строгий рабочий духа, он даже в минуты своего юмора, редкие но ценные, не обменивается улыбкой со своими слушателями. Даже и тогда остается он как-то одинок, и в самой шутке его есть глубина и сосредоточенность. Так шутила бы сама природа. Чтобы не задерживать этого проникновения в содержании и сердцевину жизни, толстой иногда тут же сам сделает неупотребительное слово, скажет «непринадлежание», «принимание», «занимание», не останавливаться же для того, чтобы придумывать лучшую форму, не тратиться же духовно на отделку. Впрочем, это происходит у него не из нравственной бережливости, а в силу стихийных влечений его по преимуществу серьезного и честного таланта. С другой стороны, послушность жизни, верность ей привели к тому, что у толстого образовался собственный словарь, обильный техническими выражениями, и автор не допускает, чтобы мы могли их не знать или не понимать. Все эти термины, касающиеся деталей земледелия, ремесла, какого-нибудь денника, или другой, казалось бы, необязательный для вас подробности быта, все они пахнут действительностью, вырыты из жизни, и потому толстой, опираясь на ее авторитет, не стесняется их употреблять, и это предает его книгам еще больше великой наивности и без искусственности. Далее в больших произведениях его легко заметит, что отдельные моменты их не всегда связаны необходимыми переходами и проступает какая-то несоразмерность частей, но столь глубока их внутренняя спайка, что небезупречного архитектора Слов перед вами заслоняет великий зодчий жизни. Он так много написал, он завещает людям такую большую библиотеку своих творений, и никогда, ни разу он ничего не сочинил, ничего не выдумал, и во всей этой благодатной мастие написанного им совершенно нет дыхания литературы. Для него жизнь не сюжет. Беллетрист, специалист выдумки и вымысла, он никогда не погрешил против правды, и сколько бы вы не читали его, вы никогда не испытаете впечатления фабулы, искусства или искусного обмана, кроме развек плодов просвещения. Ни одной сцены, ни одного слова, ни одной черты, которые не коренились бы в самой неоспоримой реальности. У него нет водораздела, который отграничивал бы верное от выдуманного. Все сливается в одну истину, в одну жизнь. В грандиозной эпопее войны и мира художественное переплетается с живыми кусками действительности, с подлинными историческими документами, которые автор цитирует часто и щедро. Точно он и забыл совсем, что пишет Роман. Что же, замечаете ли вы какую-нибудь разницу в смысле правды между ними и сценами, где Наташа, где Пьер, где все эти создания творческой фантазии? Не только документы подлинны у Толстова, но и весь он, все его творчество, великий подлинник. И не следует думать, что здесь нет никакой заслуги со стороны писателя, что эта естественность легка и даётся сама собою. Нет, правда трудна. Выдумщик-художник невольно поддается соблазну жизнь оживлять, красоту украшать и прозу притворять в поэзию. Свидетельствовать о фактах это значит уклоняться от них. И в самом процессе типизации бытия, художественного обобщения его, не подвергнется ли автор опасности более или менее тонкого извращения, и не окажется ли оно тем коварнее, тем обманнее, чем сильнее данный мастер. На пути от природы к искусству, к её воплощению в нём, природа легко извращается. Эта трудность правды без усилий и бессознательно преодолена толстым. Кроме того, между художником и жизнью стоят другие художники, носятся чужие выдумки. Уже столько раз служила жизнь всеобщей моделью для всех доступной натурой, и в мире накопилось столько вымысла. Значит, для того, чтобы списывать не с копии, а с оригинала, нужна не только честность, но и редкая мощь. Вронский в Анне Карениной писал картины с картин, и многие, как он, светят отражённым светом. Косвенность вдохновений, вот что органически далеко от толстого, как от самого создателя. Он стоит толстой, лицом к лицу с жизнью, с глазу на глаз, с природой. Между ними нет никаких посредников, он не зависит ни от кого. Он как бы выходит, своей могучей фигурой выпирает естественных для него рамок истории и словесности. У него нет предшественников, он писатель без предков. Ему к лицу, ему к таланту, что он стар, что он так долго живёт, мафусаил наши литературы. Кажется, что он всегда был и никем не рождён, никому не подражая, ни от кого не происходя, вне законов эволюции, он сам по себе единственный, неповторяемый. Не потому ли в своих общественных и моральных взглядах он так чужд историчности, так пренебрегает всякими формами, продуктом прошлого. И кому бы стал подражать? Зачем бы стал выдумывать тот, кто вечный ученик жизни, всегда узнающий от неё что-нибудь новое? Тот, у кого душа полная чаша, драгоценный в своей простоте художественный сосуд красоты. Не нужно выдумки тому, кто умеет воплощать себя во всякую душу, понимать и помнить всё, забирать в необъятную сферу своей наблюдательности большое и малое. Ведь толстой переносится в каждого, и каждая и навеки отпечатлевает всё пережитое им и другими, хотя бы мимолетные ощущения. Он исполнен жизнью в роскошном избытке. Его художественный энциклопедизм делает ему доступными и людей, и животных, и умирающие дерево. Нельзя противиться тому правдоподобию, с которым он изображает всякие переживания всяких существ в Божьего мира. Не литератор вообще, он не имеет и литературной специальности. Без усилий приближается он ко всему и изумляет необычайный диаметр его творчества. От Наполеона и до Холстомера всё это огромное психологическое расстояние он проходит с одинаковой силой без устали, без напряжения, без искусства. Грёзы засыпающего ребёнка и последние видения умирающего. Первый балл влюблённой девочки. И это новая бедная Лиза из двух угусар, выросшая с любовью к другим и от других. Чистое в лунную ночь подтрели соловья, заснувшая с молитвой на устах. И пышная женская лето Анна Каренина с кольцами на прекрасных белых руках, когда она кладёт на рельсы свою красивую голову. Привычный жест крестного знамения, последнего крестного знамения в жизни вызывает в её душе целый ряд девичьих и детских воспоминаний, и вдруг мрак, покрывавший для неё всё, разорвался, и жизнь предстала ей намгновение со всеми своими светлыми прошедшими радостями, которые вместе с нею в великом сближении духа в благостном родстве гения пережил и толстой. Старый князь Балконский, на жёстком ложе своей старости закрывает он глаза, и только он их закрыл, как ему представился Дунай, светлый полдень, Камыши, русский лагерь, и он входит, он молодой генерал, без одной морщины в лице, бодрый, весёлый, румяный, в расписной шатёр Потёмкина, и жгучее чувство зависти к любимцу, столь же сильное, как и тогда, волнует его, ему представляет саматушка императрица, её улыбки, слова. И другой отживший человек, мать Лизы, эта старушка, который хочется ещё раз в душе дочери пожить своей отлетевшей молодостью, и видит она себя, кружащийся в вальсе со старым графом, видит свои полные белые плечи, чувствует на них чьи-то поцелуи. Это было так давно, это было, когда она напоминала собою цветок, и не розан, а какой-то дикий белорозовый пышный цветок без запаха, выросший один из девственно снежного сугроба в какой-нибудь очень далёкой земле. Всё это понято, и пережито, и притворено толстым, и он лучше всех художников мира явил психологический закон сохранения, и показал, что ничего не пропадает в душе. Ни одно мгновение, ни один след не затеревается в ней, подобно тому, как для его героини, в тихой комнате, и за всех углов, от стен, от занавесок поднимаются старые, забытые, молодые видения. Он показал, как беспредельно полна жизнь, как играет и сверкает в ней каждая росинка, и микроскопический анализ чужой и собственной души, отличающая его необычайное внимание к последней, представляют собою всё тоже, проявление жизни. Всё существование он сам разделил на две неизбежные категории войны и мира. И везде он, в обеих этих областях одинаково могуч, он всюду присутствует. Поёт Наташа, или в туфлях на боссу ногу совершает свои ночные визиты к матери, или она танцует русскую, и от неё этой графинечки. Где, как, когда, всосавший в себя этот дух, исходит светлый ток жизни радостности, и в бархатной темноте ночи так много делается. Такая светлая работа идёт в её восприимчивой и творческой душе, жадной к бытию. И так всё это обвеяно счастьем, что, казалось бы, мир склоняется над миром, и нет ничего другого, кроме этой радости. Кроме этой девушки, которая дышит всей грудью, живёт всей душою, горит своим человеческим огнём. Но толстой из мира переносит нас в войну, и вот земля ахнула от пушек, и развёртывается ад в смерти и боли, и умирает брат Наташи, мальчик Петя, так недавно любивший изюм, и лежат молчаливые трупы в серых и синих шинелях, груды окровавленных человеческих тел, и вообще является самая эта тела, которая в сражении так остро ставит вопрос о себе, решаемой трусостью или храбростью. И неприятель, этот роковой он, столь часто встречающийся у толстого, получает какие-то громадные размеры, он всюду таится, везде ставит свои засады, и надо всем этим расстилается высокое небо. На войне и среди мира, одинаково преисполненной жизнью, толстой не находит ей внешнего утоления и удовлетворения в одном окружающем, и оборачивается назад к истории, в которую он вносит всю интимность и теплоту настоящего. Его исторический роман, победа над смертью, толстой заставляет своих героев жить вторую и лучшую жизнью, приносит им в дар то художественное бессмертие, в котором волен и властен поэт. Он не дал уйти человечеству, он мановением своей благословенной руки задержал его поток, как вот этих солдат на Энском мосту, с их однообразно разнообразными лицами, с их шутками и бранью, со всей полнотою их душевных проявлений. Никто не умер для толстого, воскрешающего для него написавшего воскресенье. И от полководца до солдата до этой девочки-молашки, которая в филях присутствует на военном совете, держит сторону дедушки, Кутузова. И сквозь свою призму смотрит на мировые события, все они проходят перед нами живой увереницей, навеки поднятые из давнишних могил. Для толстого в мире нет кладбищ. Так увеличил он жизнь на земле, помощник и пособник Богу, сотрудник Творца. Он умножил свою душу на души чужие. Долгий свидетель миру, сторожил Вселенной, он обходит ее своим художественным дозором, и все замечает все детали, все вещи, все существа. Вот они, эти две девочки, которых встретил в покинутых лысых горах князь Андрей, там, где все так же безучастно, как муха на лице дорогого мертвеца, сидел старик и стукал по колодке лаптя. Они страстно хотят одного, унести в своих подолах и доесть зеленые сливы, сорванные збарского дерева. Они, девочки со своими сливами вмешались в историю, в Наполеоновские походы, и сохранились они в поле зрения толстого и навсегда переданы читающему человечеству. Или, вдыхая душу в каждое явление, встречающееся ему на пути, он говорит об этом мальчике с тонкой шеей и торчащими ключицами, который, проезжая с родителями и сестрой в богатой коляске, задумался над партией арестантов, преградившей дорогу, не спуская глаз смотрит мальчик на страшное шествие. Он знал твердо и несомненно, узнав это прямо от Бога, что люди эти были точно такие же, как и он сам, как и все люди, и что поэтому над этими людьми было кем-то сделано что-то дурное, такое чего не должно делать. И ему было жалко их. И оттого у мальчика все больше и больше распухали губы, и он делал большие усилия, чтобы не заплакать, полагая, что плакать в таких случаях стыдно. Проехала эта коляска, затерялась в людском движении, но кто же не запомнит мальчика в матросской шляпе, остановленного и отмеченного перстом Толстого? Кому неясна будет перспектива его дальнейшей жизни, его, как все дети, правду, узнавшего прямо от Бога? Медленно совершая по мировой орбите свое животворящее движение, останавливаясь на подробностях существования, Толстой этим не заслоняет его общего смысла. Ради быта не упускает бытия, и чует последнее в каждой мелочи. Счедрый, не угрожаемый опасностью иссякновения, никогда не беднеющий, он слышит даже как визжит под булавка и лента на платье Сони, и вообще он отдает подробности много времени и внимания, возводит ее в первого творчества и не спешит перейти к другой. Он может раскошиствовать от того целые страницы и какие страницы посвящены охоте, козьбе, скачкам и мининному обеду, свадьбе. И из-за всего этого, из обычного, из мелкого, чудно поднимается высокое, прекрасное, великое, и чистейшими волнениями волнует он душу. Безнамерения, без эффектов достигает он возвышенных результатов. Среди будин, из их материала устраивает нам праздник духа, и спрозы вырастает у него благоуханная поэзия, поэзия любви, детства, природы. И хочется его благодарить, и хочется его благословлять. Подобно своей долли, он находит незаметные радости, другими незамеченные счастья и всю вообще прекрасную человечность, как золото в песке. В мировое величие войны и мира он вводит ничтожными словами, нехожной женщины. Вспомните, начальные строки Романа. Он – бесспорный натуралист, и ничего не стесняется, обо всем говорит, каких только сторон обыденности не касается он, например, в смерти Ивана Ильича, или в ягодах. И тем не менее, его натурализм сочетается с таким целомудрием, с такой незапятнанной чистотой, светлее, которой нельзя ничего найти на самых эфирных высотах романтизма. Он и к постели рожающей женщины подведет нас, и нигде эстетически не оскорбит. Быть верным природе и в то же время сохранить стыдливость – это ему дано в высшей мере. Как описано сцена увлечения Катюши нехлюдовым, или Анна Каренина, побежденная вронским и все ниже опускающая свою когда-то гордую, веселую, теперь же постыдную голову. Конец 10 секции. Продолжение следует. Юлий Айхенвальд – силуэты русских писателей. Второй выпуск. Секция 11. Лев Толстой. Часть 2. Эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Поэт жизни, глубоко имманентный ей, не ищущий красоты и смысла над нею или вне ее, он в своем органическом уклонении от всякой риторики и декламации, находит, как Илевин, что слова снимают красоту с того, что он видит, и благородные слова редко сходятся с благородными делами. Толстой не то, что боится фразы и позы, а просто не умеет их, и он, целомудренный, застенчивый и в своей застенчивости кажущийся угрюмым, он бережется, как бы словом не оскорбить жизни, не оскорбить правды, ведь слово так легко переходит в словесность. Его не прильщает человечество французское, театральное и нарядное с его героями и гениями, все эти афоризмы, извечения, дивизы, блестящие вывески, парадные спектакли истории. Наполеона он развенчивает и презирает, отказывает ему в гениальности, противопоставляет ему не только непротивящегося злу Кутузова, но главным образом Каротаева с его круглым миросозерцанием. Он в подвиге заметит пошлость, во всяком случае снимет с него наряд и парад, обнаружит его неэстетичность, и в трезвости его реализма, девочка, которую спасает из пламени пьер безухов, оказывается золотушной, неприятной, вызывает годливость. Певец простодушия, певец классического русского простеца, он отвергает всякую мишуру и по золоту, и разрушает всякую торжественность. Ему, напротив, приятны и милы всяческие неловкости, он сам неловкий. То, например, как Льовин во время венчания путается руками с Китей, и ни за что не может понять, чего хочет от него священник, или для него удовольствие спугнуть блоголепие именинного обеда звонким возгласом Наташи, «Мама, какое пирожное будет?» Он рассеивает ложь своей по бедоносной правдой. Он опасен и страшен тем, что всегда проникает в затаённые побуждения человека, любит переводить его часто обманные слова на язык их истинного внутреннего смысла. Он разоблачает в других и в себе самое тонкое притворство и лицемерие, в котором иной раз и сам не дашь себе отчёта. Ту неуловимую фальш, которая как продукт социальности, забирается даже в естественное. И он услышит, что немец-полковник с видимой радостью, не в силах удержаться от счастливой улыбки, звучно отрубит красивое слово «наповал», когда будет доносить о своих убитых гусарах. Он почует счастлавие горести. Он и в сердце матери подметит, например, затаённые чувства недоброжелательства, которая всегда есть у неё против будущего супружеского счастья дочери. И в отношениях мужа к жене укажет на перемежающее чувство тихой ненависти. Он никогда мощью своего анализа не позволит в себе и нам обмана и самообмана. Но знаменательный трогатель на в нём писатель строгом, что разоблачая и изобличая с такой неумолимой силой, с такой беспощадной проницательностью, он не приходит к скептицизму, к отрицанию людей. Он не Ларош-Фуко, этот по выражению Ницше меткий стрелок, который всегда попадает в черноту человека. Толстой без идеализации, обретает идеал. В неудержимом тяготении к серому и затропезному одеянию быта, сняв с него все пышные и праздничные уборы от полководцевы героев, спустившись к Акиму, чистящему городские ямы, с его «мэ» вместо слов. Он именно в жизни раскрытый, в человеке изоблечённом увидел нечто умеляющее и прекрасное. Это ничего, что верной правде и враждебный эффектом, он должен был рассказать, как при первом свидании с Нехлюдовым, в тюрьме, свидании, которого с таким напряжённым трепетом ожидали читатели. Катюша Маслова попросила у героя десять рублей. Это ничего. Вы не станете призирать Маслову, не откажете ей в человечности. Правда, непрезренно. Величие Малого, красота простого, обаяние и обыкновенности, показано им так ярко и отрадно, и в этом источник его оптимизма. Он так утешает человечество, узнающее себя в его книгах, он дает силы жить, сама жизнь не знала, он ей показал, как она хороша, и сколько чистого и возвышенного поднимается кругом нас. Доверие к человеку, к его простому, комнатному лицу, оно дороже благоговения перед человечеством на его красивых и редких высотах. Вот из декабристов, сцена неловкости и смешного, сцена тоже комнатная, и трудно представить себе что-нибудь более задушевное и расстрогивающее. Декабрист Петр Иванович вернулся в Москву из Сибирских Рудников. Он провел в ссылке тридцать пять лет. Не приготовив сестры, он, старик с белыми волосами, прямо явился к ней. Та, решительная, сильная, важная, встретила его так, как будто вчера виделась с ним. Но потом она ещё раз взглянула на седую бороду, на плешивую голову, на зубы, на морщины, на глаза, на загорелое лицо. И всё это узнало. «Какой ты дурь!» голос её оборвался, она схватила своими белыми, большими руками его плешивую голову. «Какой ты дурак!» она хотела сказать, что не приготовил меня. Но плечи и грудь задражали, старческое лицо покривилось, и она зарыдала, всё прижимая к груди, плешивую голову и повторяя. «Какой ты дурак, что меня не приготовил!» И голова Петра Ивановича была в руках сестры, нос прижимался к её корсету, и в носущей катала, волосы были спутаны и слёзы были в глазах. Но ему было хорошо. И, конечно, дело не только в этой реакции, но смешное и неловкое, вообще нет большего испытания, чем то, какому подверг человек отолстой, и человек это испытание выдержал. Оправдание жизни, произведение толстого, и жизнь оправдано. Вот факт мировой значительности. Вообще две волны, два течения переливаются в творчестве толстого. Он изобличает. Сатирик и прокурор человечества он так много горькой правды бросил ему в лицо, так много и мелочно выговаривал ему, находил в нём столько недостатков, вплоть до курения табаку, и делал он это не только в качестве моралиста, но и художественно, как художник. Но над этим отрицанием, над этой строгостью учительствующего психолога возвышается другая стихия его духа. Благоволение. Любовь. И как он понимает, как он чуток? Недаром все хорошие люди у него хороши тем, что они внимательны к чужой душе. Сколько нужно иметь сердежной чуткости, чтобы понять, например, горе и обиду, некрасивой княжной Марии, которая должна поддерживать с Николаем Ростовым светский разговор? Она сердце у нее такая таска, и она выпустила нить пустой беседы и задумалась. Княжна с помощью мадему Азель Бурьен выдержала разговор очень хорошо, но в самую последнюю минуту, в то время как он поднялся, она так устала говорить о том, до чего ей не было дела, и мысль о том, за что ей одной так мало дано радостей в жизни так заняла ее, что она в припадке рассеянности, устремив вперед себя свои лучистые глаза, сидела неподвижно, не замечая, что он поднялся. Толстой так любит своих героев, например, свою Наташу, хотя и в самой любви сохраняет он ум и трезвость. Он всегда спокоен, несентиментален, и он поэт без пафоса, ему чужд энтузиазм, и в повести поликушка, где рассказана такая потрясающая трагедия, даже неприятно слышать его как будто шутливый тон, но эта частность тонет в тихой глубине его любовного миротворчества, его нравственной щедрости, его потребности щадить. Как бы ни были дурные его отдельные персонажи, он их не губит, и не только веселая пошласть Стивы Аблонского не написана у него в красках отталкивающих из лобных, но даже порочная Элен Куракина, нечужда той светлости, которой у него всегда проникнута девушка-невеста. Элен не любит Пьера, и делается его невестой из расчета, но в тот час, когда она ждет с его уст признания в любви, она искренне счастлива, обвея на чем-то хорошем, и казалось, что самые огни свечей сосредоточены на этих двух счастливых лицах. Ее и Пьера, и это она своей молодостью и красотою, за которой ей многое прощает толстой, это она вызывает в старых, отживших людях чувство грусти и тоски, поутраченном, давно улетевшим счастье. Дипломат грустно молчал, выходя из гостиной. Ему представлялась вся тщета его дипломатической карьеры в сравнении со счастьем Пьера. Старый генерал сердита проворчал на свою жену, когда она спросила его о состоянии его ноги. «Экая старая дура», подумал он, «вот Елена Васильевна, так-то и в пятьдесят лет красавица будет!» И брат ее, развратная Анатоль, в последний раз, в завершающем явлении своей золой жизни, выступает перед нами как боль, как мука, и он вызывает к себе сострадание, и предельное назначение его, конечный смысл его существования, заключается в том, чтобы умелить и расстрогать сердце Андрея, да и его ли одного? Или этот гусар, обидевший Лизу, лунная ночь принесла и для него свои миротворные дары, какой-то успокоительной грусти и потребности любви? «Боже, какая ночь, какая чудная ночь», думал граф, вдыхая в себя по хучую свежесть сада, «чего-то жаль, как будто недоволен и собой, и другими, и всей жизнь ее недоволен! А славная, милая девочка, может быть она точно огорчилась?» Или этот сухой коренин, сановник во фраке со звездой, его покинула жена, и, может быть, немногие пожалеют его, но на другой день после ее отъезда ему принесли счет из модного магазина по забывчивости неоплаченной Анной. И приказчик сказал коренину, «Извините, ваше превосходительство, что осмеливаюсь беспокоить вас, но если прикажете обратиться к ее превосходительству, то не благовалит ли сообщить их адрес?» Адрес жены, которая безвестно ушла, и от которой остался этот ужасный по своей прозаичности и тонкой мучительности след, счет из модного магазина, счет заплате, которая она дорогая, желанная, обидевшая, будет надевать не для него мужа. «Какое терзание, какая тоска!» И Алексей Александрович задумался, как показалось приказчику, и вдруг, повернувшись, сел к столу, опустив голову на руки, он долго сидел в этом положении, несколько раз пытался заговорить, и останавливался. «Кто же теперь увидит в нем министра, а не человека, не брата, которого толстой, по его замечательному выражению забрал в паутину своей любви, ибо все достойны ее, ибо всякий Богута-человек, и всем и на счету у него!» Любовь к обыкновенному и обыкновенным, и неудержимое влечение к простому, словно к некоторой субстанции жизни, удерживают толстого и в пределах более глубокой обыденности, то есть не пускают его в сферу мистики. «Свой в мире, он не знает ничего домирного, предземного, и хаос, тюдчевская ночь, не близки ему. Конечно, он слишком велик и всеобъемлющ, для того, чтобы его не касалось и эта грань, отделяющая космос от хаоса, и не раз он смотрел, по его собственному слову, в те отверстия, сквозь которые видно сверхчувственное. Но и сюда, в эту загадочность и мглу, вносит он свой реализм. Он никогда не испытывает робости, он не боится войти в темную комнату, и к тайным подходит он бесстрашно. Он не верит, чтобы какой-нибудь злой дух осенил огромным крылом мирскую жизнь, и так характерно отрицает он в поликушке власть этого духа, и говорит о мистическом ужасе мужиков перед телом самоубийцы. Не знаю, справедливо ли это было. Я даже думаю, что вовсе несправедливо. Я думаю, что если бы смельчак в эту страшную ночь взял свечку, или фонарь, и осенив, или даже не осенив себя крестным знамением, вошел на чердак, медленно раздвигая перед собой огнем свечи ужасночи, то он увидел бы знакомое худощавое тело, и доброе лицо с открытыми, невидящими глазами, и кроткую, виноватую улыбку, и строгое спокойствие, и тишину на всем. Этот смельчак сам толстой, и он не думает, что не было такой свечи огнем, который нельзя было бы рассеять весь ужас человеческой ночи. Власть тьмы для него временно, уничтожимо. У толстого мир без дьявола. Он страшное сближает с обычным, он фантасмогории придает правду, и сон корениный, ее кошмар, этот мужик, копающийся в железе. Такие глубокие корни имеют в действительности. Страшное обволакивается здесь именно вокруг мужика, вокруг излюбленного толстовского мужика, или, говоря рождении ребенка, он указывает, что как огонь над светильником колебалась жизнь человеческого существа, которого никогда прежде не было, и которая также, с тем же правом, с той же значительностью для себя будет жить и плодить себе подобных. Но это великое тайно рождение так неразрывно, так органически связано у нашего реалиста, у нашего натуралиста с буднями, с болью и благом человеческого тела, что загадочное слабеет в этом своем естестве, как загадочное, и волнуя, умеляя, возвышая, сливается однако с общей тканью повседневности, подобно тому, как незаметно переходят друг в друга явь и сновидение. За этим так часто и внимательно следит толстой. Вспомните один из многих примеров. Страшную и прекрасную Метель. Вообще поразительно в нем, что при своей гениальности он вовсе не утончен. Чужда ему не только современная больная утонченность, но и вообще его талант и его душа как бы вырублены топором. Это и производит совершенно исключительное, мы бы сказали, космическое впечатление. Любимый сын природы, он остался так похож на нее, удержал от нее столько первобытности, и как бы далеко не поднимался он в титанической мощи своего дарования, он сохраняет неразрывную связь со своей матерью. Именно любовь к ней, любовь ненежная, а грубая, та самая, которую вероятно любил землю и сын Земли Антей. Именно она является главной психологической основой того призыва к опрощению, который звучит на протяжении всей деятельности Толстого. Замечательно в нем, аристократия, его неодолимая привязанность к людям простым. Всегда он противопоставляет бедных и богатых, ботраков и бар, всегда своей личностью и ее симпатиями создает он живую антеномию со своим общественным положением и воспитанием. И так искренне у него это антитеза, и так он одержим ею, что она никогда не производит антихудожественного впечатления даже в столь явных ягодах. Уже в раннем отрывке, в утре помещика, где описано стремление князя нехлюдого облегчить крестьянскую долю. Стремление внутренне бессильное, так как рабам нельзя даже помочь, рабам можно только вредить, особенно если к ним подойдет рабовладелец. Уже там герой мечтает как бы сбросить с себя свой княжеский титул и блеск роскошной жизни и притвориться в существо менее удаленное от природы. Робщит князь, зачем он не емщик, не этот Илюшко, который спит теперь здоровым, беззаботным сном, и видит такие хорошие сны. Киев с угодниками и толпами богомольцев, Ромин с купцами и товарами, видит одесть и далекое синее море с белыми парусами, и город царь-град с золотыми домами и белогрудами чернобровыми турчанками, куда он летит, поднявшись на каких-то невидимых крыльях. Он свободно и легко летит, все дальше и дальше, и видит золотые города, облитые и ярким сиянием, и синее небо с чистыми звездами, и синее море с белыми парусами, и ему сладко и весело лететь все дальше и дальше. Эта поетизация и идеализация простолюдина кореница у толстого в его общем демократизме, который в свою очередь имеет не социально-политическую, а натуралистическую основу. Сама природа — демократка. Так смотрит на нее толстой, но это только усиливает в его глазах ее красоту, и так он любит и несравненно воспроизводит ее живой пейзаж. Природа у него рабочая, работница. От того, между прочим, хотя и значительную роль в его книгах играет хозяйство, но хозяйство у него неоскорбительно, и его помещики не похожи на Гоголевских. Левин не только не Чичиков, самозванный Херсонский помещик, но и не Кастан Жогло. И герои толстого, хозяйничея, осуществляют некую мировую миссию, исполняют обязанности к земле, приобщаются к природе. Недаром наш писатель всегда чувствует по ней, по этой природе не тужгучую тоску, которая фатально посещает человечество на самом пышном и утонченном пире его культурой, и зовет его к давно покинутой святыне естества. О прощении толстого. Призыв к природе, конечно, не имеют серьезного философского значения, так как неправильно и неглубоко самое противопоставление природы и культуры. Культура продолжает природу, которая видне есть что-либо готовая, однажды навсегда законченная. Природа становится, природа делается, и вот именно этот процесс ее выявления и есть культура. Но в обычном смысле, в смысле противоположения города и деревни, цивилизации и первобытности, проблема культуры и природы всегда занимала толстого, и даже для большего облечения городской тонкости он написал, он удостоил написать плоды просвещения. В трех смертях он рассказывает, как срубали, как убивали ясенку, которая вдруг необычайно затрепитала. Сочные листья ее зашептали что-то, потом дерево вздрогнуло всем телом, и рухнулась макушкой о сырую землю. Все это сделал странный, чуждый природе звук, который разнесся и замер на пушке леса. Звук топора, чуждый природе. Чужой человеческий шум, который врывается в стихийное звучание леса всей природы вообще. Вот что является в глазах толстого началом всяческой разрухи и всяких дисгармоний, вот зерно трагедии. Ясенка, умершая от людского вмешательства, от этого вторжения топора, она лучше, потому что естественнее, ближе к первоистокам бытия, нежели тот емщик, могилу которого она украсит в виде креста. В свою же очередь, емщик лучше, потому что естественнее, той умершей барыни, которую возили его товарищи. Да, такую градацию устанавливает автор, он понимает все страдания этой молодой барыни, которой мучительно безумно не хочется умирать, и вздох, который, не кончившись, превращается в кашель. Она прежде была красавица чудная, а теперь что сделалось с ее лицом, и как искривляется оно, когда она по-детски пугается смерти и плачет. Она молится, подняв глаза к небу, и шепчет несвязные слова «Боже мой, за что же?» Она долго и горячо молилась, говорит толстой, но он знает, что в продолжении человеческой молитвы, который недавно посвятил он особый рассказ, ничего не изменяется. И потому она долго и горячо молилась, но в груди так же было больно и тесно, в небе, в полях и по дороге было так же серо и пасмурно, и та же осеннее мгла, не чаще, не реже, а все так же сыпалась на грязь дороги, на крыши, на карету, на тулупы емщиков, которые, переговариваясь сильными, веселыми голосами, мазали и закладывали карету. Все это горе понятно толстому, и мы от него, сочувствующего, узнаем, что когда пришла весна, и журчали торопливые ручьи, и радостно, молодо было и на небе, и на земле, и в сердце человека, тогда в безумной, в дикой таске умерла молодая бариня, и к вечеру больная уже была тела. Но разве одно сочувствие к ней выражает толстой? А разве не слышится в нем и жутк сказать «презрение» к ней? «Презрение» за то, что она так боялась смерти, так судорожно хваталась за жизнь, и была в этой жизни так безнадежно мелко. Вот она лежит, мертвая, и над ней умерно читает дьячок, не понимая своих слов, она лежит и звучат над ней у священные слова. Сокроешь лицо твое, смущаются, возьмешь от них дух, умирают и в прах свой возвращаются, пошлешь дух твой, созедаются и обновляют лицо земли, добудет Господу слава вовеки. Лицо усопшее было строго и величаво, не в чистом холодном лбе, ни в твердосложенных устах ни что не двигалось. Она вся была внимания, но понимала ли она, хотя теперь великие слова эти? Теперь она являет глубокое внимание мертвых, но при жизни она великого не понимала, и имела душу невнимательную, душу глухую. Из-за это венит ее толстой, из-за это он ставит ее ниже емщика Федора, который тоже давился горловым неразрешавшимся кашлем, но умер так просто и спокойно, не побарски, так деловито, так прося не сердчать на него, что он занимает угол в избе, и когда его попросил молодой Серега отдать ему новые теперь ненужные сапоги. Тебе чай сапог новых не надо, теперь отдай мне, ходить чай не будешь. Ответил, подавляя кашель, «Ты сапоги возьми, Серега, только слышь, камень купи, как помру». И уж совсем просто, без всяких слов умерло дерево, незаметно отмерла часть природы, не нанеся этим никакого ущерба живому целому в его беспрерывных возрождениях. Птицы гомозились в чаще, и как потерянные щебетали что-то счастливое, сочные листья радостно и спокойно шептались на вершинах, и ветви живых деревьев медленно величаво зашевелились над мертвым, поникшим деревом. Природа лучше людей, а люди тем лучше, чем проще и природнее. И в смерти своей мы обнаруживаем степень своей естественности, то насколько мы были живы и были правы. Но с особенной усилой, отторженность человека от природы показана в повести казаки, внешне и в памяти читателя заслоняемой другими произведениями толстого, но внутренне представляющей одной из самых гениальных проявлений его творчества. Именно в казаках без искусственности и стихийность жизни воплощены в такие могучие, яркие фигуры как дядя Ярошка и Марьяна, перед которыми нравственным пигмеем является московский офицер Оленин. Как Олега и кавказский пленник, он бежал от цивилизации в первобытную жизнь, и он стал близок к возрождению, когда впервые по пути на кавказ увидел горы. Он почувствовал бесконечность их красоты, и горы, как факт, грандиозный факт природы, всколыхнули его душу, сделали ее восприимчивой для тех новых впечатлений, которые ожидали его в казачьей станице. На фоне гор, рождавших строгое чувство величавой природы, в девственном лесу, где была дикая, да безобразие богатая растительность, мереады насекомых, бездно зверей и птиц, там Оленин стал лицом к лицу со стихией, после столичных гостинец увидел само естество и понял природу как правду. Ему стало ясно, что он нисколько не русский дворянин, член московского общества, друг и родня такого-то и такого-то, а просто такой же комар или такой же фазан или олень, как и те, которые живут теперь вокруг него. Какое расстояние от Москвы и дворянства? Какой подъем на высоту самой жизни? Неунизительно по толстому, а радостно для человека быть неизведенным до степени комара или фазана. Опуститься в это лона единой жизни, просто жизни как такой, без иерархии, без человеческих перегородок и без ослабления этого бытия, непрошенным вмешательством сознания, звуком какого-нибудь людского топора, чуждым природе. И действительно Оленин жил не мысля, когда он вечером возвращался из лесу или с реки, где зарница отражалась в воде, как в черном зеркале, усталый, но морально свежий, с нетронутым мешочком, в котором лежали закуска и папиросы. Тогда, если бы мысли в голове лежали так же, как папиросы в мешочке, то можно было бы видеть, что за все эти четырнадцать часов ни одна мысль не пошевелилась в нем. О чем и зачем мыслить человеку, когда вокруг него природа, с ее горами, и когда он затихает в ней, в ее величии. Здесь и люди живут почти бессознательные, не думающие. Такова удивительная фигура старого дяди Ярошки. Он охотник, но разве отличишь его от зверя, за которым он охотится? Разве не вырос он в лесу прямо из почвы, из черной земли, как стволы этих дремучих деревьев? Вервобытный человек, будто сохранившийся от далекого пещерного века, он так не похож на столичного Оленина, но кажется ему носителем жизни и правды. У дяди Ярошки минимум человеческой словесности, но у него пьяного и дикого есть своё мировоззрение, которое с родни исповеданию более культурного, но такого же благоволящего и спокойного в своем благодушии Платона Каратаева. Громадный, с лицом изрытым, старческими, могучими, трудовыми морщинами, с белой окладистой бородой. Точно живая, никем неизвайанная, чудовищная статуя природы, он не знает всех этих выдумок мудрствующего сознания. На хорошую девку поглядеть у грех, погулять с ней грех, а ли любить её грех. Это у вас так? Нет, отец мой, это не грех, а спасение. Бог тебя сделал, Бог и девку сделал. Он со всеми людьми кунак, всему живущему друг, всякие подразделения выдуманы уставщиками. Мне всё равно, только бы пьяньца был. Эта мудрая нетребовательность идёт гораздо дальше, и дядя Ярошка берёт пример со зверей. Ты думал, он дурак, зверь-то? Нет, он умнее человека. Даром, что свинья называется, он всё знает. И дядя Ярошка на охоте действительно не метафорически явственно слышал, как дикое свинья сказала своему потомству. Беда, детки, человек сидит. Так исчезает искусственная, выдуманная разница между отдельными проявлениями жизни, между человеком и зверем. У природы нет любимцев, всё и вся для неё равны, люди и фазаны, и космата и сердце дяди Ярошки, воплотившего в себе всё это зверино-человеческое, растворяется в океане жизни в общей жалости к живому. Своими толстыми пальцами он старается учтиво поймать за крылышки бабочку, которая летит на огонь свечи. «Згришь, дурочка, отсюда лети, места много», – приговоривал он нежным голосом. А этот дядя Ярошка с нежным голосом, спасающий бабочек, на своём веку убивал не только зверей. «Если дядя Ярошка природа в её дикости, то казачка Марьяна, та девка, которую Бог сделал, некрасивая, а именно красавица, олицетворяет с собой всё прекрасное в природе, и как она эта девушка в розовой рубахе стихина, так и Оленин полюбил её как бы не сам, не за себя, а через него любит её какая-то стихийная сила, весь мир Божий, вся природа вдавливает любовь эту в его душу и говорит, «Люби!» «Я люблю её не умом, не воображением, а всем существом моим. Любя её, я чувствую себя нераздельной частью всего счастливого Божьего мира. У подножия гор, с вечными непреступными снегами, увидел он эту женщину в той первобытной красоте, с которой должна была выйти первая женщина из рук своего творца. «Мы далеко ушли от первого, мы так забыли его, мы позднее, носившие свою Родину, мы не первые, мы последующие. А вот Оленину предстояло первое, космическое, первозданное. Он взглянул прямо в глаза природе, в чёрные глаза Марьяне, и она, эта стихийная девушка, тоже почувствовала к нему любовь. Но при всем напряжении Оленина сбросить с себя путой городской культуры, и так сказать, объирошится, ему это не удалось, и очевидно в тайниках его души таилась отравленная зерно культуры, и чуткая женщина, любимая дитя и первенец природы, Марьяна заметила это, и призрела его. Горы его не переродили вполне, и она предчувствовала его тоску по Москве, по этой чужбине затмившей Родину природу. И после мучительного для неё нравственного поединка между казаковым Лукашкой и Олениным, победу одержал в её сердце первый, более первобытный, одержал эту победу в особенности тогда, когда его убили чеченцы, и жалость, и красивая печаль овладели ею, и Марьяна отвернулась от Оленина, и последние слова, которые он услышал от неё, были «Уйди, постылый». И такое отвращение, призрение и злоба выразились на лице её, что Оленин вдруг понял, что ему нечего надеяться, и он уехал из станицы. Дядя Ярошка расцеловал его в мурло. Но Марьяна равнодушно взглянула на увозившую его тройку, и когда коляска тронулась, и Оленин в последний раз оглянулся, на кого, на станицу, на природу? Дядя Ярошка разговаривал с Марьянкой, видимо, о своих делах, и ни старик, ни девка, не смотрели на него. Итак, природа не приняла, уйди, постылый. Оленин рад был бы в её рай, но грехи культуры не пустили. Мало значит пожелать вернуться домой, надо ещё преодолеть не гостеприимство природы, и непрощенный блудный сын будет продолжать свои печальные скитания. Однажды совершённая измена не может быть заглажена. И ещё истинный смысл, призыво назад, к природе состоит не в том, чтобы вернуться в среду первобытных людей, а в том, чтобы природа была внутри нас, чтобы естественно было сердце, непосредственные и наивные были самые помыслы. Недаром у Толстого так часто и мотивы обновления, страстное искание совершенства. Конец 11 секции. Окончание следует. Юлий Айхинвальд, силуэты русских писателей, выпуск 2, секция 12, «Лев Толстой», часть 3, это запись проекта «Либревокс» находится в общественном достоянии. Итак, человек оскорбляет землю и грешит против правды и природы, изменяет матери, а нет в мире ничего величественнее её, и если так часто и в таком благодатном сияние выступает у Толстого человеческая мать, то это лишь потому, что она представительница, носительница природы, воплощение её рождающей силы. Кто за природу тот за мать? Так было и с Руссо. Именно этот натурализм породил у Толстого всю ту интимность и семейность, которую он больше всех писателей внес в русскую литературу. Он чувствует женщину. В элегическом семейном счастье одно из лучших жемчужин его человеческого и писательского винца, он говорит от её имени, её устами, её словами. И какая девушка и жена не узнает в этом зеркале себя и своего сердца. Он входит во все возрасти женщины, во все её заботы и боли и упавания. Он, стоящий там на высоте гениальности, он, деятель и писатель войны. И доли, купающие своих детей, и кити, кормящие своего ребёнка, всё это внимание великого, к малому, не только художественное, но и нравственное заслуга. Раздавшиеся потом больные звуки крейцеровой санаты не могут заглушить той симфонии материнства, какую создал Толстой, друг и провидец женщины, её заступник и поэт. Разве когда-нибудь забудут все эти доли, его участие и ласковое внимание? Разве когда-нибудь забудет русская литература эти строки о жене Декабриста Натальи Николаевне? Её прекрасные чёрные глаза устремились куда-то далеко. Она осмотрела и отдыхала не от одних тяжёлых годов. Она отдыхала, казалось, от целой жизни, и та даль, в которую она смотрела, на которой представлялись ей живые любимые лица, и был тот отдых, которого она желала. Она поехала за мужем в Сибирь только потому, что она его любила. Она не думала о том, что может сделать для него и невольно делала всё. Или чудный образ матери, покойной мамы, который реет и в семейном счастье, и особенно в детстве и отрачестве. Там предел трогательного. Рассказывает старая, любящая няня Наталья Савишна, образ дивный в своей простоте, как умирала мать. Только откроет губки и опять начнёт охать. Боже мой, господи, детей, детей, после уж только поднимет ручку и опять опустит. И что она этим хотела, Бог её знает. Я так думаю, что это она вас заочно благословила. Да видно не привёл её госпуть перед последним концом взглянуть на своих деточек. Потом она приподнялась мое голубушка. Сделала вот так ручки и вдруг заговорила, да таким голосом, что я и вспомнить не могу. Матерь Божия, не оставих. Так мать передаёт матери своих детей. Великое поручение смертного часа. История не расскажет, что стало с прочими детьми этой женщины, но одного её сына она уже облекла бессмертным именем и сохранила для вечности. И мы знаем, мать послушалась матери и не оставила и сберегла и взлелеяла его, и подарила ему не только гений и славу, но в угождении своей Богомолицы сделала его и по этом материнство. И если где-нибудь живёт и витает дух той, которая дала ему долгую и благословенную жизнь, то должна она радоваться высокой радостью, ибо себя, свою душу, своё влияние видит она в творениях своего великого сына, великого и любящего, к своей и ко всякой матери благоговейного. Или вспоминается матери смерть её последнего грудного мальчика, умершего крупом, его похороны, всеобще равнодушие перед этим маленьким, розовым гробиком, и своя разрывающая сердце, одинокая боль перед бледным личиком с вьющимися височками, перед раскрытым и удивлённым ротиком, видневшимся из гроба, в ту минуту как его закрывали розовую крышечкой с голунным крестом. Облонская стоит у брачного алтаря своей сестры и думает свою женскую думу. Она вспомнила не одну себя, но всех женщин близких и знакомых ей. Она вспомнила о них в то единственное, торжественное для них время, когда они, так же как Кити, стояли под венцом с любовью, надеждой и страхом в сердце, отрекаясь от прошедшего и вступая в таинственное будущее. В числе этих всех невест, которые приходили ей на память, она вспомнила и свою милую Анну. И она также чистая, стояла в померанцевых цветах и вуали. А теперь что? «Ужасно странно», — проговорила она, и Карсунская тоже вздохнула, вспомнив о том, как мила она была в день своей свадьбы, как смешно был влюблен ее муж, и как теперь все другое. Он со многими семьями породнил нас толстой, особенно семьей Ростовых, и новые русские поколения будут подобно нам всей тревогой и трепетом сердца вникать в радости и печали стипенного и старого дома Ростовых, который воплощает собой устойчивый быт, и в котором смена людей, волны, старости и юности, рождения и смерти знаменуют с собой у нечто типичное и общечеловеческое. Но Жизнедавец и пестуна жизни от самых истоков ее, толстой в неразрывной связи с этим много думал и много написал о смерти. Она так часто возвращается в его художественных произведениях, и страх смерти является жизненным нервом его морали. Единственная глава, которую он в Анне Корениной озаглавил, это смерть. И особо он создал три смерти, и смерть Ивана Ильича. Он вообще изумительно передает ощущение умирающего. Что такое жизнь? Это показал толстой и всмерти. Силой дивинации, вдохновенной догадки. Он живой, так близко преник к смерти, как это лишь возможно тому, кто еще в рамках жизни. И он приблизился к самому краю человеческого. И кажется, что еще одно усилие, еще одно последнее усилие, и слово мировой загадки будет найдено, и тайнотворение будет раскрыто. Его психология смерти, проникнуто тем исключительным толстовским правдоподобиям, которому нельзя противиться. Разве можно допустить, что Андрей Балконский в предсмертные минуты своего бреда и своих умиленных просветлений испытывал что-нибудь другое? Не то, что говорит нам наш Великий правидец Великих Тайн. Да и вообще, все это появление Наташей перед Андреем Балконским, единственные страницы в мире и с миром сливающиеся в одно живое и дивное целое. Умирает Иван Ильич? Он это знает, наверное, но он просто не понимает, никак не может понять этого. Правда в школе он учил силлогизм о смертности Кая, но ведь то был Кай, человек вообще, а он Иван Ильич был не Кай и вообще человек, а всегда был совсем, совсем особенное от всех других существ. Он был Ваня с Мама, с Папа, с Митей и Володей, с игрушками, кучером, с няней, потом с Катенькой, со всеми радостями, горестями, восторгами, детства, юности, молодости. Разве для Кая был тот запах кожаного полосками мячика, который так любил Ваня? Разве Кай целовал так руку матери, и разве для Кая так шуршал, шел к складу к платьям матери? И Кай в индивидуальном облике умирается своими мячиками с папой и мамой, но в последнее мгновение вместе смерти ощутил он свет, и когда же вы произносили над ним «кончено», он понял, что это кончено не жизнь, а смерть. Ибо смертью является вся эта наша пошлая, мелкая, невнимательная жизнь. Смертью является всё это время ненужных разговоров, одежда и обстановка, весь этот внешний человек. Прошедшая история Ивана Ильича была самая простая и обыкновенная, и самая ужасная. Не только те мертвые души великолепно похороненные, с далёким подобием улыбки, с далёким подобием всего человеческого, те бездушные сановники, которые фигурируют в воскресении, но и все мы не живём в своей жизни, и чем дальше мы от детства, тем ближе к нравственной смерти. И толстой, пристальнее всего наблюдает, как борется в нас внешний человек с внутренним. Часто первый берёт над нами полную власть, как он завладел Стивой Аблонским, но Кнежномарья испытывает высокое страдание души, тяготящейся телом. И пьер, взятый в плен, смеётся над тем, что его, его бессмертную душу, думают держать в плену, её хотят запереть в балаган из досок, от бремени внешнего, от земной тягости, от всяческого плена освобождает нас смерть. Она благо, потому что избавляет от необходимости жить, то есть не любить, или любить любовью, разрозненной. А в частичности нашей Любви заключается грех, и ничем необременённый, исключительно внутренний, в круглая мира своей круглотою входящей каратаев, олицетворяет собой и любовь круглую, беспрерывную, безустанную. Но эта любовь ко всему, беспричинная и беспредельная благоваления, как показал толстой художник, рождается в человеке из горячей Любви к самому себе, из чувства собственного счастья. Человек любит в себе то, что в нём любят люди, своё хорошее. Это испытал Лёвин, когда полюбила его Китти, и он получил для себя огромное значение и важность. Это испытал и Оленин, чувствуя в себе безудержное счастье и любовь ко всему. Об этом, об этой беспредметной силе Любви в последние минуты своей жизни вспоминал и самоубийца из записок маркера. Не обеднение, а обогащение всякое дело Любви. И чем больше мы отдаём, тем обильнее становится наш внутренний мир, и в конце концов одна индивидуальность так в подвиге своей жертвы переносится в другую, что теряется различия между ними, и на деле торжествует мировое таттвам оси. «Жив, Никита, значит жив и я», говорит умирающий, отдавая свою жизнь другому. Вот силлогизм, продиктованный живой у логикой Любви. Та область существования, в которой особенно нужна любовь и помощь, область нужды и муки по долгу задерживала в себе толстого, и вековечная проблема хозяина и работника не только в своей социальной, но и в своей этической и религиозной постановке не покидала его никогда. Как Достоевский написал это, плачущее дитё на руках у голодной матери, так и у толстого является оно же, только не плачущее, а старчески расплывающееся в голодную предсмертную улыбку и все эти бедные и голодные, которые окружают умирающие от недокорма дитя, все эти арестанты и каторжники, все они толстым, не забыты, всем отдает он свой лучший дар, он их изобразил. Но для него широкого, всеобъемлющего и всеоживляющего любовь не является достоянием только работников, он показал и любовь хозяина, в её неожиданном и в то же время естественном, психологически подготовленном расцвете, когда Петруха говорит свой стишок, вычитанный у пульсона, буря неба мголой ускроет, и Василий Андреевич замечает на это, веши стихотворец, как вы, читателя пугает, вдруг открывающиеся перед ним безмерное расстояние, какой отделяет стихотворца Пушкина от Василии Андреевича, и кажется безнадежным соединить, связать людей в человечество. Какую нить взять для этого? Но вот оказывается, что через несколько страниц Пушкин, идеальная, высокая, просыпается в замерзшем было сердце хозяина. Вид чернобыльщика, мучимого, немилосердным ветром, заставил его содрогнуться, искать спасения, и кончил он эти поиски тем, что собственным телом прикрыл замерзавшего Никиту, работника, со слезами умеления на глазах, на этих всю жизнь торгашеских глазах. Он согрел его собою и вернул к жизни, а сам перестал быть Василием Брехуновым, переродился, узнал, в чем дело, ни в деньгах, ни в лавке, ни в покупках и продажах оно, теперь знаю. И с этим новым счастливым знанием перестал уже что-либо видеть и слышать, и чувствовать в этом мире Василий Андреич. Так любовь устрояет, и в жизни все образуется ее же стихийной силой. Покудов это верил, и только этим жил толстой. Он был художник, но художество ему показалось мало, и он жизнь захотел осознать, рационализировать, объяснить. Он забыл, что сам, прежде как писатель отказался от этого. Льовин не мог построить жизнь как систему, понять ее целое, но он продолжал жить, и в самом существовании находил его философию, и тем, что жил, влагал в свою жизнь несомненный смысл добра. И другой его герой, представляющий самого толстого, был возмущен жестокосердием богатой люцернской публики, ничего не подарившей бедному музыканту. И он не мог понять и осмыслить этой жестокости и несправедливости, в которой отразилась вся неправда мира. Но потому ли, что он заметил большие, добрые глаза горбатой судомойки, участвиво смотревшей на бедного певца, или потому что вообще углубилась работа его духа, он понял всю бесплодность попытки разделить жизнь на добро и зло, и авторитетно указать сферы и границы каждого из них. Веками билцы трудятся люди, чтобы отодвинуть к одной стороне благо, к другой – не благо, проходят века, и где бы, чтобы и не прикинул беспристрастный ум на весы доброго и злого, весы не колеблются, и на каждой стороне столько благо, сколько и не благо. Ежели бы только человек выучился не судить, и не мыслить резко и положительно, и не давать ответов на вопросы данные ему только для того, чтобы они вечно оставались вопросами. Сделали себе подразделения в этом вечно движущемся бесконечном, бесконечно перемешанном хаосе добра и зла, провели воображаемые черты по этому морю и ждут, что море так и разделится. Цивилизация – благо, варварство – зло, свобода – благо, неволя – зло. Вот это тогоображаемое знание уничтожает инстинктивные блаженнейшие первобытные потребности добра в человеческой натуре. И кто определит мне, что свобода, что деспотизм, что цивилизация, что варварство, и где границы одного или другого, один, только один есть у нас непогрешимый руководитель – всемирный дух, принимающий нас всех вместе и каждого как единицу, влагающий в каждого стремление к тому, что должно, тот самый дух, который в дереве велит ему расти к солнцу, в цветке велит ему бросить семя к осени, и в нас велит нам бессознатель нажаться друг к другу. Толстой забыл эти слова свои, забыл о том, что жизнь – это великая путаница и рационально, и своими теориями хотел раздвинуть ее как чермное море на две стенки. Беспредельно сильный как художник, не встречая на этом своем эстетическом пути ничего недоступного, никаких препятствий, он упрямо пожелал достигнуть таких же результатов и в сфере мыслей и философских формул, и потерпел крушение, если всегда яркой интенсивности его непосредственных впечатлений и тонких наблюдений грозило его резонерство, если всегда сомнениями духа своего, недоумениями ума своего боролся он с непосредственным дыханием живой жизни, то в последний период его великой деятельности оправдалась его трогательное предчувствие и признание в детстве и отрачестве. Я начинаю понемногу исцеляться от моих отраческих недостатков, исключая, впрочем, главного, которому суждено наделать мне еще много вреда в жизни, склонности к умствованию. В этот период окончательно победила шаткая мысль, и вот соткалась сеть ошибок противоречий, непонимания, но отрадно видеть, как сквозь рассуждения и тенденции его позднейших книг прорывается, будто луч солнца, прежняя, не иссякающая сила художественных очарований. И как бы победоносно мы не опровергали толстого, почерпая аргументы из него же самого, во всяком случае над всеми его противоречиями и путаницей, неизбежной для художника, ставшего мыслителем, над всей этой ненужной дедактикой возвышается тот общий дух любви, тот глубокий смысл человеческой правды, который зовет к нему великому сердцеведу простые и чуткие сердца. И пусть, например, тенденциозно воскресенье, пусть многие его страницы публицистичны, но всю эту преднамеренность искупает священный гнев проникающий книгу, выстраданное недовольство существующему кладом жизни, которое чахнет под взглядом оловянных глаз какого-нибудь деспота. Радост на зрелище, что старый, толстой, с молодыми, со всеми этими, альтруистическими личностями, что все эти юные политические преступники, наивные мечтатели и утописты имеют его на своей стороне, что и он, седой и мудрый, и первый из современных людей тоже отрицает, тоже выступает против устойчивых учреждений неправды и притят ему все эти светлые пуговицы. Какая гордость, сознавать, что толстой не за старую Россию, а за молодую, что он не с ними, а с нами, и как это трогательно, когда видишь его ласковое внимание к этой молоденькой девушке с энергичным лицом и короткими волосами, толстой рядом с негилисткой, толстой в кругу Марья Павловны с бараньями глазами, веры Богодуховской, Симон Сонна, толстой, выслушивающей речи пересыпанные иностранными словами о пропагандировании, о дезорганизации, о группах, секциях и подсекциях. Он отвергает революцию, он не может не отвергать ее. Но, например, в рассказе «За что?» он явил красоту политической борьбы и сам недовольный всей совокупностью мировых учреждений, он самый страстный бескровный революционер, потому что он требователен к отдельной личности. Он всего ждет именно от нее, только от нее. Он ищет внутреннего переворота. Может быть именно потому, что он так много хочет от каждого из нас, и мы бессильны осуществить его надежды. Может быть именно потому, он переживает свою великую трагедию. Он говорит, мир не слушает, мир продолжает свое неправое дело, и даже отлучает от себя, от своей церкви своего изобличителя. Но у него есть своя литургия, свое богослужение. Это его художественное творчество. Ведь это оно научило его требовать личного самосовершенствования. Ведь это оно внушило ему доверие к личности, к революционной душе, на которой не почило прошлое, который не осилили история и кристаллизавшееся формы бытия. И тем более поразительные печальны, что эту свою художественность, эту правду своих непосредственных вдохновений он хотел бы разрушить, и себя, как писателя, сурово осуждает. Светлый ток душевности льется от его произведений. Жизнь и люди, даже разоблаченные, выступают у него в свете счастья и умеления, с глубиной и простотою в чистом ореоле, показанные и крупные, и бесконечно малые проявления души. А сам создатель всей этой живой радости у Грюма отказывается от своих творений. Его, дорогого, старого, большого, с благословениями окружает человечество его книг. У ног его выседают с любовью и лаской все эти дети и девушки, все эти незабвенные Китти, Маши, Наташи, которых он воззвал к жизни, к семейному счастью, в которых он вдохнул прекрасные сердца, и все они молитвенно протягивают к нему, своему отцу, этому Богу, отцу с седой бородою свои нежные руки. А он отворачивается от них, не смотрит на них, и недовольный, неблагодарный к своему гению, как новый Гоголь, нравственно сжигает свои немертвые, а живые души. Но если священные придания учат нас, что Бог создал мир, то нет такой легенды, которая обоговорила, что Бог взял мир обратно, и толстому не удастся разрушить то, что он сотворил, и грядущие поколения будут пренекать к его живым книгам с такими же слезами восторга и счастья, какие знали и мы, и те, которые были до нас, когда еще молод был этот старший богатырь земли русской. И как счастливо и отрадно сознавать, что он есть, что он существует, что он живет, и так недалеко от нас, в этой уединенной усадьбе, которая видна всему человечеству. Пусть же долго еще смотрит он на воссозданную им жизнь, пусть долго еще не смыкаются эти старые зоркие глаза, которые столько видели и столько полюбили. Он очень нужен этот мировой старик. Конец 12 секции.