 Секция первая. Силуэтов русских писателей. Выпуск первый. Эта запись сделана для проекта LibriVox. Все записи LibriVox являются общественным достоянием. Для справок и помощи проекту, пожалуйста, посетите сетевую страницу LibriVox.org. Юлей Айхенвальд. Силуэты русских писателей. Выпуск первый. Предлагаемые очерки были в своем первоначальном виде напечатаны в научном слове, русской мысли, вестники воспитания и других. Для настоящего издания автор значительно переработал и дополнил их. Батюшков. Для русской литературы Батюшков умер почти на 35 лет раньше своей физической смерти. В 1821 году он стал обнаруживать признаки душевного недуга, который все возрастал, и наконец перешел в беспросветное безумие. Последний луч таланта предкончиной. К нам дошло его стихотворение, записанное под диктовку в этом роковом году. Ты помнишь, что из рек, прощаясь с жизнью, седой Мельхиседек? Робом родился человек, рабом в могилу ляжет. И смерть ему едва ли скажет, зачем он шел долиной чудной слез? Страдал, рыдал, терпел, исчез. Таким аккордом глубокой безнадежности отзвучала поэзия, в которой преобладали совсем другие мотивы. Как известно, в нашей литературе Батюшков является певцом сладострастия, и даже слово это было для него излюблено. Он радовался молодости и страсти, любил вдыхать в себя от коштановых волос, тонкий запах свежих роз, и безустанно пел о том, как сладко венок на волосах коштановых из мять. И пояс не взначай, у девы развязать. Его чаровали тихие, медленные и страстные телодвижения в сплетенном хороводе поющих жен. Он славил и роскошь и золотую, которая обильной рукой подносит вины и портер выписной, и сочный апельсины, и стриуфлеме пирог. У него правда часто слышатся также восхваление чистой дружбы, иделический призыв к бедным пенатам, к отради смиренного уголка, но его идиллия своеобразна тем, что она не скромна и тиха, что ее наслаждение тоже страстны и пьяны, и что в этот шалаш простой придет не только друг, но и лилета. И певец, наложе сладострастья, будет пить ее пламенное дыхание, как розблагоухание, как нектар на пирах. Последнее мгновение жизни он эпикурейски представлял в себе как последнее объятие женщины, и Бог любви по дороге усеянной цветами поведет любовников в Элизии, где они под сенью мирта воскреснут с новым пламенем в крови, и где любуясь пляской грацией, нимв сплетенных в хоровод, с дельей своей горацией гимны радости поет. Теготея к жизни, к ее радости, к ее цветам, он хотел бы забыть все ее суровые и строгие тонны. Уже ли выстенных печальных, угрюмых стойков, искушных мудрецов, сидящих в платьях погребальных, между обломков и гробов, найдем мы жизни нашей сладости? От них, я вижу, радость летит как бабочка от терновых кустов, для них нет прелести и в прелестях природы, и мдевы не поют, сплетаясь в хороводы, для них, как для слепцов, весна без радости или это без цветов. Но эта языческая стихия была в душе у батюшкова не единственной и не полновластной. Она боролась со стихией христианской, и он не сумел и не хотел до конца остаться рапсодом земных перов и любовной неги. Он не был последователен, и на страницах его небольшой поэтической книги, несмотря на все эти гимны, упоенной вакханки, можно заметить, что ему было совестно своего эвоя. Он со страхом вопрошал глаз совести своей, и после чувственной услады, хмеля и беспокойства, мечтал о том, чтобы увидеть спокойный бриг, страну желанную отчизны, о том, чтобы земную юризу бросить в прах и обновить существование. Да и то горестное, что он лично видел в жизни, в Москве опустошенной. Эти бледные матери, эти нищие, эти груды тел и груды сожженных развален, все это мешало ему беззаветно и безраздельно отдавать сабурной и лекующей песни. Эта песнь замолкала, и потому, что вообще с жизнерадостной окрыленностью духа знаменательно сочеталась у Батюшкова, его неизменная спутница, временами только отходившая в тень, и скренняя печаль. Его странник счастье не находит под небом счастливым элады. Когда любовник умер, Дейлия не посетила печальный памятник его, и вообще мы лавр находим там. Ильки Парис печали, где счастья роз искали, цветущих не для нас. Лучшие из его стихотворений, элегии, и он сосредоточился даже на особом виде лиризма, элегии исторической. Не только современное, но и прошлое возбуждало его грусть. История печалила его. Длительное разрушение он представляет собой руины, ибо в самом существе человеческих созиданий кроется уже разорение. И вот певец стоит на разваленных замках в Швеции, где некогда чаши радости стучали по столам. Все изменьчиво. Рейн спокойно катится теперь в родных немецких берегах, но давно ли владели им враги? Давно ли они кичася пили вино из синих хрусталей? Батюшков восторженно призывал к наслаждению, хотя бы шаловливому, но часто вспоминал он и о минутности и бренности всего человеческого. Мемолетная природа у Техи наводила его мысль над то, что неминуемо исчезает и все другое, и все великое. Это наблюдение, столь не новое, вполне сохраняло для него свою меланхолическую силу. И он называл человека «минутным». Он называл людей «странниками минуты», которые ходят по гробам. И когда он дарил юной девушке цветы, это он дарил ей горсть, как ты, минутных роз. На судебе тарковата Тасса, который Батюшкова, как и других художников, привлекал трагической обидой своей запоздавшей славы. Он учился тому, что время покоряет себе не только розы, но и лавры. Между сладострастьем и печалью он не признавал ничего среднего. Либо жизнь подавлена, либо она протекает на высоте своей напряженности. Он умирал, но в сдохе страстные и сила милых слов его из области печали от орковых полей, от лет и берегов для сладострастия призвали. Если бы самой действительности не достала внутренней мощи для того, чтобы она загорелась огненной яркостью впечатлений, то ее скудные и робкие черты надо было бы восполнить неотъемлемым достоянием поэта мечтой. Ибо всякий художник в том отношении подобен Гомеру, что он слепец всевидящий, и своей угрозой может возмещать непосредственное восприятие мечтания душа поэтов и стихов. И в самом деле батюшков роскошно мечтал и будущее показывало ему пленительные картины. Ты будешь поражать там скачущих елений из золотородих серн. Но и реальное существование его было разнообразно, блистательно, сверкало при страшном зареве беллоненных огней. Он видел чужие прекрасные страны. На гейльзберских полях, на полях Брани, он слышал как громы с высоты гремели медной челюстью, и вообще его жизнь в ее поэтическом отголоске была чудесный пир для слуха и очей. Богатой красками и звуками, страстью и трепетом. Имя он не поступался, и тогда, когда христианская стихия побеждала в нем языческую. И в этом, на наш взгляд, заключается его оригинальное значение в русской поэзии. От наслаждения перешел он к совести, но и тогда он остался поэтом пафоса. Совесть, как страсть, таков был его идеал. Христианская не обрекает на жизнь бледную и унылую, не зовет к пугливости ослабленных переживаний. Батюшков не может примириться с тем, чтобы душа его, усталая от сует, потеряла любовь к искусству, веселость ясную первоначальных лет. Он молит Муз, чтобы они отдали свежесть вянощим беспрестанно чувством. Добро не есть смирения и тишина. Оно действенно и страстно. Добро — это души прямое сладострастие. Совесть — это душ великих сладострастия. Оно, излюбленное, дышало в сфере языческой, в антологии, у тибула и гарация. Оно же встречает нас и в сердце христианина. Жизнь не перестала быть патетической. Певец этой жизни — поэт нескольких стихотворений, сознавший пределы своего дарования, батюшков своей печалью отдал дань русскому духу. В южных странах он светила севера любезного искал, стремился к югам и непогоде и там, где плещет Рона, посылал свой привет созвучному дону, но, в общем, его поэзия в самых звуках, которой гениальный слух Пушкина чуял нечто итальянское, была далека от напевов родных. В истории русской словесности ее ценят главным образом, потому что именно Пушкин воспринял и развил ее полнозвучный и сладостный стих. Батюшков вообще затмился и растворился в Пушкине, так что в известном смысле он теперь больше не нужен. Но он достоин своего великого наследника, потому что тревоге своей души, ее сладострастие и в радости, и в совести он облекал в стихи удивительной красоты. В них правда много риторики, архаизма, мифологии и самая чувственность окрашена литературой, но все это лишь предает им своеобразный колорит и там, где они по существу не могут быть грациозны, каковы они в вакханке или в отрывке из элегии, там они напоминают с собой какие-то великолепные тяжелые складки драгоценных тканей, благородную роскошь античного мира. Конец первой секции Батюшков. Юлий Айхенвайд. Силуэты русских писателей, выпуск первый. Секция вторая. Крылов. Эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Большинство произведений Крылова имеют один лишь исторический интерес. Самая личность писателя тоже привлекает к себе несочувственные, а только внимательные и удивленные взоры и грузное массы равнодушие, которую представлял собой ленивый и сонный старик, никогда не будет обвеяно в потомстве дыханием любви. Но басни его, басни, это был одинаково затверженное дедами и внуками, расцветившее с собой у нас обыденный разговор, вот что сделалось любимым достоянием русского общества. Они проникнуты особой, незабываемой выразительностью, и ее с внешней стороны достигает автор с самыми простыми средствами, какой-нибудь неожиданной рифмой, переходом от многосложной строки к двухсложной, или тем, что центр логической и нравственной мысли он заключает в одно слово или в один стих, короткий, но глубокий. Друг этот был лиса, то были два осла. Иногда он мимоходом даже без отношения к главному сюжету набрасывает целую бытовую картинку, например в басне муха и дорожные. Гуторя слуги вздор плетут со вслед шашком. Учитель с барышней шушукают тяжком. Сам барин, позабыв, как он к порядку нужен, ушел с служанкой вбор, искать гребов на ужин. И какое счастье, что его басни обличены именно в эту живую форму? Что если бы их мораль, старинная и почтенная, звучала без иронии, без улыбки, тяжелая, как фигура самого Крылова? Но нет. В проказливой меткости своего стильного языка, в лукавой оболочке своей фабулы и характеристики, они и гривы, и задорны, и они живут из кристы свежие звонкие, как живет сама жизнь, сама житейская мудрость. Но житейская мудрость не есть самая высокая и ценная в мире. То, что проникнуто ею, стелится по земле и не служит идеальным запросом духа. Крылов разлил по своим произведениям большой и богатый жизненный опыт. И если послушаться его басин, принять их мораль, то можно хорошо приспособить себя к действительности. Не этому учат великие учители. И этому учить вообще не приходится, так как на приспособления к жизни сами собою, без чужого поощрения, направляются заботы каждого. Отсюда басня поневоле мелка. Да и потому, что она толкует о животных, о растениях, о вещах, она не может вместить в себя человеческой многосторонности и тонкости. Есть, конечно, наивная красота в самом замысли упростить сложность людских отношений, свести ее к элементарным линиям басни и воскресить полузабытое исконное родство человека и животных, для того, чтобы в ряде примеров и притч разобрать на отдельные нити всю психологическую ткань жизни. Но этой цели достигнуть нельзя, потому что даже и для такого художника, каким был крылов, мир людей и мир животных остаются несовместимы. Широкие крупные штрихи, которые применяют басня, не соответствуют разнообразной игре человеческой физиономии и души в ее наиболее интересных и глубоких переживаниях. Басня скользит по поверхности. Баснописец не возвышается над другими. То, что он почерпает из окружающего, вполне обыкновенно, и его устами говорит средний человек. В этом его характерный признак, даже если хотите его силой власть над умами, над средними умами. Гоголь в заслугу вменяет крылову то, что он обладал «умом выводов». И был с родни пословице, которое не есть какое-нибудь вперед поданное мнение или предположение о деле, но уже подведенный итог делу. Отсед отстой уже перебродивших и кончившихся событий. Между тем как раз это и не составляет заслуги. Как раз в этом и есть малость крылова. Живая пословица русской литературы, он не имеет никакого априорий. Не свои требования, идеалы и запросы противопоставил он жизни, а себя приладил к ней, пошел, не мудрствуя по ее стопам, и в результате явился перед нами как ее внимательный и послушный выученик. Он говорит исключительно о том, что бесспорно, по крайней мере в житейском смысле. Но бесспорно и пошлость, бесспорно все слишком общее, не индивидуализированное, все чуждая оттенков. Поэтому и сюжет в всякой басне имеет характер общедоступный. Бродячий он принадлежит всем. Знаменательно, что на басню не существует права собственности. Крылов не видит в жизни ничего сложного. Она рисуется ему в общих и немногих очартаниях, и для него жизненные ларчики открываются просто, между тем как на самом деле здесь бывают именно загадочные и запутанные сплетения. Если жизнь проста и не нужны для нее мудрицы-механики, то средний человек, а вслед за ним и баснописец, его патрон, его певец, не может не относиться к науке и философии с большой удолей недоверия. Они представляются ему в свете педантическом и смешном. Здравый смысл, самый надежный руководитель, высший трибунал, который удовлетворяет все потребности бытия. Следуйте ему, как это делал огородник, и вам будет хорошо и выгодно. Философ же останется без огурцов, а хуже такого жребия ничего не может и вообразить себе поклонник здравой рассудительности. Он признает умеренную пользу и скромную цену просвещения, однако пучина знаний для него страшна, и дерзкий ум отважного водолаза находит себе погибельный, но поучительный конец. Уже с юных дней надо следить за тем, чтобы не напитаться учением вредным. Червонец души теряет свой блеск и ценность от чрезмерной культуры, а некоторых приходится даже так сказать. Они же грамоте к несчастью знали. Несчастье знания расшатывает привычные устой жизни. Мысль, предоставленная самой себе, способна зажечь пожар, в котором погибнут и ее заченатель, и его последователи. Поэтому не снимайте узды с ретивого коня. Упоенной свободой он сбросит седака и убьется сам. Как неприманчиво свобода, но для народа не меньше гибельна она, когда разумная ей мера не дана. Вот почему у сочинитель это супостат худший разбойника. Он вселяет без верия, отравляет ум и сердце детей, и, что для обывателя особенно страшно, осмеивает супружество, начальство, власти. Он величает без верья просвещением, и если теперь целая страна полна убийствами и грабежами, раздорами и мятежами, то этому виной никто другой, как именно сочинитель. Вальтеров в Аду придется горше, чем разбойнику. Всякий порыв, всякое стремление и сомнение, всякое странствие духа, противный, умеренному и спокойному человеку, оседлому жителю жизни. Не стремитесь поверить Быль Смолвой. Не спешите вдаль. Вспомните судьбу бедного голубка, который покинул родную землю и родного брата. Живите дома. И дома будьте домовиты, хозяйственны, заботливы. Не отдавайтесь легкомысленно песням, иначе вас осмеет и покарает жестокая добродетель муравия. Мировоззрение среднего человека в сущности окрашено несимпатичной краской житейского пессимизма. Ее же принимает и баснописец. Идите по жизни с оглядкой, с опаской. Не доверяйте людям. Берегитесь друга. Он или хитер, или глуп, он или лиса, или медведь. И вообще человеческая дружба устойчива только до первой кости, как вечный мир, заключается до первой ссоры. Когда вас хвалят, то это корыстно, как взаимные похвалы кукушки и петуха, как лесть коварные лисицы. Если вы поверите чужому одобрению, вы потеряете свой кусок хлеба, свой кусок сыру. Недаром лучший и наиболее художественный образ, какой создал крылов в галерея своих людей-животных, это лиса в ее многообразной роли. Не верьте, чтобы она когда-нибудь отрешилась от своей хитрости. Дайте вору хоть миллион, он воровать не перестанет. Чего и ждать от печальной действительности, где приходится терпеть обиды от осла, где одобряют ослы, а слово «красно-хитро-сплетенно-слова», где паук наровит заткать солнце орлу. Слишком хорошее знание жизни с ее опасностями, которые требуют быть на стороже, не исключает, впрочем, у баснописца критического отношения к тому, что в ней могучи, властна и богата. Не исключает искреннего и смелого демократизма. Крылов знает, что есть и в браминах лицемеры. Он делает упреки и дает советы самой силе. В басне пестрые овцы он показал, как царственный лев умеет оставаться в стороне, а молва считает злодеями только его исполнителей волков. Все эти с червонцами мишки, выводы и судьи, умные умом своих секретарей, все эти осиновые чурбаны в роли царей, аристократы и гуси и волки, пасущие овец, никто из них не ускользает от насмешки баснописца. И он видит и ценит не только нарядные листы, но слышит и голос корней подземную работу скромных и темных кормильцев. И все же Загорецкий поступил бы напрасно, если бы назначенный цензором он согласно своему обещанию налег на басне, смерть свою, на смешки вечные над львами, над орлами. В сущности не страшны. Сатирик сам никогда не бывает чужд предмету своей Сатиры, а Сатирик баснописец, особенно добродушен. И уж ни в каком случае он не радикален, не опасен. Басни мог бы писать и молчален. Их пишет человек спокойный. Трудно представить себе баснописца не стариком. Сам Крылов выступил в этой роли уже на пятом десятке. Басни пишет человек довольный и примиренный. Он подобрал уже все ключи к жизни и уверенно побрякивает их связкой. Но удовлетворенность баснописца не есть то высшее просветленное благоваление к жизни, та геотевская мудрость, которая побуждает жить с миром в мире, принять и благословить его. Нет, Крылов доволен, потому что он не требователен. Зато сам он не удовлетворяет чужим требованиям, когда они идут за пределы неподражаемой формы и сверкающего юмора. Конец главы Крылов. Юлий Айхенвальд, силуэты русских писателей, выпуск первый, секция третья, Грибоедов. Это запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Одинокое произведение Грибоедова в рамке одного московского дня, изобразившее весь уклад русской жизни, пестрый калейдоскоп и сутолок у людей, наряду с сердечной драмой отдельной личности. Эта комедия с избытком содержания не умирает для нашего общества и навсегда останется ему близок и дорог тот герой, который перенес великое горе от ума и оскорбленного чувства. Но сильный и страстный не был сломлен толпой у своих мучителей и завещал грядущим поколением свое пламенное слово, свое негодование и все тоже благородное горе. Знаменитая пьеса держится каким-то особняком в литературе и по известному сравнению Гончарова, похожа на столетнего старика, около которого все, отжив по очереди свою пору, умирают и валятся, а он ходит бодрый и свежий между могилами старых и колыбелями новых людей, и никому в голову не приходит, что настанет когда-нибудь и его черед. Несомненно этот черед уведания и смерти настал бы и для грибоедовского творения, несмотря на все блестки астроумия и сжатость живого языка, если бы оно было только общественной сатирой и комедией нравов. Ведь нравы меняются, и положительные идеалы сатирика обличителя находят в себе хотя бы и медленное осуществление. Горе от ума потому простерла свою художественную силу далеко за исторические пределы своей эпохи. Оно и теперь потому сохраняет свежесть и красоту, что под своей стильной оболочкой в нарядах отжившей моды и убранства оно даёт не только бытовую, временную картину, но и хранит своеобразное отражение вечных типов литературы, отвечает на исконные стремления и тревоги человеческого духа. Пьесы грибоедова на своё название комедии имеют, конечно, только историколитературные права. По существу же она глубокая трагедия и роковая невзгода, постигшая Чатского, представляет собой только частичный отзвук мировой судьбы идеализма. В трибуне московских салонов живут черты гамлета, который противопоставляет свою неумолкающую критику, свою неугомонную и пытливую думу пошлой непосредственности окружающего мира. Чатский тоже, как и тоскующий датский принц, должен был сбросить со своих разочарованных глаз пелену мечтаний и увидеть пред собой действительность во всей её низости и лжи. И гамлета только потому не ославили безумным, как его русского приемника, что он сам успел и сумел надеть на себя личину притворного безумия. В этой участи ума слыть безумием есть нечтороковое. Правда, в противоположность шекспировскому герою Чатский в своём размышлении, в своём осуждении не достигает философской высоты. Его мысль летает гораздо ниже, и он, конечно, критик не мира, а только его отдельного маленького уголка. Но быть может именно поэтому он не уходит всецело в тоску, он не ограничивается одним бесплодным сарказмом. Мы знаем его положительные требования от жизни, его слово звучит как дело, он борется, и в этой борьбе он напоминает того, кто гамлету противоположен. В этой борьбе его постигает грустная и смешная участь Донки Хота. Он щедро тратит свою энергию и энтузиазм, он беспечно расточает ценный бисер своих мыслей и речей, и в неестественном цвете раздражения мелкая и вторстепенная принимает для него преувеличенные размеры. Точно на великанов обрушивается он на такие витреные мельницы как смешные, бритые, седые подбородки, или фраг, в котором видит даже нечто противное рассудку и стихиям. Но все эти увлечения, вносящие долю комизма в серьезный облик Чатского, показывают только что перед нами живая человеческая личность, а не ходячий ум или воплощенная идея. Чатский привлекает нас всей своей пылкой натурой, не только своим умом, но, как это странно не звучит и своими глупостями, необычностью своего поведения и словесных выходок, ведь он — плод его кипучей и напряженной души. Спокойный, умеренный и аккуратный молчалин не сделает никакой нелепости. Практически он рассудителен своим молчанием, он обеспечил себя от смешного, и он прекрасно держит себя в обществе. Правда, он потерпел неудачу, и должен был уйти из Фамусовского дома, но это произошло только потому, что он не предвидел случайности подслушанного разговора, и это произошло тогда, когда он дал волю своему, хотя и мелкому увлечению Лизой. На гладкой дороге своей карьеры молчалин встретил временную помеху от того, что он не связал своего чувства, что он проговорился, и это будет для него уроком. Теперь он уже никогда не сломит без молви и печати. Он еще глубже поймет, как опасно прерывать молчание, как опасно проявлять свое чувство, и подобно тому, как пожар много способствовал украшению Москвы, так ночное происшествие в Фамусовских сенях сослужит хорошую службу молчалину, даст новый аргумент в пользу его бессловесного мировоззрения, и молчалин не пропадет. От этого спокойствия и благоразумия к счастью свободен чатский. У него сильный и пылкий темперамент, в нем играют возбужденные нервы, его насмешливость не холодна и безучастна, и когда он жжет других своим укоризненным словом, он горит и сам. То умное, что проповедует чатский, могло бы быть обличено и в иную натуру, в иную психологическую форму. Грибоедов избрал из этих форм самую жизненную и светлую, и тем стежал себе высокую художественную заслугу. Пусть он назвал свое произведение горе от ума, но он не смотрел на мир, как Размроттердамский, который все дурное в этом мире считал порождением одной только глупости, и сам накопил гораздо больше ума холодных наблюдений, чем сердца гористных замет. Ум чатского – это, конечно, гораздо больше, чем одна только рассудочная сила. Это вся натура, вся цельная благородная личность. Если бы он был только умный, то, может быть, никакого живого горя и не испытал бы. Он страдает не от одного ума, но и от сердца, от чувства. И вот почему он не может молчать даже перед такой неблагодарной и неподходящей аудитории, как Фамусов и его Присные. Вот почему он не может быть равнодушен к чужой косности. И слово, которое у него клокочет в груди, неудержимо стремится на уста, изливается жгучим потоком. Итак, наряду с типичными чертами протестующего гражданина Грибоедов вдохнул в чатского еще и с круяркой индивидуальности замечательного своеобразия. И это очень знаменательно, что фигура литературная, создание творческой фантазии, чатский, тем не менее, похож на некоторых живых людей русской действительности. Гончаров указывает на его сходство с Герцоном, особенно с Пламенным Белинским. У Белинского, по словам знаменитого романиста, те же мотивы и тот же тон. И также он умер, уничтоженный миллионом терзаний, убитой лихорадкой ожидания и недождавшейся исполнения своих грез, которые теперь уже не грезы больше. Свояобразие чатского, кроме его симпатичной нездержанности, заключается и в том, что ум у него с сердцем не в ладу. Это сердце у него ласковое, нежное, горячее, и каждое биение в нем любовью ускоряется. Когда он просит у Софья ответной любви и хочет разлучить ее смолчаленным, он ссылается не на преимущество своего ума, он говорит о своей страсти, о чувстве, о пылкости. Он не враг людей, он весел и чувствителен, он не мизантроп и в этом отношении не похож на своего близкого родственника, Мальеровского Альцесто. Он даже не замечает своей извительности и с недоумением спрашивает у Софьи, «Послушайте, ужель, слова мои все колки и клонятся к чему-нибудь вреду?» И в смехе его больше горячий, чем злобы. И в шутках своих он менее всего походит на полковника Скалозуба, который ведь тоже шутит. Но хотя язвительный ум Чатского и его любящие сердце не ладели между собой, они в конце концов нашли себе печальное примирение. Их соединила общая горькая судьба, их слила одна невзгода. Чатский страдает и как гражданин, и как любовник. Он оскорблен и в своих общественных идеалах и в своем чувстве. Как гражданин он видит перед собой унаивно цельное мировоззрение, какое-то эпическое спокойствие оценок и понятий. Здесь не сомневаются, здесь неподвижно. В этой ленивой, огромной, тяжелой масти, которая повинуется только закону инерции. В среде Фамусова все взгляды на жизнь давно уже выработаны, и эта жизнь мирно и мерно катится по ровной дороге традиции. Раболепно поклоняются авторитету и успеху. Ненавидят искусство и науку, потому что в них таится начало творческое и критическое, а здесь не нужно ни творчества, ни критики. Всякая самостоятельность только вредна. Беззастенчиво говорят о сожжении книг, боятся мечтателей опасных и заверальных идей, предпочитают фельдфебеля в альтеру, к свободной жизни их врожда непремиримо. Все довольны и счастливы, потому что кругом тихо, все довольны и счастливы покуда кругом тихо. Лишь бы не было у коряющих свидетелей, в себе самих они не чуют у коризны, от самих себя они не ждут упреков, потому что они вполне удовлетворены с собой. Всячески охраняют молчание, так как злые языки страшнее пистолета, и даже в гости являются помолчать. У каждого есть своя книгиня Мария Алексеевна и трепещут, как бы она не прервала спокойного молчания. Даже горничная Лиза, проникнутая воззрениями своих Господ, убеждена, что грех не беда, молва не хороша. Для того, чтобы не было молвы и огласки, употребляют всякие средства. Между прочим, кому в Москве не зажимали рты, обеды, ужины и танцы? Для того, чтобы не говорил Чатский, Фамусов просит его завязать на память узелок. Но, бесспорно, для того, чтобы Чатские не говорили, в распоряжении у Фамусов их имеются и другие, более сильные мнимонические приемы. Фамусов чувствуют себя прекрасно в Москве и в мире, но только не надо, чтобы говорили. И ему досадно, что некоторые не слушаются его, отказывают ему в такой безделице, как молчание. Просил я помолчать, невелика услуга. Обиженно замечает он Чатскому. Просил я помолчать, это дивиз на его гербе, это условие его существования. И доводов, убеждений, разумных слов Чатского он не слушает. Заткнул я уши. Из заткнутыми ушами, являет он какой-то символ русской действительности. Из заткнутыми ушами он бессмысленно повторяет одну и ту же роковую фразу. Не слушаю, под суд, под суд. Это ужасно. Он не слушает, он не выслушивает, он только отдаёт под суд. В это время к нему является человек с докладом, и испуганному Фамусову кажется, что случился бунт, и он ждёт садома. Ну, разумеется, никакого бунта нет, напротив, это пришёл полковник Скалозуб и Фамусов радуется ему как своему спасителю от Чатского, от Чатских. И с распростёртыми объятиями встречает он полковника Скалозуба. Все просят или требуют помолчать, все по какому-то фатальному недоразумению боятся человеческого слова. Для жаждущего говорить, для имеющего что сказать, это невыносимо. Это бесконечная трагедия, неотразимая обида. И хочется горячим словом растопить этот лёд спокойствие, всколыхнуть и поднять эту застоявшуюся воду. Правда, уже слышится какая-то глухая тревога в обществе. Её можно заметить даже в самодовольных речах Фамусова, колеблются патриархальные устойи, уже проникли сюда идеи и книга родящего, и вообще идёт книга, французская или русская, от которой Фамусову пока больно спится, но которая скоро вызовет у него бессонницу. Волей не волей, разбудит его. Уже нынче смех страшит и держит стыдву здея. С трудом верится свежему преданию, и князь Фёдор, химик и ботаник не хочет и знать чинов. Но если там и здесь вспыхивают эти светлые искры, то всё же общая картина темна и кругом молчание. В этом обществе молчаливых прекрасно живётся молчалину. Он небогат словами и потому блаженствует на свете, где нынче любят бессловесных. Он понял секрет успеха, нашёл слово «загадки» и это слово «молчание». Он упорно, осторожно, систематически молчит, и пусть кругом бушует море страстных человеческих голосов, он будет непоколебимо, потрясающе молчать. Его призренные уста раскрываются только для лести, для трусливой пошлости и подкупа в разговоре с Лизой, для угождения собаке-дворника, что блаского была. Его молчаливая фигура твердо упёрлась в тину действительности, и вековечный поединок слова и бессловесности мысли и безмыслия Чатского и молчалина разве мог окончиться победой первого. В царство молчания в неподвижную среду догматического мировоззрения огненной молнией врезалась свободная речь Чатского, и эта речь ополила его слушателей, но она сожгла и сердце самого оратора. Чатский всех напугал, оскорбил, произвёл кутерьму, и все с недоумением спрашивают, зачем сюда Бог Чатского принёс. В безмолвной среде раздалась живая речь, и все испуганно оглянулись. Самый факт, что кто-то заговорил, что кто-то осмелился гласно объявить пять-шесть мыслей здравых, самый факт уже предосудителен, и он предрешает содержание речи. Ясно, что она будет протестующей, критической. Ясно, что это будет вызов крепостному строю жизни, тем людям, которые отторгают детей от матерей и отцов. Ведь если удовлетворяться этим строем, если чувствовать себя хорошо, то нет нужды говорить, тогда лучше молчать, как это и делает, как молчит, молчален. Чатский действительно восстал против крепостного общества, и оно дало ему холодный отпор, и когда он после своего пламенного монолога оглянулся, то вокруг него не было слушателей, и все с величайшим усердием кружились в вальсе. Но этого было мало. Чатского нашли помешанным, и в его присутствии о нем стали говорить уже в прошедшем времени. Судьба оказалась еще насмешливее, чем Чатский, и он испытал всю ее жестокую иронию. Умный он был признан безумным. Однако и этих терзаний еще мало, еще не исполнился их миллион. Оскорбленный в своем гражданском негодовании, Чатский искал утешение у любимой девушки. Он подошел к Софье, и просил ее женского участия, и трогатель нажаловался ей. Душа здесь у меня каким-то горем сжата. Но любимая девушка его не любила, и это она первая, ославила его безумным. Эта девушка любила другого, и этот другой был молчален. Теперь уже предел терзаний исполнился. В самом деле романическая история Чатского представляет для него новую и жгучую обиду. Софья оказывается тяготеет не к силе ума, а к силе глупостей. Какой-то выражбою проник ей в сердце человек совершенно противоположный Чатскому. Конечно, в сердцу девы нет закона. И было бы странно и бесплодно спрашивать, чем пленил ее молчален. Недоумение вызывает здесь только одно. Софья дает перед Чатским такую характеристику молчалена, которая должна бы разрушить в ее глазах все обаяние этого лицемерного воздыхателя. Не впал ли здесь грибоедов в эстетическую ошибку? Ведь мы только в том случае совершенно поняли бы любовь Софья к молчалену, если бы последний казался ей не таким, каким он кажется нам. Это находится, между прочим, в связи с обычными приемами грибоедова. Он в уста своих персонажей часто вкладывает уничтожающие характеристики и даже самые характеристики. Во всяком случае Софья, когда-то любившая Чатского, могла охладеть к нему и, как будто назло, увлечься его нравственным антиподом. Чатский уехал от нее за границу. Три года он был далек от нее, три года он не писал ей. Она была оскорблена и горечью дышит ее у коризна. Ах, если любит кто кого? Зачем ума искать и ездить так далеко? Но замечательно то, что в самом отъезде Чатского была внутренняя, органическая необходимость. Кант сказал, что кроме таски по родине, у человека есть и другой недуг, таска по чужбине. И вот Чатский не мог не страдать этим недугом. Его физиономия, как человека и гражданина не была бы закончена, если бы он никогда не покидал той среды, с которой боролся. Ему сладок и приятен дым отечества, но он должен был противопоставить этому дымному отечеству чужие страны. Он должен был видеть их. Это было условие для его протеста, для его борьбы. Общество, которому он бросил перчатку, не выходило из пределов своего родового гнезда. Оно окружало себя только своими, только родными, родило родному человеку. Служащие чужие очень редкие. Воздавало по отцу и сыну честь. И недаром оно косилось на путешественников, которые рискают по свету, бьют баклуши, воротятся от них порядка жди. Это очень характерно, что приходится отстаивать такое, по-видимому, невинное право, как право путешествовать. Фамусов и его близкие слишком засиделись в своей Москве. Они слишком были дома и физически, и нравственно. И вот из этого дома, из этого семейного тесного круга надо было вырваться, чтобы увидеть более широкие горизонты. Чатский не мог не поехать за границу. Молчален за границу не поедет. Это, по выражению Гончарова, домашний кот, и ему некуда и не зачем стремиться. Он у себя дома, и ничто не нарушит его прирожденной оседлости. Может быть, Грибоедов этой вынужденной разлукой Чатского Исофии хотел сказать, что ценность и цельность общественного служения не совместима с простором личной жизни, личного чувства. Бесспорно то, что нашему писателю образ мужа рисовался не в привлекательных красках. Он говорит о муже, мальчике, муже, слуге. И эпизодическая, но яркая фигура Платона Михайловича знаменует очень печальное превращение. Как бы то ни было, мы знаем в литературе и в жизни светлые образы русских девушек, которые шли за борцами на их трудный путь. Софья Зачатским не пошла. Ее смутили, вопросы, быстрые и любопытный взгляд. Но, неспособная к подвигу, не нашла она из счастья. Покинутая Чатским, одинокая и обиженная, она естественно могла искать ласки хотя бы умолчалина. Однако и молчален ей в ласке отказал, и она круглая сирота. Мать ее умерла. Но разве есть у нее, хотя отец? Разве Фамусов проявляет малейшее волнение родительского чувства? Он только помнит, что это комиссию быть взрослой дочери отцом. И неудивительно, если Чатский забыл, что Фамусов отец Софье, что и его Фамусова не худо бы спросится. Но если нельзя бросить в Софью слово осуждение за тот во многих отношениях невольный выбор, который она сделала, то от этого не становится менее грустной судьба Чатского. Он — человек, который вырос с Софьей, который был ей другом и братом, и без памяти ее любил. Он страстно умоляет ее дать ему зайти в ее комнату. Где стены, воздух, все приятно. Где его согреют, оживят и отдохнуть дадут воспоминания о том, что невозвратно. Но Софья не пускает его на минуты две, в ту комнату, где она проводит целые ночи, безгрешенные ночи, в чтении и беседе, в беседе с умолчаленным. Опять Чатский столкнулся с этой жалкой фигурой с этим пошелым лакеем жизни. Да, мученье быть пламенным мечтателем в краю вечных снегов. Необозримой уравниной день и ночь по снеговой пустыне спешил Чатский на родину, и было перед ним светло, синее, разнообразно, и что-то виднелось ему впереди. Но родина оказалась для него негости приимна, и вот он снова должен метаться по свету, предтечет его несчастного скитальца, того исторического русского страдальца, о котором говорил Достоевский в своей знаменитой речи. Опять необозримая равнина, опять снеговая пустыня. Чатский послужил ферментом благодатного волнения в обществе. Но общество тогда его отвергло. Он пережил горькую обиду. Но если есть утешение в том, что его потомство за него заступилось, то это утешение дано ему спало. Вынесенное им горе от ума, от умного слова, нашло себе сочувственный отклик среди позднейших русских деятелей, и они приветствуют в чатском человека отважной и честной речи, как бы не расценивать националистические моменты его проповеди. Печально то общество, которое слушает одних молчаленных, то общество, которое шепчет, болтает, кричит, но не говорит разумным человеческим словом. Вробка молчаливой и позорно спокойной среде, чатский, облекая в свободное слово свободную мысль, свои желания он благородно высылал именно в слух. Из-за этого ему и его духовному творцу воздаётся неумирающая хвала. Нельзя забыть того, кто совершил один из величайших человеческих подвигов, кто добровольно испил глубокую чашу горя и перенёс миллион терзаний на благо мысли, во славу Слова. Конец главы грибоедов. Юлий Айхенвальд. Силуэты русских писателей. Выпуск первый. Секция четвёртая. Рылеев. Эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Рылеев не принадлежит к числу поэтов сколько-нибудь выдающегося дарования. В художественном отношении он светится только отражённым светом Пушкина, и энергия, присущая его думам и поэмам, не искупает однообразие и часто прозаичности его стихов. И, вероятно, история и литературы прошла бы мимо него равнодушно, если бы недостатки его скромного таланта не восполнила его личная жизнь, если бы она сама не была занесена в летопись русской общественности, как потрясающая трагическая поэма. Его дело завершило его поэзию. В 80 лет назад была воздвигнута близ Петропавловской крепости Виселица, на которой дважды душил его неискусный палач. И, хотя с тех пор, на ней сменились многие жертвы, многие задохнувшиеся тела. Всё же черная тень этого эшафота не может дрогнуть и рассеяться. Судьба декабристов и, в частности, Рылеева особенно драматично именно потому, что они были глубоко религиозны, что они так много признавали в жизни, так искренне и горячо почитали её, и всё-таки жизнь выбросила их, не нашла для них и новое место кроме помоста казни и ещё сибирских рудников. В лице Рылеева погиб вовсе не отрицатель, непримиримый враг человеческих учреждений или прирожденный бунтарь. В его лице погиб даже и некосмополит, не гражданин грядущих поколений, вроде морки за позы. Напротив, он был русский. Он страстно любил свою родину, которая его убила. Он благоговейно молился и верил. Его вдохновляли подвиги народных героев, князья и цари. Думы его можно было бы принять в Христоматию для того, чтобы дети учились по ним патриотизму и русской истории. И вот Рылеев сам вошёл в историю мучеником, и то самое государство, которому он был так предан, заклеймило и казнило его как предателя. Это мучительное противоречие, это жестокая насмешливость рока, это крушение земных идеалов не только угнетали поэта, не только наполнили его дух великой горячью и недоумением, но ещё более утвердили его в том исповедании, что здешняя жизнь – тягостный покров, который надо сбросить с себя как можно скорее. И летом 1826 года, это было последнее лето Рылеева, и 13 июля было его последним днём. Он за несколько шагов до могилы, которая уже раскрыла перед ним свой неумолимый зев, не оборачивался в тоске назад к жизни, не хватался судорожно за её уходящие образы. Нет? В каком-то нетерпении он стремился из мира, спешил навстречу смерти и без того спешивший к нему. В историческом 17-ом каземате Алексеевского Равелина писал он тогда, «Мне тошно здесь, как на чужбине, когда я сброшу жизнь мою. Кто даст крыле мне голубине, да полечу и почию? Весь мир, как смрадная могила, душа из тела рвётся вон. Творец, ты мне прибежище и сила, вонми мой вопль, услышь мой стон. Приникни на моё маленье, вонми смиренью души. Пошли друзьям моим спасенья, а мне даруй грехов прощенья, и дух от тела разреши». В этом замечательная и самая характерная черта Релеева, он, так потрудившийся и пострадавший ради Земли, в сущности считал землю чужбиной. Его заветные помыслы — тяготели горея, ко Христу, которого он славил всей душою, к молитвенному созерцанию. Для этого религиозного человека, для этого чистого христианина были дороже всего перспективы небесные. И, значит, тем более велика его заслуга, что на чужбине он поработал как на родине. Если чужбина Земли неизбежна, если вся кому приходится жить на ней, то надо сродниться с нею и жизнь свою провести достойно. Ирылеев действительно оставил свои сионские высоты, и сделал все гражданинам той временной земной страны, которой никто не может и не должен миновать. Святыню он покинул для политики, но политику он сделал святою. Он поднял руку на царство, на царение людей, потому что хотел претворить его в царство Божье. Он стал государственным преступником, потому что не хотел приступать законов своего Бога, которому он был верный раб. Он мог бы жить спокойно, в широких пределах своей веры и своей мысли, но его тянуло еще и к делу. Затем надо помнить и то, что перед Рылеевым была открыта и вся область наслаждений и веселости, которые тоже одно время находили себе правдомимолетный отклик в его душевной организации и на его поэтической лире. У него есть стихотворение полное эротизма, у него есть идиллии, воспевающие жизнь мирную и тихую, и все это он подавил в себе во имя общего благо, которое стало пафосом его недолгих дней. Припомните энергичные стихи юного поэта, которые в разных вариантах звучат на всем протяжении его творчества. Яль буду в роковое время позорить гражданина Сан и подражать тебе из нежаная племя переродившихся славян. Нет, не способен я в объятиях сладострастья в постыдной праздности влачить свой век молодой и изнывать кипящую душой под тяжким игом самовластья. Пусть юноши, не разгадав судьбы, постигнуть не хотят предназначения века и не готовятся для будущей борьбы за угнетенную свободу человека. Пусть с хладнокровием бросают хладный взор на бедствие страдающие отчизны и не читают в них грядущий свой позор и справедливые потомков у коризны. Они раскаются, когда народ восстав, застанет их в объятиях праздной неги и в бурном мятеже ища свободных прав, в них не найдет ни Брута, ни Рееги. Ради страждущей отчизны он отрекается от личной жизни и сурово заявляет об этом любящей и любимой женщине. Душа его, в волнении тяжких дум, теперь одной свободы жаждет. Она безвольности тоскует, и этот мирный и благочестивый человек из-за нестроений своей чужбины Родины превращается в непримиримого бойца. Мне не любовь теперь нужна, занятия нужны мне иные, отрадна мне одна война, одни тревоги боевые. Он не понимает жизни вне гражданственности, а гражданина он не понимает вне битвы. И до такой степени проникнут он своей общественной страстью, что несмотря на сознаваемые им тесные границы своего таланта, он славы требует, не просит. По это для него, прежде всего, вождь и пророк гражданственности, честный и самоотверженный деятель свободы. О так, нет выше ничего предназначения поэта, святая правда долг его, предмет полезным быть для света. Избранник и посол Творца не должен быть ни чем он связан. Святой Великий Сан-Певца он делом оправдать обязан. К неправде он кипит враждой. Ярмограждан его тревожит. Как вольный славянин душой он раболепствовать не может. Повсюду твердь, где б не был он, на перекор судьбе и року. Повсюду честь ему закон. Везде он явный враг пороку. Гремит грозою против зла. Он чтит святым себе законом. С покойной важностью чела, на эшафоте и предтроном. Ему неведом низкий страх. На смерть с призрением он взирает и доблесть в молодых сердцах стихом свободным зажигает. Ирылеев считает себя вправе занять место на Парнасе именно потому, что он гражданин. Что в нем? Душа до гроба сохранит высоких дум, кипящую отвагу. Мой друг, не даром в юноше горит, любовь к общественному благу. Борьба за гражданские идеалы и есть для него поэзия. Даром, что блед на его стихи и тусклы в них образы. И если бы ему предложили на выбор или яркий художественный талант или, к общественному благу, ревность. Он на нисколько бы не задумался раскрыть свое сердце именно для последней. Отречение от таланта не было бы слишком большой жертвой для того, кто в каждом помысли своем гражданин. И потому, для него здесь, на земле, единое на потребу это, чтобы не исполнилось тягостное предчувствие Бояна в одной из его дум, чтобы не стало Русь пространной умогилой, чтобы вечно горело в ней солнце свободы. Все остальное, кроме этого и кроме небесного, не имеет никакой цены. Все остальное не достойна человека. Без этого условия не в праздник перв весны, всякой жизненной весны. Что за веселье без свободы? Что за весна весна рабов? Итак, и сам он, и герои его произведений, борцы за волю. Как военоровский, он с детства привык чтить бессмертный образ брута великого убийцы. В истории и в жизни он ищет граждан, отдающих себя в жертву Родине. В истории он находит военоровского, наливайку. В жизни он находит в себя и других декабристов. Он знает, какая участь постигла героев свободы и знает, какая участь постигнет его самого. Известно мне, погибель ждет. Того, кто первый восстает на утеснителей народа. Судьба меня уже обрекла. Но где, скажи, когда была без жертв искуплена свобода? Погибну я за край родной. Я это чувствую, я знаю. И радостно, отец святой, свой жребий я благословляю. Это говорит наливайка. Но эти же слова являются пророчеством и для него самого. Вообще, в своей поэзии он предчувствовал свою судьбу, и его обреченная душа, полная героических мотивов, увлекала его к родственным натурам, к великим подвижникам свободы. Он мысленно бродил с Войноровским в тех сибирских дебрях, куда сослали его товарищей. Для самого Рылеева даже тундру признали слишком сладкой, и его торжественно убили. Он описал, как в этой обширной узнике в тюрьме. В лесной глуши нечаянно встретились две близкие души, два сознания, историк Миллер и Войноровский. Сам Рылеев в жизненной глуши тоже искал подобных встреч, но редко давалось ему это счастье. Не сбылись, мой друг, пророчества, пылкой юности моей. Горький жребий одиночества мне сужден в кругу людей. Слишком рано мрак таинственный, опыт грозный разогнал. Слишком рано друг единственный, я сердца людей узнал. Страшно дне не видать радостных, быть чужим среди своих. Но ужасней, истин тягостных, быть сосудом с дней молодых. С тяжкой грустью, с черной думою, я с тех пор один брожу, и могилою, угрюмою, мир печальный нахожу. Всюду встречи безотрадные, ищешь суетный людей, а встречаешь трупы, холодные, или бессмысленных детей. Родными по духу были для него только те, кто брошен в дальнее снега, за дело чести и отчизны. И те, с кем обнялся он, у подножия виселицы. Если бы в темгновении, когда он два раза умирал, когда он задыхался в петле, если бы тогда он в состоянии был думать и чувствовать, он мог бы, он имел бы право о себе повторить свои стихи. Душою чист и сердцем прав. Перед кончинаю, подвижник постоянный, как мы и сей с горы на вав, увидит край обетованной. Он был достоин обетованной земли, потому что в его душе горели и сливались в одно чистое пламя два светоча — Бог и Свобода. Он был гражданин спиритуалист. Он одинаково послужил земной чужбине и небесной родине, и страдальчески сочетал их в единую страну своего благородного духа. Оттого, в последние минуты своего мученического конца, в страшные минуты предсмертного ясновидения, он мог узреть и край обетованной, и свою родную Россию, в которой, как он пророчил, затмится свод небес лазурных непроницаемой мглой. Настанет век борений бурных неправды с правдою святой. В наши дни, когда эти борения достигли такой беспримерной силы, невольно вспоминаешь трагический и трогательный образ Рылеева в кругу его сподвижников и сомучеников, и невольно влечет к себе нашу мысль и чувство этот героический предтече героических приемников. Исполняется вещие слова Огорева, сказанное о нем. Мы с тих твой вырвем из забвенья, и в первый русский вольный день, в виду молодого поколения, твою страдальческую тень, взойдет гроза на небосклоне, и волны на берег с утра нахлынут с бешенством погони и слягут бронзовые кони и Николая и Петра. Но образ смерти благородной не смоет грозная вода и будет подвиг твой свободный святыний в памяти народной на все грядущие года. Конец четвертой секции Рылеев. Юлий Айхенвайд. Силуэты русских писателей. Выпуск первый. Секция пятая. Пушкин. Часть первая. Это запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Нельзя охарактеризовать Пушкина лучше, чем это сделал он сам, в известном стихотворении Эхо. Ревет ли зверь в лесу глухом? Трубит ли рог? Гремит ли гром? Поет ли дева за холмом? На всякий звук свой отклик в воздухе пустом, родишь ты вдруг. Ты в нем лишь грох от угромов и глаз у бурей и волов и крик у сельских постухов и шлешь ответ. Тебе же нет отзыва. Таков и ты, поэт. Он действительно Эхо мира, послушная и певучая Эхо, которая несется из края в край, чтобы страстно откликнуться на все, чтобы не дать бесследно замереть ни одному достойному звуку Вселенской жизни. В этой отзывчивости, в этом даре гармонических ответов на все голоса реальности, есть нечто по преимуществу человеческое, так как никто не должен ограничиваться определенной сферой впечатлений, и мир для всякого должен существовать весь. Но в одном этом есть уже и нечто по преимуществу поэтическое. Ведь поэзия сама не творит, а только претворяет. Вот отчего Пушкин многому подражал, даже другим поэтом, чужое художественное создание уже само становится природой и входит в общую совокупность явлений, так что и оно родит свой отклик в воздухе пустом. Пушкин вообще не высказывал каких-нибудь первых оригинальных и поразительных мыслей. Он больше отзывался, чем звал. Это именно потому, что он был истинный поэт. Свободный духом, царственно-беспечный. Он не имел и следа той дискурсивности и путливости, которая нужна для определенных идей. Непромежуточная работа мыслей и даже не наитие внезапных умственных откровений составляли его силу, а непосредственная интуиция, вдохновенное постижение прекрасной сердцевины вещей. И в его собственной душе жило так необъятно много красоты, что она могла находить себе утоление, созвучие внутреннюю рифму только во всем разнообразии природы и во всей беспредельности человеческого бытия. Вся отзывная душа его была как многострунный инструмент и мир играл на этой эоловой арфе, извлекая из нее дивные песни. Великий пан поэзии, он чутко слышал небо, землю, биение сердец. И за это мы теперь слушаем его. Но быть эхм вселенной не есть нечто пассивное и механическое. В этом послушании миру сказывается глубокое мировоззрение, и Бапушкин воспроизводил не то, что рассеивается во времени и пространстве, обреченное забвенью как шум печальной волны, плеснувшей в берег дальней. Нет, он в силу художественного инстинкта, не задумываясь, отметал все случайное и временное. Он сразу улавливал самую глубину и красоту действительности, вечное зерно приходящих явлений и предметов. То, что он повторил, что навеки удержал из текучей хаотичности жизненного гула, это именно и есть то, что заслуживает бессмертие. Как раз это и должно было остаться на свете. Как раз эти чистые отклики и образуют музыку мира. Эхо души и деяний, внутренних и внешних событий, прошлого и настоящего, Пушкин в своей отзывчивости как бы теряет собственное лицо. Но Бог тоже не имеет лица. Определенные черты физиономия, присущие только тому, что ограничено, их не знает мироздание как целое. И Пушкин растворяется в звуках воспроизводящих все, отвечающих всему. От шалости до молитвы, от шутки и до гимна, в этом протекает жизнь. И это звучит в поэзии Пушкина. Она совершила весь человеческий цикл и развернула живой свиток естественной личности, которая дышит всей полнотой и силой жизненных впечатлений. Перед нами немертвая тишина без страстия и равнодушия к жгучим приманкам жизни. Немелкая натура, спокойная в своей мелкой безгрешности. Напротив, мы видим, как бьется и трепещит в соблазнах горячая молодость. Пенится вино на играх вакха и киприды. Под небом Африки моей кипят волнующие желания чувственной природы. И все это кончается модонной, чистейшей прелести, чистейшим образцом. Пушкинская муза растет на наших глазах и делается все серьезнее, и наконец достигает религиозной высоты. Она сначала, как вакханычка, резвилась на шумных пирах и буйных спорах среди изнеженных звуков безумства, лени и страстей. А потом ленорой при Луне скакала со своим поэтом по скалам Кавказа, или на берегах Тавриды водила его слушать мистический хор Волов, хвалебный гимн отцу Миров. И гимны важны внушенные богами, и песни мирные фрегийских пастухов, и опулей, и отцы пустынники, и жены непорочны. Языческая и христианская, все оттенки радости и скорби, свет и тени, разнообразных чувств и помыслов. Все это нашло себе полногласный отзвук в его неиссякаемом творчестве. Старухий богатырь духа, Пушкин в своем пламенном любопытстве, полный звуков и смятенья, объемлит все, всех видит и слышит, каждому отвечает. Он сам сказал, что душа неразделима и вечно, и он оправдал это на себе. Не зная границы пределов, не зная далекого и прошлого, вечно настоящий, всюду сущий, он в своей сверхпространственности и сверхвременности переносится из страны в страну, из веков век, и нет для него и наземного и чужого. А видей жил и страдал давно, но Пушкин переживает с ним эти страдания теперь и воскрешает в себе его тоскующий образ, и через вереницу столетий шлет ему свой братский привет. То яркая панорама жизни, которая в черующем разнообразии и блески развертывается перед нами в несравненном послании к Юсупову, вся прошла в душе поэта и исчез гораздо большей полнотою картин и красок, и то чего не доставало Пушкину во внешних восприятиях. Он не видел чужих краев, где небо блещет неизъяснимой синевой, он не видел бренды и адриатических волн. Все это восполнял он сказочную силой своего внутреннего зрения и пережил в своем сердце все эпохи и страны, все культуры и трианон, и революцию, и рассказы Бомарше, и всю превратность человеческих судеб. Он претворил ариоста в сказку, где русский дух, где Русью пахнет. Он передумал Коран, и русские слова, в которые он воплотил его, зазвучали какой-то восточной мелодией, окрасились в калорит мечети и муэззина. Он перечувствовал Данта и Гёте, посетил в идеальном путешествии своих творческих снов Европу и Восток. Понял Дон Жуана из Купова рыцаря и другого бедного рыцаря, который имел одно ведение, непостижное уму. Понял и зависть сольери, и царицу Клеопатру, и вещьего Олега, и мудрого Пимена, чей облик воссиял ему из темы времен. Для него были близкие и понятные, и анакрион, и песня песней, и песни шенье, в неволе славящего свободу, и гофиз, и гараций, и все, что когда-либо волновало и восхищало людей. Это победа над всеми ограничениями, какие полагает человеку скромная доля отмеренных людских сил, определенная вместимость индивидуальной, даже одаренной души. Это поэтическое вездесущее, не есть, конечно, внешняя виртуозность и гибкость писательской техники, и это не только могучие крылья удивительного таланта, неслабеющие в своем дальнем полете. Это проявление всего единства жизни, которое носил в себе Пушкин, и которое делало законной и исполнимой его смелую мольбу — скрыться в соседство Бога. В самых разнообразных сферах, под оболочками чуждых народностей и речей, на протяжении многих веков всегда и везде сочувственно и глубоко узнает Пушкин единое, всечеловеческое сердце, и нераздельно приобщается к его радости и печали, как махадева, который принимает облик человека для того, чтобы самому испытать все счастье и все горе людей. Как замечает Шопингауэр, повторяя индусскую мудрость, эгоист всему внешнему для своей личности, всему, что не он, брезгливо говорит, это не я, это не я. Тот же, кто сострадает, во всей природе слышит тысячекратный призыв — это ты, это ты. Из произведений Пушкина звучит нам именно последний клич, благодаря Пушкину мы и сами делаемся приветным эхом всего человеческого. Он поведет нас под изодранные шатры цыган, и научит нас, что и там живут мучительные сны, и там горят роковые страсти. Он противопоставит грандиозной объективности государственного дела с объективной горе безхитростной души, и около памятника Петра Великого заметит маленькую фигуру бедного чиновника, которого счастье и скромный роман и самую жизнь задавило тяжелозвонкое скакание медного всадника. И он отнесется к этому чиновнику как брат просто, без горькой насмешливости Гоголя, подаст ему один только чистый хлеб сострадания и разделит с ним его тоску в страшную ночного днение, и пожелает вместе с ним, чтобы ветер выл не так уныло, и чтобы дождь в окно стучал не так сердита. Он в пустыне чахлый и скупой увидит человека, которого человек послал к анчару властным взглядом. Но в неумолимых и потрясающих словах стихотворения посвященного отравленному рабу, он покажет нам и мрачную трагедию самого анчара, которого природа жаждущих степей породила в день гнева, и который стоит теперь в угрюмом одиночестве один во всей вселенной, и плачет ядовитыми слезами. Никто не приближается к нему, и ядом своим он прежде всего отравляет в самого себя. В волнениях мировых событий не пройдут незаметно для Пушкина те, чья личная судьба сочетается с ходом истории. От него не будет скрыта ни участь Марии, которая изнывает в гореме Хана, ни участь Марии красы черкасских дочерей, которая свою тихую жизнь разбила от ревогу северной державы, и нежные страдания сердцев плетает он в суровую ткань истории. Для него нет в мире никого и ничего безусловно призренного и ничтожного, ни одного безразличного существа, от которого можно было бы равнодушно отвернуться. Подобно тому, как он замечает прозаические бредни повседневности, фламандской школы пеустрый сор и поэтизирует все, к чему не прикасается, так и в людях он благословенной прозорливостью ума и сердца всегда находит что-нибудь светлое или же сообщает им внутренний свет и тепло своей собственной прекрасной души. В домике в Коломне он рассказывает про молодую богатую графиню, которая входила в церковь с шумом величаво, молилась горда, где была горда. В волшебстве моды новой, в своей красе, надменной и суровой, она оказалась хладной идеал, счастлавия. Его бы вы в ней узнали, но сквозь надменность эту я читал иную повесть, долгие печали, смиренье жалоб, в них-то я вникал, невольный взор, они-то привлекали. У него царит, ласковое и приветливое отношение к людям, чудная внимательность к ним, все равно будет ли это Наполеон со своими мощными замыслами или хлопотливая старушка Ларина? Будут ли это брать и разбойники или дядь Ксавельич из капитанской дочки? Барышня ли крестьянка или задумчивая мэри, одна из сестер печали и позора, которая поет на перу во время чумы? Его нежная любовь к подруге дне его суровых, дряхлой голубки няне, чья память дорога всей России, потому что она охолила его жизнь и рассказала курчавому мальчику русские сказки, которые он впоследствии так чудно повторил. Эта умиленная благодарность питомца, такую теплую волную пробегающая по его произведениям, тоже лишь частичное проявление Пушкинской ласки и привета всему, что есть на свете доброго и простого, что спасает от житейского холода и нравственного одиночества. Да, любовь в духовном строе Пушкина занимает первенствующее место, и сердце его горит и любит, от того, что не любить оно не может. Пушкин эха не только верная миру, не только правдивая и честная, но и эха любящая. То, что он услышал и воспроизвел, вызвало в нем просветленную любовь к жизни и высокое благоваление к людям. Это не значит, конечно, чтобы он не испытывал гнева и скорби, чтобы он слабо и пассивно воспринимал зло и несчастье. Мы все помним его печаль, раскатай его поэтического негодования, и это у него страдалец возносит к Богу святую месть. Но его немезида не отталкивает от себя, и не лицеприятный суд ее справедлив, а печаль его светла. Пушкин часто говорит о жалком роде людей, достойном слез и смеха, о тупой черне, и он сказал эти горькие слова, кто жил и мыслил, тот не может в душе не призирать людей. Но призрение к пошлости толпы не мешает его любви к человечеству. Частные недостатки не затемняют перед ним общего величия мировой драмы и ее участников, и большинство этих, чад праха, для него симпатичны. Он их не проклинает как байрон, не издевается над ними. Они становятся непривлекательны, когда их соединяет в одно неразумное и слепое целая общность предрассудков и недостойных забот, когда они образуют затягивающий омут, который опасен для всякого, и в котором все могут ожесточиться и очерстветь. Но каждая из этих человеческих единиц сама по себе способна к добру. Ошибки и заблуждения современности, осуждающие своих непонятых героев, своих барклаев де Толли исправить грядущее поколение, и на человечество, как наединый нравственный организм, не ложится пятно позора. Поэтому, несмотря на все мгновенные вспышки горечи и укоризны, у Пушки на незыблема вера в людей, и нет для него сомнения в их исконно доброй природе. Поэтому духовный аристократизм соединяется у него с нравственным гостеприимством, и кроме счастья раптанию не внимать толпы непросвященной. Он знает высшую радость, участием отвечать за стенчивой молебе. Эти горды и советы царственного одиночества, живи один, останься тверд, спокоен и угрюм, ты сам свой высший суд. Обиды не страшись, не требуй и венца, не делись с толпою пламеным восторгом. Они относятся не только к поэту, но и ко всякому человеку. Однако они вовсе не зовут к надменности и холоду, а представляют с собой уеликие заповеди без корыстия, хвалу внутреннему миру, доверие к его безмолвному суду, который возвышается над изменьчивыми приговорами внешней среды. И всё это бесконечно далеко от мизантропии. Строгость душевного уединения гармонично разрешается для дружбы, которая и в жизни, и в творениях Пушкина, прирождённого друга, нашла себе такое светлое воплощение. Как любил он беседу сладкую друзей? Врагов имеет в мире всяк, но от друзей избавь нас, Боже. Это горькая шутка и это осадок разочарования после дружбы, которая заплатила обидой. Но правда, но вечное желание Пушкина — это печаленная со мною друга нет. Это бессмертное создание трогательной дружбы, божественно прекрасные строфы 19 октября, когда роняет лес Богряной свой убор. Это любимые образы Дельвега и Пущина, восторженные послания и призывы к товарищам, с которыми он хочет говорить об урных днях Кавказа о Шиллере, о Славе, о Любви. Он может подолгу бывать наедине со своими мыслями и чувствами, и в минуты вдохновения стремится на берега пустынных волн. Он любит деревенскую тишину, где звучнее голос лирный, и где творческие думы в душевной зреют глубине. Но и для людей раскрыта его душа, и их принимает он радостная охотна, и сам чувствует потребность придаться друзьям с печальной и мятежной мольбою. Никто так не ценит человека, никто так полно, отрадно и признательно не ощущает его желанного присутствия, как Пушкин. Даже свой могильный сон хотел бы он окружить игрую молодой жизни, ибо он вообще не признает смерти, а молодость и красота, вечно человеческая, и в особенности вечно женская, является для него расцветом природы. Прекрасно море в бурной мгале, и небо в блесках без лазури. Но верь мне, дева на скале. Прекрасний волн небес и бурий. И эта дева, эта женщина, нашла себе в Пушкине певца очарованного и чарующего. Она будила в нем не только страсть, но и умеление. Она являлась ему как мимолетное видение, как гений чистой красоты. И, например, какое чистое, хорошее чувство к девушке сказывается у него в образе Маши Мироновой или Маши Троекуровой. Среди людей особенно привлекают его ясные, добрые, бесхитростные души, незаметные герои и героини, капитан Миронов и его дочь. Они служат для него оправданием его веры в добрый смысл жизни, к которой он вообще прилагает Мирила не внешней красоты, а добра. Или лучше сказать, прекрасные и добрые имеют для него один общий корень. Благоговея богомольно перед цветыней красоты, он видит в ней и добро. Он не только не разлучает их в мнимом и поверхностном расколе, но своей поэзией он углубил их связь. Не военные подвиги, не слава бесчисленных побед, а то, что полководец хлад на руку жмет чуме. Это заставляет его ценить возвышающий обман дороже тьмы низких истин. Вещей глубокий обман идеала и есть для него настоящая действительность, настоящая правда и красота. И она проявляется всякий раз, когда празднует свою великую победу, нравственное начало бытия. Это не сразу бросается в глаза, но это несомненно, что Пушкин свободный из свободных, играющий полной душевной грации, тем не менее, предал своей поэзии высокий итический дух. Он певец долго, совести, самоотвержение. В упоительные звуки своих песен он влил содержание моральное и только освободил его от угрюмой тяжести, принуждения и проклятия. Он сочетал свободу с уважительным признанием каких-то догмотов, светлых догмотов жизни. Если в ранних пьесах или, например, в такой прелестной картинке как графнулин, нравственная мысль скрыта под легким покрывалом шалости, то гораздо чаще она выступает в своем явном величии и могуществе. Она делает героическим пленительный образ Татьяны, и в то же время не заглушает в ней живой природы. Строгое веления долго чудно примеряется снежностью любовного признания и сладостной мечтой о тех местах, где в первый раз Анегин видела я вас. Высокий образец моральной обязанности Татьяна вместе с тем не воплощения добродетелей. Она прежняя, бедная Таня, которая плачет и тоскует в лунную ночь и поверяет свою первую и последнюю девичью тайну. Я не больна, я знаешь, няня, влюблена. Для Пушкина характерна это человеческая нравственность, сочетание слабости и силы, это отсутствие морального регоризма, который высушил бы сердце и обратил людей в холодные мраморные извояние. Грех алчный гонится за мною по пятам. Это всякий может сказать о себе, и всякого грех настигает. И тогда человек изнемогает от угрызений совести. Знаменательно, что ей Пушкин посвятил особенно много внимания, много незабвенных стихов. Совесть стучится у него под окном у Кристианина, который не похоронил утопленника. Она в черный день просыпается у разбойников. Докучный собеседник, она, кактистым зверем, скребет сердце скупового рыцаря, и окровавленный тень Юленского стоит передонегенным. Жалобной песней Русалки, бредом сумасшедшего Мельника, она отревожит изменическое сердце князя. Тяжелыми стопами каменного гостя приходит она в греховную душу Дон Жуана. И в звуках Моцартовского реквиема вольется в черную душу отравителя Сольери. Не самозванец, а совесть Гадунова облеклась в страшное имя царевича Дмитрия. И вся жизненная драма Бориса зиждется на этой потрясенной совести, которая молотком стучит в ушах упреком и наливает сердце ядом. Ничто не может нас среди мирских печалей успокоить. Ничто, ничто. Еди на разве совесть. Это глубокое откровение жизненной правды, выраженное в светлых образах искусства, составляет один из главных моментов Пушкинского миросозерцания. Конец пятой секции.