 глава 15 поэма цыганы из собрания сочинений в 10 томах это звукозапись сделана для сайта LibriVox все звукозаписи LibriVox являются общественным достоянием для более подробной информации или регистрации в качестве волонтёра пожалуйста посетите веб-сайт LibriVox.org звукозапись сделана фонисом мусином поэма цыганы поэмы Александра Сергеевича Пушкина из собрания сочинений в 10 томах том 3 глава 15 цыганы шумную толпой побесарабии качают они сегодня над рекой в шатрах изодранных ночуют как вольность весил их ночлег и мирный сон под небесами между колёсами телек полузавешенных коврами горит огонь семья кругом готовит ужин в чистом поле пасут цыгони за шатром вручной медведь лежит на воле все живы посреди степей забот и мирные семей готовых с утром в путь недальней и песни жен и крик детей и звон походной наковальни но вот на таборкачевой не сходит сонное молчание и слышно в тишине степной лишь лай собак до коней ржанья огни везде погашены спокойно все луна сияет одна с небесной вышины и тихий табор озаряет в шатре одном старить не спит он перед углями сидит согретый их последним жаром и в поле дальней глядит ночным подёрнутая паром его молоденькая дочь пошла гулять в пустынном поле она привыкла к резвой воле она придет но вот уж ночь и скоро месяц уж покинет небес далеких облака зимфиры нет как нет и стынет убогий ужин старика но вот она за нею следом по степи юноша спешит цыгану вовсе он не ведом отец мой дева говорит ведуя гостя за курганом его в пустыне я нашла и в табор на ночь созвала он хочет быть как мы цыганом его преследует закон но я ему подругой буду его зовут олеко он готов идти за мною всюду старик я рад останься до утра подсеню нашего шатра или пробудь у нас и доли как ты захочешь я готов с тобой делить и хлеб и кров будь наш привыкник нашей доли бродячие бедности и воли а завтра с утренней зарей в одной телеге мы поедем примись за промысел любой железа куй или песни бой и силы обходи с медведем олека я остаюсь зимфира он будет мой кто же от меня его отгонит но поздно месяц молодой зашел поля покрытым углой и сон меня невольно клонит светло старик тихоньку бродит вокруг без молного шатра вставай зимфира солнце всходит проснись мой гость пора пора оставьте дети ложи неги и с шумом навсыпал народ шатры разобранные телеги готовы двинутся в поход все вместе тронулась и вот толпа валит в пустых равнина ослы в перекидных кардинах детей играющих несут мужья и братья жены девы и стар и млад во след идут крик шум цыганские припевы медведей рев его цепей нетерпеливое бряцание лохмотьев ярких пестрота детей и старцев ногота собак и лай и завыванье волынки говр скрып телег все скудно дико все нестроено но все так живо неспокойно так чуждо мертвых наших нег так чуждо этой жизни праздный как песнь рабов однообразный луныл и юноша глядел на пустелую равнину и грусти тайную причину и столковать себе не смел с ним черноокая изимфира теперь он вольный житель мира и солнце весело над ним полуденный красой облещет что ж сердце юноша и трепещит какой заботы он тамим птичка божья не знает ни забота не труда хлопотливо не сливает долговечного гнезда в долгую ночь на ветке дремлет солнце красное взойдет птичка глаз у бога в немлет стрепенется и поет за весной красой природы лето знойное пройдет и туман и непогоды осень позднее несет людям скучно людям горе птичков дальние страны в тёплый край за сине море улетает до весны подобно птички беззаботные и он изгнанник перелётный гнезда надёжного не знал и ни к чему не привыкал ему везде была дорога везде была ночлега сень простувшись по утру свой день он отдавал на волю бога и жизни не могла тревога смутить его сердечную лень его порой волшебны славы манила дальние звезда неждан на роскошь и забавы к нему являлись иногда над одинокой головой и гром нередко грохотал но он беспечно подгрозой и в ведро ясное дремал и жил не признавая власти судьбы коварные и слепой но боже как играли страсти его послушную душой с каким волнением кипели в его измученной груди давно на долгой усмирели они проснутся погоди зимфира скажи мой друг ты не жалеешь о том что бросил навсегда Олега что ж бросил я зимфира ты разумеешь людей чизны городам Олега о чем жалеть когда б ты знала когда бы ты воображала неволю душных городов там люди в кучах за оградой не дышит утро не прохладой невешним запахом лугов любви стыдятся мысли гонят торгуют волью своей главы предыдулыми клонят и просят денег до цепей что бросил я измен волнение предрассуждение приговор толпы безумное гонение или блистательный позор зимфира но там огромные палаты там разноцветные ковры там игры шумные пиры уборы дев там так богатый Олега что шум веселей городских где нет любви там нет веселей а девы как ты лучше их и без нарядов дорогих без жемчугов без ожерелей не изменись мой нежный друг а я одно мое желание с тобой делить любовь досуг и добровольное изгнание старик ты любишь нас хоть и рожден среди богатого народа но не всегда мило свобода тому кто книги приучен между нами есть одно предание царем когда-то сослан был полудня житель к нам в изгнание я прежде знал но позабыл его мудренное прозвание он был уже летами стар но млад и жив душой не злобный имел он песен дивный дар и голос шуму вот подобный и полюбили все его и жил он на бригах дуная не обижая никого людей рассказами пленяя не разумел он ничего и слаб и робок был как дети чужие люди за него зверей и ры плавили все эти как мерзло быстрая река и зимние вихи бушевали пушистой кожей покрывали а не святая старикам но он к заботам жизни бедный привыкнуть никогда не мог скитался он из сохшей бледный он говорил что гневный бог его корал за преступление он ждал придет ли избавление и все несчастный тосковал бродя по берегам дуная да горький слезо приливал свой дальний град воспоминая и завещал он умирая чтобы на юг перенесли его таскующие гости и смерть у чужой сей земли не успокоенные гости а леко так вот судьба твоих сынов о рим о горькая держава певец любви певец богов скажи мне что такое слава могильный гол хвалебный глаз из рода в роды звук бегущий или под сенью дымной кущей цыгана дикого рассказ прошло два лета также бродят цыганы мирную толпой везде по-прежнему находят гостеприимство и покой призрев оковый просвещение о леку волен как они он без забот в сожаление ведет качующие дни все тот же он семья все та же он прежних лет не помня даже к бытью цыганскому привык он любит их ночлегов сени и упоение вечной лени и бедный звучный их язык медведь беглец родной берлоги косматый гость его шатра в селениях вдоль степной дороги близ молдаванского двора перед толпою осторожный и тяжко пляшет и ревет и цепь докучную грызет на посах опершись дорожный старик ленивый в бубно бьет а лека с пением зверя вводит зимфира поселян обходит и дань их вольную берет настанет ночь они все трое варят нежатые пшено старик уснул и все в покое в шатре и тихо и темно старик на вешнем солнце греет уж остывающую кровь у люльки дочь поет любовь а леко в немлет и бледнеет зимфира старый муж грозный муж режь меня жги меня я тверда не боюсь ни ножа ни огня ненавижу тебя презираю тебя и другого люблю умирая любя а леко молчи мне пение надоело я диких песен не люблю зимфира не любишь мне какое дело я песню для себя пою режь меня жги меня не скажу ничего старый муж грозный муж не узнаешь его он свежее весны жарче летнего дня как он молод и смел как он любит меня как ласкало его я в ночной чужине как смеялись тогда мы твоей сиденья а леко молчи зимфира я доволен зимфира так понял песню ты мою а леко зимфира зимфира ты сердиться волен я песню про тебя пою уходит и поет старый муж и проч старик так помню помню песня эта во время нашей сложена уж давно в забаву света поется между людей она качу я на степях кагула ее бывала в зимнюю ночь моя певала мариула перед огнем качая дочь в уме моем минусе лета час от часу темнее темнее но заранилась песня это глубоко в памяти моей все тихо ночь луной украшен вазурный юга небосклон старик зимфир и пробужден о мой отец а лека страшен послушай сквозь тяжелый сон и стонет и рыдает он старик не тронь его храни молчание слыхал я русское придание теперь полуночной порой успящего теснит дыхание домашний дух перед зарей уходит он сиди со мной зимфира отец мой шепчет он дзимфира старик тебя он ищет и во сне ты для него дороже мира зимфира его любовь постыла мне не скучно сердце воли просит уж я но тише слышишь он другое имя произносит старик чье имя зимфира слышишь хреплый стон искрежет ярый как ужасно я разбужу его старик напрасно ночного духа не гони уйдет и сам зимфира он повернулся при встал зовет меня проснулся иду к нему прощай усни а лека где ты была зимфира с отцом сидела какой-то дух тебя томил во сне душа твоя терпела мученье ты меня страшил ты сонный скрежитал зубами извал меня а лека мне снилось ты я видел будто между нами я видел страшные мечты зимфира не верю лукавым сновидением а леко а я не верю ничему не с нам не сладким уверением ни даже сердцу твоему старик о чем безумец молодой о чем вздыхаешь ты все частно здесь люди волны небо ясно и с женой славится кроссой не плач таска тебя погубит а леко отец она меня не любит старик учишься друг она дитя твоё уныние безрассудно ты любишь горестно и трудно а сердце женское шутя взгляни под отдаленным сводом гуляет вольные луна на всю природу мимоходом равно сиянье льет она заглянет в облако любое его так пышно озарит и вот уж перешла в другое и то недолго посетит кто место в небе ей укажет примолвя там остановись кто сердцу юной девы скажет люби одно не изменись утешься а леко как она любила как нежно преклонялась ко мне она в пустынной тишине часы ночные проводила веселье детского полна как часто милым лепетанием или упоительным лобзанием мою задумчивость она в минуту разогнать умело и что ж зимфира не верна моя зимфира охладела старик послушай расскажу тебе я повесть о самом себе давно давно когда дунаю не угрожал еще маскаль вот видишь я припоминаю а леко старую печаль тогда боялись мы султана оправил бужаком поша с высоких башен о кермана я молод был моя душа в то время радостно кипела и не одна в кудрях моих еще сиденька не билела между красавиц молодых одна была и долго ею как солнцем любовался я и наконец назвал мою ах пыстро молодость моя звездой по дучию мелькнула но ты пора любви минула еще быстрее только год меня любила мариула однажды близко гульских вод мы чуждый табор повстречали цыганы те свои шатры разбив близ наших у горы две ночи вместе ночевали они ушли на третью ночь и бросим маленькую дочь ушла за ними мариула я мирно спал заряблеснула проснулся я подруги нет ищу зову пропал и след тоскуя плакала зимфира и я заплакал с этих пор постыли мне все девы мира между ими никогда мой взор не выбирал себе подруги и одинокие досуги уже ни с кем я не делил олеко да как же ты не поспешил тот час во след неблагодарный и хищником и ей коварный кинжала в сердце не водил старик к чему вольнее птицы молодость кто в силах удержать любовь чередою всем дается радость что было то не будет вновь олеко я не таков нет я не споря отправ моих не откажусь или хоть мщением наслажусь он нет когда б над бездной моря нашел я спящего врага клянусь и тут моя нога не посидела бы злодея я в волны моря не бледнее и беззащитно воптолкнул внезапный ужас пробуждение свирепом смехом уприкнул и долго мне его падение смешан и сладок был молодой цыган молодой цыган еще одно одно лабзанье зимфира пора мой муж ревнив изол цыган одно но доля на прощание зимфира прощай пока мест не пришел цыган скажи когда же опять свидание зимфира сегодня как зайдет лунам там за курганом над могилой цыган обманет не придет она зимфира вот он беги придумай милый олег и спит в его уме видение смутные играет он с криком пробудясь в отме ревнивы руку простирает но обрабелые рука покровы хладные хватает его подруга далека он с трепетом привстал и в немлет все тихо страх его объемлет по нем текут и жар и хлад встает он из шатра выходит вокруг телек ужасен бродит спокойно все поля молчат темно луна зашла в туманы чуть брежет звезд неверный свет чуть поросе приметный след ведет за дальние курганы не терпеливо он идет куда зловещий след ведет могила на краю дороги вдали билеет перед ним туда слабеющие ноги влочи предчувствуем тамим дрожат устат дрожат колени идет и вдруг или это сон вдруг видят близкие две тени и близкий шепот слышит он над обесплавленной могилой первый голос пора второй голос постой первый голос пора мой милый второй голос нет нет постой дождемся дням первый голос уж поздно второй голос как ты Ты робку любишь, минуту, первый голос, ты меня погубишь, второй голос, минуту, первый голос, если без меня проснётся муж, Олега, проснулся я, куда вы не спешите оба, вам хорошо и здесь, угроба, мой друг, беги, беги, Олега, стой, куда красавец молодой, лежи вонзает в него нож, Зимфира, Олега, цыган, умираю, Зимфира, Олега, ты убьёшь его, взгляни ты весь обрызган кровью, О, что ты сделал? Олега, ничего, теперь дыши его любовью, Зимфира, нет, полно, не боюсь тебя, твои угрозы презираю, твоё убийство проклинаю, Олега, умришь и ты поражает её, Зимфира, умру любя, восток деницы озарённый, сиял Олегу за холмом, с ножом в руках окровавлённый, сидел на камне гробовом, два трупа в перед ним лежали, убийца страшен был лицом, цыганы робко окружали, его стревоженный толпой, могилу в стороне копали, шли жён искорбной чередой и вочи мёртвых целовали, старик отец один сидел и напогибшую глядел, в немом бездействие печали, подняли трупы понесли и в лонах ладные земли, в чату младую положили, Олегу издали смотрел, на всё, когда же их закрыли, последней горстью землей, он молча медленно склонился и с камня на траву свалился. Тогда старик приближе срёг, оставь нас гордый человек, мы дики, нет у нас законов, мы не терзаем, не казним, не нужно крови нам из тонов, но жить с убийцей не хотим, ты не рождён для дикой доли, ты для себя лишь хочешь воли, ужасен нам, твой будет глаз, мы робки и добры душою, ты изол и смел оставь же нас, прости да будет мир с тобою, сказал и шумную толпою поднялся табор кочевой, с долины страшного ночлега и скоро все вдали степной, сокрылась лишь одна телега, убогим крытая ковром стояла в поле роковом, так иногда перед зимой, туманный утренний порой, когда подъемлятся с полей, встанится поздних журавлей и с криком вдаль на юг несётся, пронзённый гибельным светцом, один печально остаётся, повиснув раненым крылом, настала ночь в телеге тёмный, огня никто не разложил, никто под крышью подъёмный до утра сном не опочил. Конец поэмоцеганы, звукозапись сделана фонисом мусином 3w.kardray.com Поэмо graph nullen из собрания сочинений в десяти томах, том третий Это звукозапись сделана для сайта LibriVox Все звукозаписи LibriVox являются общественным достоянием. Для более подробной информации или регистрации в качестве волонтёра, пожалуйста, посетите веб-сайт LibriVox.org Поэмо graph nullen Поэмо Александра Сергеевича Пушкина из собрания сочинений в десяти томах, том третий Пора, пора, рога трубят, всари в охотничьих уборах, чем свет уж на конях сидят, борзы и прыгают на сворах. Выходит барин на крыльцо, всё подбачаясь обозревает, его довольное лицо приятной важностью сияет, чекмень затянутый на нём, турецкий нож за кушаком, запазухой во фляжке ром и рог на бронзовой цепочке. В ночном чепце, в одном платочке, глазами сонными жена сердита смотрит из окна на сбор, на псарную тревогу. Вот мужу подвели коня, он холку хвать и в стремя ногу, кричит жене, не жди меня, и выезжает на дорогу. В последних числах сентября, призренный прозы, говоря, в деревне скучно, грязь, нинасти, осенний ветер, мелкий снег, двой волков, но то-то счастье, охотнику, не зная нег, в отъежем поле он горцует, везде находит свой ночлег, броница мокнет и пирует опустошительный набег. А что же делает супруга, одна в отсутствии супруга? В занятии мало ли есть у ней? Грибы солить, кормить гусей, заказывать обед и ужин, фан-бар и в погреб заглянуть. Хозяйки глаз повсюду нужен, он в миг заметит что-нибудь. К несчастью героиня наша, ах, я забыл ей имя дать. Муж просто звал ее Наташа, но мы будем называть Наталья Павловна. К несчастью Наталья Павловна совсем в своей хозяйственной участию не занималась, за тем, что не в отеческом законе она воспитана была, а в благородном пансионе у эмигрантки Фальбала. Она сидит перед окном, пред ней открыт четвертый том сентиментального романа, любовь Элизой и Армана или переписка двух семей. Роман классический, старинный, отменно длинный, длинный, длинный, нравоучительный и чинный, без романтических затеев. Наталья Павловна сначала его внимательно читала, но скоро как-то развлеклась перед окном возникшей дракой козла с дворовой собакой, и ею тихо занялась. Кругом мальчишки хохотали, меж тем печально под окном Индейки с криком выступали, во след за мокрым петухом, три утки полоскались в лужи, шла баба через грязный двор пелье повесить на забор. Погода становилась хуже, казалось снег оттихотел, вдруг колокольчик зазвенел. Кто долго жил в глуши печальный, друзья, тот верно знает сам, как сильно колокольчик дальный порой волнует сердце нам. Недруг ли едет запоздалый, товарищ юности удалый? Уж не анали. Боже мой, вот ближе-ближе сердце бьется, но мимо, мимо звук несется, слабей, и смолкнул за горой. Наталья Павловна к балкону бежит, обрадован на звону, глядит и видит, за рекой умельница коляско скачет, вот на мосту, к нам точно. Нет, поворотила влево, вслед, она глядит и чуть не плачет, но вдруг, о радость, госогор, коляско на бок, филька, васька, кто там, скорей, вон там коляско, сейчас вести ее на двор и баре напросить обедать, дожив ли он, беги проведать, скорей, скорей! Слуга бежит. Наталья Павловна спешит взбить пышный локон, шально кинуть, задернуть дзавис, стул подвинуть и ждет. Да скорль, мой творец, вот едут, едут наконец, забрызганный в дороге дальный, опасно раненый, печальный, кое-как тащится экипаж, вслед барин молодой хромает. Слуга француз не унывает и говорит, олом, кураш! Вот у крыльца, вот все не входят. Пока месть барину теперь покой особенный отводит, и Настя шатворяют дверь. Пока пекар шумит, хлопочет, и барин одеваться хочет, сказать ли вам, кто он таков? Граф нулен, из чужих краев, где промотал он в их ремоды свои грядущие доходы. Себя казать, как чудный зверь в Петрополь едет он теперь, с запасом фраков, жилетов, шляп, веров, плащей, корседов, булавок, запанок, ларнетов, цветных платков, чулков ажур, с ужасной книжкой у гизота, с тетрадью злых карикатур, с романом в новом Вальтер Скотта, с бомбом в Парижского двора, с последней песней Беранжера, с мотивами России, Пэра, etc., etc. Уж стол накрыт, давно пора, хозяйка ждет нетерпеливо. Дверь отворилась, входит граф. Наталья Павловна привстав, осведомляется у чтива. Каков он? Что нога его? Граф отвечает. Ничего. Идут за стол. Вот он садится, к ней подвигает свой прибор и начинает разговор. Святую Русь Бронид. Девица, как можно жить в ее снегах, жалеет о Париже страх. А что театр? О, сиротеет, собьен муве, кафе питье. Тальма совсем оглох, слабеет, а мам Зельмарс у и стареет. Зато путьеет, лугран путьеет. Он славу прежнюю в народе да ныне поддержал один. Какой писательный чем в моде? Все Дарлин Кур и Ломартин. У нас им так же подражают. Нет, право. Так у нас умы уже развиваться начинают. Да и бог, чтоб просветились мы. Как тальги носит? Очень низко. Почти до вот до этих пор. Позвольте видеть ваш убор. Так. Рюши, банты, здесь узор. Все это к моде очень близко. Мы получаем телеграф. Ага, хотите ли послушать Прелестный водовиль? И граф поет. Да граф, извольте ж кушать. Я сыт и так. Из-за стола встают, хотя и комолодая, чрезвычайно весела. Граф, а Парижа забывая, дивится, как она мила. Проходит вечер неприметно. Граф сам не свой. Хозяйке взор, то выражается приветно, то вдруг потуплен безответно. Клядишь и в полночь вдруг на двор. Давно храпит слуга впередней, давно поет петух соседний, в чугунную доску сторож бьет, в костиной свечки догорели. Наталья Павловна встает. Пора, прощайте, ждут постели. Приятный сон. С досадой встав, полувлюбленный, нежный граф целует руку ей. И что же? Куда кокетство не ведет? Проказница, прости ей Боже, тихонько графу руку жмет. Наталья Павловна раздета. Стоит Параша перед ней. Друзья мои, Параша это на перснице ее затей. Шьет, моет, вести переносит, изношенных капотов бросит. Порой с барином шалит. Порой на баринок кричит и лжет перед барами отважно. Теперь она толкует важно, а графе о делах его не пропускает ничего. Бог весть разведать как успело. Но госпожая наконец сказала. Полно, надоела. Спросила кофту и чипец, легла и выйти вон велела. Своим французам между тем, и граф раздет уже совсем. Ложиться он, сигару просит. Мосео Пикар ему приносит графин, серебряный стакан, сигару, бронзовый светильник, щипцы с пружиную, будильник и неразрезанный роман. В постели лежа Вальтер Скотта глазами пробегает он, но у граф душевно развлечен. Неугомонная забота его тревожит, мыслит он. Неужто вправду я влюблен. Что, если можно? Вот забавно. Однако ж это было б славно. Я, окажется, хозяйки мил. И нулен свечку погасил. Не сносный жар его объемлет, не спится графу, бес не дремлет и дразднет грешной мечтой в нем чувства. Пылки наш герой воображает очень живо хозяйке взор красноречивый. Довольно круглый, полный стан, приятный голос, прямо женский, лица румянец деревенский, здоровье краша всех румян. Он помнит кончик ножки нежной. Он помнит точно, точно так, она ему рукой небрежной пожал о руку. Он дурак, он должен был остаться с нею, ловить минутную затею. Но время не ушло. Теперь отварена, конечно, дверь. И тот час на плеча накинув свой пёстрый шёлковый халат и стул в потёмках Апракинов в надежде сладостных наград к лукреции Тарквиней Новый отправился на всё готовый. Так иногда луковый кот, жиманный баловин служанки, за мышью крадется слежанке. У краткой медленно идёт, полузажмуристь подступает, свернётся в ком, хвостом играет, разинит когти хитрых лап и вдруг в бедняжку цапсарап. Влюблённый граф в потёмках бродит, дорогу ощупью находит, желанием пламеном томим едва дыханье переводит, трепещет, если пол под ним вдруг заскрепит. Вот он подходит к заведной двери и слегка жмёт ручку медную замка. Дверь тихо-тихо уступает. Он смотрит, лампа чуть горит и бледно спальню освещает, хотя и комирно почевает, или притворяется, что спит. Он входит, медленно отступает и вдруг упал к её ногам. Она, теперь с их позволения, прошу я Петербургских дам, представить уже с пробуждения Натальей Павловна моей решить, что делать ей. Она, открыв глаза большие, глядит на графа. Наш герой ей сыплет чувства вописные и дерзновенного рукой коснуться хочет одеяло, совсем смутишь её сначала. Но тут опомнилась она, и гнева гордого полна, а впрочем может быть и страха, она торквиниус размаха дает по щечину, да-да, по щечину, да ведь какую. Скорел, графнули над стыда, обиду проглотив такую. Не знаю, чем бы кончил он, до сады страшного пылая, но шпиц космоты, вдруг залая, прервал Параша крепкий сон. Услышав граф её походку и проклянная свой начлег и свою ныравную красотку, тыдный обратился бег. Как он, хозяйка и Параша, проводит остальную ночь, выображайте, воля ваша, я не намерен вам помочь. В остав поутру молчаливо, граф одевается лениво, отделкой розовых ногтей, зевая занялся небрежно, и галстук вяжет непрележно, и мокрой щеткой своей не гладит стриженных кудрей. Он думает, не знаю, но вот его позвали к чаю. Что делать? Граф, преодолев, неловкий стыд и тайный гнев идёт. Про казница молодая, насмешливый по тупе взор и губке алая и кусая, заводит скромный разговор о том, о сём. Сперва смущенный, но постепенно ободрённый, с улыбкой отвечает он. Получеса не проходила, ушёный шутит очень мило, и чуть ли снова не влюблён. Вдруг шум впередний, входит, кто же? «Наташа, здравствуй! Ах, мой Боже, граф, вот мой муж! Душа моя, граф нулен! Рад сердечно я! Какая скверная погода! У кузницы я видел ваш совсем готовый экипаж! Наташа, там у огорода мы затравили русака! Эй, водки! Граф, прошу ответить, прислали нам издалека. Вы с нами будете обедать? И, полно граф, я вас прошу, жена и я гостям мы рады. Не знаю, правая, я спешу. Нет, граф, останетесь! Но с досады и все надежды, потеряв, упрямится печальный граф. Уж подкрепив себя стаканом, Пекар криктит за чемоданом, уже к коляске двое слуг несут привинчивый цундук. Крыльцу подвезена коляска, Пекар всё скоро уложил, и граф уехал. Тема и сказка могла бы кончиться, друзья, но слово два прибавлю я. Когда коляска ускакала, жена всё мужу рассказала, и подвиг графа моего всему соседству описала. Но кто же более всего с Натальей Павловной смеялся? Не угадать вам. Почему ж? Муж как не так, совсем не муж. Он очень этим оскорблялся. Он говорил, что граф дурак, молокосос, что если так, то граф он вяжать заставит, чтоб сами он его затравит. Смеялся Лидин, их сосед, помещик 23 лет. Теперь мы можем справедливо сказать, что в наше времена супругу верная жена, друзья мои, совсем не дива. Конец поэмы граф нулен. Посвящение и песня первая. Поэма Полтава. Из собрания сочинений в 10 томах. Том 3. Эта звукозапись сделана для сайта LibriVox. Все звукозаписи LibriVox являются общественным достоянием. Для более подробной информации или регистрации в качестве волонтёра, пожалуйста, посетите веб-сайт LibriVox.org. Поэма Полтава. Поэма Александра Сергеевича Пушкина Из собрания сочинений в 10 томах. Том 3. Эпиграф. The power and glory of the world Faithless are the vain vultures Man had passed the triumphant Tsar. Byron. Посвящение. Тебе, но голос музы темный, коснётся люха твоего. Поймёшь ли ты душою скромной, ленье сердца моего? Или посвящение поэта, как некогда его любовь перед тобой без ответа пройдёт, неприснанная вновь? Узнай, по крайней мере, звуки бывало милые тебе. И думай, что в одни разлуки, в моей изменчивой судьбе, твоя печальная пустыня, последний звук твоих речей, одно сокровище, святыня, одна любовь души моей. Песнь первая Богат и славен Качубей. Его луга не овозримы, там табуны его коней пасутся вольны, не хранимы. Кругом полтавы хутора окружены его садами, и много у него добра, мехов, атласа, серебра, и наведу и под замками. Но Качубей, богатый горд, недолгогривыми конями, не златом Данью Крымский хорд, не родовыми хуторами, прекрасной дочерью своей, гордиться старой Качубей. И то сказать, в полтаве нет красавицы Марии равной, она свежа, как вешний цвет, взлелейный в тениду бравный, как тополь Киевских высот, она стройна. Ее движение, то лебедь о пустынных вод, напоминает плавный ход, то ла, не быстрые стремления, как пена, грудь ее бела, вокруг высокого чела, как тучи лока начернеют, звездой блестят ее глаза, ее уста, как розор, деют. Но не единая краса, мгновенный цвет, молвую, шумной, в молодой Марии почтена, везде прославилась она, девицей скромной и разумной. Зато завидных женихов ешьлет украина и Россия. Но от венца, как Атаков, бежит пугливая Мария, всем женихам отказ, и вот за ней сам Гетман сватов шлет. Он стар, он удручен годами, войной с заботами, трудами, но чувство в нем кипят, и вновь в мазе поведает любовь. Мгновенно сердце молодое горит и гаснет, в нем любовь проходит и приходит вновь, в нем чувство каждый день иное. Ни столь послушно, ни слегка, ни столь мгновенными страстями пылает сердце старика, окаменелая годами. Упорно, медленно оно в огне страстей расколено, но поздний жар уж не остынет, и с жизнью лишего покинет. Несерно под утес уходит, орла послышать аж келет, одна в синях невеста бродит, трепещет и решенье ждет. И вся полна негодования к ней мать идет и со драганем, схватив ей руку, говорит, бесстыдный, старец нечестивый, возможно, нет, пока мы живы, нет, он греха не совершит, он, должны быть отцом и другом, не видно крестница своей, безумец, на закате дней он вздумал быть ее супругом. Мария вздрогнула, лицо покрыла бледность гробовая, и охладев, как неживая, упала дева на крыльцо. Она опомнилась, но снова закрыла очи, и ни слова не говорит. Отец и мать, ей сердце еще то спокоить, боязнь и горесть разогнать, тревогу смутных дум устроить. Напрасно, целые два дня, то молча плачет, то стеня Мария не пила, не ела, шата из бледная, как тень, не зная сна. На третий день ее свет лица опустела. Никто не знал, когда она закрылась. Лишь рыбак той ночью слышал конский толпот, казачью речь и женский шопот, и утром, след осьми подков, был виден на расселугов. Не только первый пухлонит, да русы кудре молодые, порой и старца строгий вид, рубцы чела, волосы седые, воображение красоты, влагают страстные мечты. И вскоре слуха кочубея коснулась роковая честь. Она забыла стыд и честь, она в объятиях злодея. Какой позор! Отец и мать молву не смеют понимать. Тогда лишь истина явилась своей ужасной ноготой. Тогда лишь только объяснилась душа преступницам ладой. Тогда лишь только стало явно, зачем бежала своя нравна, а на семейственных оков, томилась тайна, воздыхала, и на приветы женихов молчанием гордым отвечала. Зачем так тихо за столом? Она лишь гетману внимала, когда беседа ликовала и чаша пенялась вином. Зачем она всегда пивала, те песни, кое он слагал, когда он беден был и мал, когда молва его не знала? Зачем с неженской душой она любила конный строй и бранный звон литавры и клики предбунчукому буловой малороссийского владыки? Богат и знатен Качубей. Довольно у него друзей. Свою омыти он может славу. Он может возмутить Полтаву. Внезапно средь его дворца он может мгчением отца постигнуть гордого злодея. Он может верную рукой вонзить, но замысел иной волнують сердца Качубея. Была то смутная пора, когда Россия молодая в борениях силы напряга сжала с гением Петра. Суровый был в науке славы ей дан учитель, не один урок нежданной и кровавый задал ей шведский паладин. Но в искушениях долгой кары перетерпев судеб удары окрепила Русь. Так тяжкий млад дробя стекло куёт булад. Венчанный славы бесполезный, отважный Карл скользил над бездной. Он шёл на древнюю Москву, взметая русские дружины, как вихрь годит прах долины и клонит пыльную траву. Он шёл путём, где слет оставил в дни наш и новый сильный враг, когда падение маславил мушроко свой попятный шаг. Украйна глухо волновалась, давно в ней искра разгоралась. Друзья кровавой старины, народной чай или войны раптали, требуя кечливо, чтоб Гетман уза их расторг, дождал нетерпеливо их легкомысленный восторг. Вокруг мазепа раздавался мятежный крик, пора, пора, но старый Гетман оставался послушным подданом Петра. Храня суровость обычайну, спокойно ведал он украйну, молве казалось не в немал и равнодушно пировал. Что ж Гетман, юноша твердили, он из немок, он слишком стар, труды и годы угосили в нем прежний деятельный жар. Зачем дрожащую рукою еще он носит булаву, теперь бы грянуть нам войну на ненависную Москву. Когда бы старый Дорошенко или Самойлович молодой, или наш Полей, или Гордеенко владели силой войсковой, тогда в снегах чужбины дальной не погибали казаки и малоросии печальны освобождались уж полки. Так свои воли импула, раптала юность удалая, опасных алча перемен, забыв очизный давний плен, Богдана счастливые споры, святые брани, договоры и славу дедовских времен. Но старость ходит осторожно и подозрительно глядит, чего нельзя и что возможно еще не вдруг она решит. Кто снидит в глубину морскую, покрытую недвижно льдом, кто испытующим умом уникнет безнуруковую душик коварный. Думы в ней, плоды подавленных страстей лежат погружено глубоко и замысел давнишних дней быть может взреет одиноко. Как знать, но чем мазепа злей, чем сердце в нем хитрей и ложней, тем свиду он неосторожней и в обхождении простей. Как он умеет самовласно сердца привлечь и разгадать, у маме править безопасно, уже и тайно разрешать. С какой доверчивостью лживой, как добродушно на пирах со старцами старик болтливый, жалеет он о прошлых днях, свободу славец с своей вольном, поносит власти с недовольным, с ожесточенным слезы льет, с глупцом разумную речь ведет. Немногим может быть известно, что дух его неукратим, что рад и честно и бесчестно вредить он не другом своим, не единой он обиды с тех пор, как жив, не забывал, что далеко преступны виды старик надменный простирал, что он не ведает святыне, что он не помнит благостыне, что он не любит ничего, что кровь готов он лить как воду, что презирают он свободу, что нет отчизны для него. Издавно умысил ужасный взлелеял тайно злой старик в душе своей, классный, враждебный взор его проник. Нет, дерзкий хищник, нет губитель, скрижащая мысль от качубей, я пощежу твою обитель, темницу дочери моей, ты не изтлеешь среть пожара, ты не издохнешь от удара казачьей сабли, нет сладей, в руках московских полочей, в крови, предчетных отрицаниях, на дыбе, корчей свистезаниях, когда ты дочь крестил у нас, и пир, на коем чести чашу тебе я полно наливал, и ночь, когда голубку нашу, ты старый коршун заклевал. Так, было время, с качубеем был друг Мадепа, вон и дни, как солью, хлебом и илеем делились чувствами они. Их кони по полям победы скакали рядом сквозь огни, нередко долгие беседа или они. Пред качубеем Гетман скрытный, души мятежный, ненасытный, отчасти бездно открывал и о грядущих изменениях, переговорах, возмущениях, в речах неясных намекал. Так, было сердце качубея в то время предано ему, но в горькой злобе свирепея теперь позыву одному, оно послушно, он голубит едино мысли и день и ночь, или сам погибнет, отомстит поруганную дочь. Но предприимчивую злобу он крепко в сердце затоил. Бесильный горести, как гробу, теперь он мысли устремил. Он зла в мазепе не желает, всему виновна дочь одна. Но он и дочери прощает, пусть Богу даст ответ она, покрыв семью свою позором, забыв небо и закон. А между тем, Арлином взором в кругу домашним ищет он себе товарищей отважных, неколебимых, непродажных. Во всем открылся он жене. Давно в глубокой тишине уже до нос он грозный копит. И гнева женского полна несерпеливая жена супруга злобного торопит. В тишине чей наложе сна, как некой дух, ему она омщеньи шепчет, укоряет и слезы льет и ободряет и клят вы требуют, и ей клянется мрачный качубей. Удар обдуман. С качубеем бесстрашный искра заодно и оба мыслят. Отолеем. Ворога падения решено. Но кто ж усердим пломинея, ревнуя к общему добру, донос на мощного злодея предубежденному Петру к ногам положат, не рабее. Между Полтавских Казаков призренных делу нещазный, один с ладеческих годов ее любил любовью страстной. Вечерний, утренний порой, на берегу реки родной в тени украинских черешин бывало он Марию ждал и ожиданиям страдал и краткой встречи был утешен. Он безнадежно ее любил, не докучал он ей мольбою, отказов он не пережил. Когда наехали толпу к ней женихи, из их рядов унылый сир он удалился. Когда же вдруг Мешка Заков позор Мариин огласился и беспощадная молва ее со смехом поразила и тут Мария сохранила над ним привычные права. Но если кто, хотя случайно пред ним Мазепу называл, то он бледнел, терзая стойно и взоры в землю опускал. Кто при звездах и при луне так поздно едет на коне, чей-то конь неутомимый бежит в степенье обозримый. Казак на север держит путь, Казак не хочет отдохнуть ни в чистом поле, ни в Дубраве, ни при опасном переправе. Как сткло, булад его блестит, Мешок запазу хоть звенит, не спотыкаясь, конь ретивый бежит, размахивая гривой. Червонцу нужно для конца, булад потеха молодца, ретивый конь потеха тоже, но шапка для него дороже. За шапку он оставить рад коня, червонце и булад но выдышь шапку только с бою и то лишь сбудь дынголовою. Зачем он шапкой дорожит? Затем, что в ней донос зашит, донос на Гетмана Злодея царю Петру от Качубея. Грозы не чуя между тем, не ужасаемые ничем мазе по козне продолжает. С ним полномочный езуит, мятежнародный учреждает и шаткой тронг ему сулит. Во тьфу, в тьфу, в тьфу, в тьфу, он ему сулит. В отьме ночной они, как воры, ведут свои переговоры, измену ценят между собой, слагают цифру универсалов, торгуют царской головой, торгуют клятвами вассалов. Какой-то нищий во дворец неведомо от Коли ходит и Орлик Гетмана вделец его приводит и выводит. Повсюду тайно сеют яд его подосланные слуги. Там на дону казачьи круги с булавином мутят, там будет диких орт от вагу, там за порогами днепра сращают буйную ватагу самодержавием Петра. Мазе повсюду взор кидает и письма шлёт из края в край, угрозы хитры подымает он на Москву бахчесарай. Король ему в Варшаве в немлет, в стенах очаково паша, восстанет Карл и царь, не дремлет его коварная душа. Он, думай-думу развивая, вернее готовит свой удар. В нем не слабеет воля злая, не утомим преступный жар. Но как он вздрогнул, как воспрянул, когда пред ним внезапно грянул, упадший гром, когда ему, врагу России самому, ведьможи русские послали в Полтаве писанный донос, и вместо праведных угроз, как жертвы ласки расточали. И озабоченной войной, донос оставя без внимания, сам царь Иуду утешал, и злобу, шумом наказания, смирить надолго обещал. Мазепа, в горе степритворной, к царю возносит глаз покорный. И, зная Бог и видит свет, он, бедный гетман, двадцать лет царю служил душою верной, его щедротую безмерной осы пандивно вознесен. А, безумно злобо! Емуль теперь у двери гроба начать учения и измен, и потемнять благую славу. Не он ли, помощь станет славу, с негодованием отказал, стыдясь отверг венец Украины и договор и письма тайны к царю по долгу, отослал. Не он ли, научением хана и цареградского салтана был глух. У сердием горя, с врагами белого царя, у мамы саблей спорить, трудов и жизни не жалел, и ныне злобный недруг смел его сидино опозорить. И кто же искра-качубей, так долго бы в его друзьями и с кровожадными слезами в холодной дерзости своей их казни требуют злодей. Чьей казни старец непреклонный, чья дочь в объятиях его, но хладно сердце своего он заглушает тропот сонный, он говорит в неравный спор зачем вступает все безумец, он сам надменный вольнадумец сам точат на себя топор куда бежит зажавший вежды на чем он остановал надежды или, но дочери любовь в голову отцовской не искупит. Любовь негетману уступит, не то моя прольется кровь. Бедная Мария красачерказских дочерей не знаешь ты, какого змея ласкаешь на груди своей. Какой же властью непонятной, на душе свирепы и развратной так сильно ты привлечена, кому ты в жертву отдана. Его кудрявые сидины, его глубокие морщины, его блестящий впалый взор, его лукавый разговор тебе всего, всего дороже с облазном посланная ложа ты от чесенья предпочла. Своими чудными очами тебя старинг заворожил, своими тихими речами в тебе он совесть усыпил. Ты на него с благоговением возводишь ослепленный взор, его лелеешь сумелением, тебе приятен твой позор. Ты им в безумном упоении как целомудрием горда, ты прелесть нежную стыда в своем утратило падение. Что стыд Марии, что молва, что для нее мерзкие пени, когда склоняется в колени к ней старца гордая голова, когда снегетман забывает судьбы своей и труты шум, или тайны смелых грозных дум ей девировка открывает. И дни невинных ей не жаль, и душу ей одна печаль порой как туча затмевает, она унылых пред собой отца и мать воображает, она сквозь слезы видит их в бездетной старости одних, и мница пенем их внимает. О, если б ведала она, что уж узнала вся Украина, но от нее сохранена еще убийственная тайна. Конец песни 1 из поемы Полтава Песни 2 Поема Полтава и собрание сочинений в 10 томах Том 3 Это звукозапись сделана для сайта LibriVox Все звукозаписи LibriVox являются общественным достоянием Для более подробной информации или регистрации в качестве волонтера, пожалуйста, посетите веб-сайт LibriVox.org Поема Полтава Поемы Александра Сергеевича Пушкина и собрание сочинений в 10 томах Песнь 2 Мазепа Мрачен Ум его смущен жестокими мечтами Мария нежными очами глядит на старца своего Она, обняв его колени слова любви ему твердит Напрасно черных помышлений ее любовь не удалит Предбедной девой с невниманием он хладно потупляет взор И ей на ласковый укор одним ответствует молчанием Удивлена, оскорблена и два дыша встает она и говорит с негодованием Послушай, Гетман Для тебя я позабыла все на свете Навек однажды полюбя одно имело я в предмете твою любовь Я для нее сгубила счастье моё Но ни о чем я не жалею Ты помнишь в страшной тишине в ту ночь как стало я твоей Меня любить ты клялся вне Зачем же ты меня не любишь Мой друг Несправедливо ты Оставь безумные мечты Ты подозрением сердца губишь Нет, душу пылкую твою волную то ослепляют страсти Мария, верь Тебя люблю я больше славы больше власти Неправда Ты со мной хитришь Давно ли мы были не разлучны Теперь ты ласк моих бежишь Теперь они тебе докучны Ты целый день в кругу старшин В пирах, разъездах Я забыта Ты долгой ночью или один Или снищим, или из уита Любовь смиренная моя Встречает хладную суровость Ты пил недавно, знаю я здоровье дульской Это новость, кто это дульская И ты ревнива Мнель в маиле Лето искать надменного Привета самолюбилой красоты И стануль я старик суровый Как праздный юноша вздыхать Влощить позорные оковы И жен притворством искушать Нет, объяснись Без отговорок И просто прямо отвечай Покой души твоей, мне Дорог Мария, так и быть Узнай Давно замыслили мы дело Теперь оно кипит у нас Благое время нам приспела Борьбы велик и близок час Без милой вольности И славы склоняли долгом и главы Под покровительством Варшавы Под самовластьем Москвы Но независимой державой Украине быть уже пора Из нами вольности кровавой Я подымаю на Петра Готово все Кроворах со мной оба короля И скоро в смутах в бранных спорах Быть может трон воздвигну я Друзей надежных я имею Книгиня дульская И с нею мой езуит До нищей сей к концу мой замысел Приводит Через руки их ко мне доходит Наказы письма королей Вот важные тебе признания Довольно ли ты Твои мечтания рассеяны? Он милый мой Ты будешь царь земли родной Твоим седином как пристанет Корона Царская Постой, не все свершилось Буря грянет Кто может знать, что ждет меня Яблес тебя не знаю Страха, ты так могусь О, знаю я Трон ждет тебя А если плаха? С тобой на плаху, если так Ах, пережить тебя Могу ли? Ты носишь власть и знак Меня ты любишь Я люблю ли? Скажи Отец или супруг Тебе дороже Милый друг, к чему вопрос такой Тревожит меня напрасно Семью стараюсь я Забыть мою Я стала ей в позор Быть может Какая страшная мечта Моим отцом я проклита Так я дороже Тебе отца Молчишь Что ж, отвечай Реши ты сам Послушай Если было птам Ему или мне Погибнуть надо А ты бы нам судьей была Кого б ты в жертву принесла Кому бы ты была ограда Ах, полно Сердце не смущай Отвечай Ты пледен, речь твоя сурова О, не сердись Всем, всем готова тебе я жертвовать Поверь, но страшны мне слова такие Довольно Помни же Мария, что ты сказала Мне теперь Тиха, украинская ночь Прозрачное небо Звезды блещут Свои дремоты при возмочь Не хочет воздух При блистах тополей листы Луна спокойно с высоты Над белой церковью сияет И пышных гетманов сады И старый замок отсоряет И тихо, тихо все кругом Но в замке шоп это смятенье Водно из башен Под окном в глубоком тяжком Размышление Окован качубей сидит И мрачно на небо глядит За утра казнь Но без боязни В ужасной казне А жизни не жалеет он Что смерть ему Желанный сон Готов он лечь вогроб кровавый Дрема долит Но боже правый К ногам злодея молча пасть Как бессловесное создание Царем быть отданного власть В врагу царя на поруганье Утратить жизнь И с нею честь Друзей с собой на плаху весть Как клятия Ложать безвином под топор В врага веселый встретить взор И смерти кинуться в объятия Не завещая никому вражды К злодею своему И вспомнил он свою полтаву Обычный круг семьи Друзей Минуших дней, богатство, славу И песни дочери своей И старый дом, где он родился Где знал и труты, мирный сон И все, о чем в жизни насладился Что добровольно бросил он И для чего? Но ключ в заржавом В замке гремит и пробужден Несчастный думает Вот он, вот на пути моим кровавым Мой вождь под знаменем креста Грехов — могущий разрешитель Духовный скорбь, врач, служитель За нас распятого Христа Его святую кровь и тело Принеши мне Да укреплюсь, да приступлю К осмерти смело И с жизнью вечной приобщусь И с сокрушением сердечным Готов несчастный кочубей Перед всесильным бесконечным Излить тоску мольбы своей Но не отшельника святого Он гости узнает иного С верепой орлик перед ним И от вращением томим Страдалец горького прошает Ты здесь, жестокий человек Зачем Последний мой ночлег Ещё мазил Последний мой ночлег Ещё мазепа возмущает Допрос не кончен Отвечай Я отвечал уже Ступай, оставь меня Ещё признание Пан Гетман требует Но в чём? Давно сознался я во всём Что вы хотели Показания мои все ложны Я луков, я строю козни Гетман прав Мы знаем, что ты несчётно Был богат Мы знаем, ни единый клад Тобой в деканке укрываем Свершится казнь твоя должна Твоё имение, сполна В казну поступит войсковую Таков закон Я указую тебе последний долг Открой, где клады Скрытые тобой Так, не ошиблись вы Три клада всей жизни Были мне от рада Клад этот пытка отняла Другой был клад невозротимой Честь дочери моей любимой Я день и ночи над ним дрожал Мазепа этот клад украл Но сохранил я клад последний Мой третий клад Святую месть Её готовлюсь Богу снесть Старик, оставь пустое бредни Сегодня, покидая свет Питайся мысль у суровой Шутить не время Я не могу Да ответ, когда не хочешь Пытки новой Где спрятал деньги Злой холоб Окончишь ли допрос нелепый Повремени Дай лечь мне в гроб Тогда ступай себе с мазепой Мое наследие считать О кровавленными перстами Мои подвала разрывать Рубить и жечь сады с домами Собой возьмите дочь мою Она сама вам всё расскажет Сама все клады вам укажет Но ради Господа молю Теперь оставь меня в покое Где спрятал деньги Укажи Не хочешь? Деньги где? Скажи Или выйдет следствие плохое Подумай, место нам назнач Молчишь? Ну впытку Палать Палать пошёл О, ночь мучений Где злодей? Куда бежал от угрызений Смейной совести своей? Светлица девы усыпленной Ещё не знание им блаженной Блесложа к крестнице Молодой сидит с поникшей Угловой мазепа Тихий и угрюмый В его душе проходят думы Одна другой мрачнее Мрачнее Умрёт безумный качубей Спасти нельзя его Чем ближе Цельгетмана Тем твёрже он Быть должен властью облечён Тем перед ним склоняться Ниже должна врожда Спасенья нет Доносчик и его клевред умрут Но брось обзор на ложе Мазепа думает О Боже Что будет с ней Когда она услышит слово роковое Досель она ещё в покое Но тайна быть сохранена В этой доле Секира, упав по утру Загремит по всей украни Голос мира вокруг неё Заговорит Ах, вижу я Кому судьбою Волнение жизни суждены Тот стой один перед грозою Не призывай к себе жены В одну телегу в пряч не можно Коняет репетную лань Забыл сияни осторожно Теперь плачу безумство дань Всё, всё, чем жизнь мела бывает Бедняжка принесла мне в дар Мне старцу мрачному И что же Какой готовлю я и удар И он глядит На тихом ложе Как сладок юности покой Как сон её лелеет нежно Устара скрылись Безмятежно Дыханья груди молодой А завтра, завтра Содрогаясь Звучает взгляд Встает и тихо пробираясь Боединенно исходит сад Тихо украинская ночь Прозрачно небо Звёзды блещут Своя дремота превозмочь Не хочет воздух Чуть трепещут с ребристых тополей листы Но мрачные, странные мечты В душе мозепы Звёзды ночи Как обвинительные очи За ним насмешливо глядят Теплые стеснившись в ряд Качая тихо головою Как судьи шепчут между собой И летние тёплые ночи тьма Душна, как чёрная тюрьма Вдруг Слабый крик Невнятный стон Как бы из замка слышит он То был лесон воображенья Или плачь совы Или зверя вой Или пытки стон Или звук иной Или звук старик И на протяжный слабый крик Другим ответствовал Тем криком, которым он Веселье диком поля сражения оглашал Когда забыл и сгомолеем И с ним И с этим качубеем Он в браном пламени скакал За ребогрянной полоса Объемлет ярко небеса Блеснули долы, холмы, нивы Вершины рощь и волны рек Раздался утор шумы гривой Убудился человек Еще Мария сладко дышит Дремой объятая И слышит сквозь легкой сон Что кто-то к ней вошел И ног ее коснулся Она проснулась, но скорей С улыбкой взор ее сомкнулся От блеска утренних лучей Мария руки протянула И снегой томно ушипнула Мазье по ты Но голос ей Иной ответствует О, боже! Встрогнув, она глядит И что же? При днею мать Молчи, молчи! Не погуби нас Я в ночи сюда прокралась осторожно С единой слезной мольбой Сегодня казнь Тебе одно сверебство Их смягчить возможно Спаси отца Какой отец? Какая казнь? Ты во дворце Ты знать должна Как сила Гетмана грозна Как он враков своих карает Как государь ему внимает Но вижу скорбную семью Ты отвергаешь для мазепы Тебя я сонну застаю Когда свершают суд сверепы Когда читают приговор Когда готов отцу топор Тру к другу вижу мы чужие Опомнись, дочь моя Мария, беги, поди к его ногам Будь ангел нам Твой взгляд злодеям руки свяжет Ты можешь их топор отвезть Рвись, требуй Гетман не откажет Ты для него забыла честь родных И Бога Что со мною? Отец, мазепа, казнь С мольбою здесь в этом замке Мать моя Нет, или ума лишилась я Или это греза Бог с тобою Не мечты Ужель еще не знаешь ты Что твой отец ожесточенный Без честья дочери не снес Из жажды мести увлеченный Царю на Гетмана донес Что в изтизаниях кровавых Сознался в умыслах лукавых В стадии безумной клеветы Что жертва смелой правоты Врагу он выдан головою Что предгромадой войсковою Когда его не осенит Десница вышняя господня Что здесь пока местон сидит В тюремной башне Боже, БОЖЕ! Сегодня Бедный мой отец И дева падает на ложе Как хладный падает мертвец Пестреют шапки Копья блещут Бьют в бубны Скачут сердюки В строях ровняются полки Толпы кипят Сердца трепещут В хвост полна народу шевелится Средь поля роковой на мост На нем гуляет Веселиться полач И алч на жертва ждет То в руки белые берет Играющий топор тяжелый То шутит с чернию веселой В гримочий говр все слилось Крик женской Брань и смех и робот Вдруг восклицание раздалось И смолкло все Лишкомской топот В тишине Там окруженный сердюками Вельможный гетман с старшинами Скакал на вороном коне А там, по киевской дороге Телега ехала В тревоге все взоры обратили к ней В ней С миром, с небом примиренный Могущей веры укрепленной Сидел безвинный качубей С ним искра, тихий, равнодушный Как агнес, жребиупослушный Телега стала Раздалось Маленье ликов громогласных Скадил курение поднялось За упокой души несчастных Безмолвно молится народ Страдальцы за врагов И вот идут они Взошли На плаху крестясь ложится качубей Как будто в гробе тьмы людей молчат Топор блеснул с размаху И отскочила голова Все поле охнуло Топор блеснул с размаху И все поле охнуло Другая катится вслед за ней Мегая Зарделась кровью трава И сердцем радуясь во злобе Палач за чуб поймалый хобби И напряженную рукой Потряс и хобби над толпой Свершилась казни Народ беспечный Идет рассыпавшись домой И про свои заботы вечны Уже толкуют между собой Пустеет поле по немногу Тогда через пеструю дорогу Перебежали две жены Утомлены и запалены Они казались к месту казни Спешили полные боязни Уж поздно Кто-то им сказал И в поле перстом указал Там роковой на мост ломали Молился в черных рисах поп И на телегу подымали Два казака дубовый гроб Один предконную толпой Мазепа Грозин удалялся От места казни Он терзался какой-то Страшной пустотой Никто к нему не приближался Не говорил он ничего Весь в пене мчался конь его Домой приехал Что Мария? Спросил Мазепа Слышит он ответы Робки глухие Невольным страхом поражен Идет он к ней Светлицу входит Светлица тихая пуста Он всад И там смятенный бродит Но в круг широкого пруда В кустах в дольсении безмятежных Все пусто Нет нигде следов Ушла Зовет он слух надежных Своих проворных сердюков Они бегут Храпятых конь раздался Дикий клик погони Верхом искачут молодцы Бегут мгновенья дорогие Не возвращаются, Мария Никто не ведал, не слыхал Зачем и как она бежала Мазепа молча скрежетал Затикнув, челить трепетало В груди кипучий яд Нося в светлице Гетман заперся Близсложе там Во мраке ночи сидел Он не смыкая очи Нездешний мук утомим Поутру посланные слуги Один явились за другим Чуть конь и двигались Под пруги, под ковы, узда, чепраки Все было пену покрыто В крови растерено избито Но ни один ему принесть Не мог о бедной деве весть И слет ее существование Пропал, как будто звук пустой И мать одна во мрак изгнанья Умчала горе с нищетой Конец песни второй Из поэмы Полтава Песнь третья Поэма Полтава Из собрания сочинений в десяти Тамах Том-третий Эта звукозапись сделана для сайта LibriVox Все звукозаписи LibriVox являются общественным достоянием Для более подробной информации Или регистрации в качестве волонтера Пожалуйста, посетите веб-сайт LibriVox.org Поэма Полтава Поэмы Александра Сергеевича Пушкина Из собрания сочинений в десяти Тамах Том-третий Песнь третья Души глубокая печаль Стремится дерзновенно вдаль Вожде Украины не мешает Твердее в вымысли своем Он с гордым шведским королем Свои сношения продолжает Между тем, чтоб обмануть Верней глаза враждебного сомнения Он, окружаясь толпой врачей На ложи мнимого мучения Станая молит из целенья Плоды страстей, войны, трудов Болезни дряхлости печали При тече смерти приковали его кадру Уже готов, он скоро Бренный мир оставить Святой обряд он хочет править Он архипастеря зовет Кадру сомнительной кончины И на коварные седины елей таинственный течет Но время шло Москва напрасно К себе гостей ждала всечасно Средь старых вражеских могил Готовя шведом тризну тайну Незапно Карл поворотил И перенес войну в Украину И день настал Встаёт садра, мазепа Сей страдалец хилый Сей труб живой Ещё вчера, останавший слаба над могилой Теперь он мощный враг Петра Теперь он бодрый, предполками Сверкает гордыми очами И сабли мажет, и где сне Проворно мчится на коне Согбенный тяжко жизнью старый Так он и хитрый кардинал Венчавший с римской теорой И прям издрав и молод стал И весь накрыли их полетело Украина смутно зашумела Он перешёл, он изменил К ногам он Карлу положил Бунчук покорный Пламя пышат, встает кровавая Заря войны народной Кто опишет негодование, гнев царя Гремит анафема в соборах Мазепы лик терзает кат На шумной ради в вольных спорах Другого Гетмана творят Сбригов пустынных енесея Семейство Искр и Качубея Поспешно призвано Петром Он с ними слёзы проливает Он и хласка осыпает И новой честью и добром Мазепы враг, наездник пылки Старик полей из мрака ссылки В Украину едет в царский стан Трипещет бунта сиротелой На плахе гибнет чечель смелой Из-за порожский атаман И ты, любовник Бранной славы Для шлема киновший венец Твой близок день Тывал полтавы вдали завидел Наконец И царь туда ж помчал дружины Они как буря притекли И обоста насреть равнины Друг друга хитро облегли Ни раз избитой в схватке смелой Заранее кровью обьянелой С бойцом желаном Наконец так грозно исходится боец Из лобби с видит Карл Могучий Уж нерастроенные тучи Несчастных нарвских беглецов А нить полков, блестящих, Стройных, послушных, Быстрых и спокойных И ряд незыблемых штыков Но он решил За утро бой Глубокый сон восстанет шведо Лишь под палаткую одной Ведется шопотом беседа Нет, вижу я, нет, орлик мой Поторопились мы не кстати Расчет идерской и плохой И в нем не будет благодати Пропал видно цель моя Что делать? Дал я промах важный Ошибся в этом Карле я Он, мальчик бойкой и отважный Два-три сражений разыграть Конечно, может он с успехом К врагу на ужин прискакать Ответствовать на бомбу смехом Не хуже русского стрелка Прокрасив ночь к овражью стану Свалить как нынче казака И обменять на рану-рану Но не ему вести борьбу С самодержавным великаном Как в полк вертеться Он судьбу принудить хочет барабаном Он слеп, упрям, не терпелив И легкомысле накичлив Бухвесть к какому счастью верит Он в силы новой врага Успехом прошлым только мерит Сломить ему свои врага Стыжусь, воинственным бродягой Увлекся я на старый след Был ослеплен его отвагой И беглом счастьям побед Как деворовка Сражение дождемся Времени ушло С Петром опять войти в сношение Еще поправить можно зло Разбитой нами, нет сомнения Царь не отвергнет примиренья Нет, поздно Русскому царю со мной Мириться невозможно Давно решилась непреложна Моя судьба, давно горю Стесненный злобой Подозовом однажды я с царем Суровом в оставке ночью пировал Полный веном кипели чаши Кипели с ними речи наши Я слово смелое сказал Смутились гости молодые Царь вспыхнув чашу уронил Из-за усы мои седы Меня с угрозой ухватил Тогда, смирясь в бессильном гневе Отумстить себе я клятву дал Насил ее, как мать Во чреве молоденца носит Срок настал Так обо мне воспоминания Хранить он будет до конца Петру я послан в наказанье Я терну в листах его венца Он дал бы града родовые И жизни лучшие часы Чтобы снова, как в одни Было и держать мазепу за усы Но есть еще для нас надежды Кому бежать решит заря У молк и закрывают вежды Изменник русского царя Горит восток зарею новый У шнаровнине по холмам Грохочут пушки Дым багровый кругами Всходит к небесам На встречу утренним лучам И свои сомкнули В кустах рассыпались стрелки Котятся ядра, свищут пули Нависли хладные штыки Сыны любимой победы Сквозь огонь окопов рвутся шведы Волнуясь, конец летит Пехота движется за нею И тяжкой твердостью своей Ее стремление крепит И битвы поля роковой Гремит пылает здесь и там Но явно счастье боевое Служить уж начинает нам Польбой отбитые дружины Миша испадают в опрах Уходит розом сквозь теснины Сдаётся пылкой шлипинбах Тесним мы шведов Фрать за радио темнеет Слава их знамён И Бога брани благодатию Наш каждый шаг запечатлён Тогда-то свыше вдохновенный Раздался звучный глаз Петра Задела с Богом И шатра толпой любимцев Окруженный выходит Петр Глаза сияют Лик его ужасен Движение быстрое Он прекрасен Он весь как божая гроза Идёт И муканя подводит Ретив и Смирен верный код Почуя роковой огонь дрожит Глазами коса водит И мчится в прахе боевом Гордясь могучим седаком Уж близок полдень Жар пылает Равняя строится полки Молчит музыка боевая На холмах пушки при Смирев Прервали свой голодный рев Исе равнину оглашая Далече грянула ура Полки увидели Петра И он промчался Предполками, могучий и радостен Как бой, он поле пожирал Очами, за ним во след Не слись толпой си птенцы Гнезда Петрова В применных жребия земного Главства и войны Его товарищи, сыны И шереметьев благородный И Брюс и Баур и Репнин И счастье Баловин безродный Полудержавный властелин И перед синими рядами Своих воинственных дружин Несомый верными слугами В качалке бледен Недвижим страдая раны Карл явился Вожди героя, шли за ним Он вдуму тихо погрузился Вдумное волнение Казалось, Карла приводил Желанный бой в недоумение Вдруг слабым манием руки На русских двинул он полки И с ними царские дружины Сошлись в дыму среди равнины И грянул бой, полтавский бой В огне, под градом расколенным С стеной живой, отраженным Над падшим стройом Свежей строй штики смыкает Тяжкой тучей, отряды конец и летучей Браздами, саблями, звуча Сшибаясь, рубится с плеча Бросая груды, тел на груду Шары чугунные повсюду Мишними прыгают, розят Прохроют и в крови шипят Швет русский Колет рубят, режет Бой барабаной, клики скрежет Громпушек, топот, ржание, стон, и смерть, и ад Со всех сторон Среди тревоги и волнения На битву взором вдохновенья Вожди спокойно и глядят Движенья радные следят Предвидит гибель и победу И в тишине ведут беседу Но близ московского царя Кто воин сей под сединами Двумя поддержан казаками Сердечной ревностью горя Он оком опытным героя Взирает на волне ебою Уш наканя не вскочит он А дрях в изгнанье сиротея И казакина клич полея Не налетят со всех сторон Но что ж его сверкнули очень И гневом, будто мгло ночью Покрылось старое чело Что возмутить его могло Или он сквозь бранный дым Увидел врага Мазепу И сей миг своей лета Возненавидел обезоруженный старик Мазепа, вдума погруженный Взирал на битву Окруженный толпами тежных казаков Родных старшин и сердяков Вдруг выстрел Старец обратился У военоровского в руках Мушкетный ствол еще дымился Сраженный в нескольких шагах В водой казак в крови валялся Оконь весь в пене и пыли Почуя волю диком чался Скрываясь в огне на доли Казак на гетмана стремился Сквозь битву с саблей в руках С безумной яростью в очах Старик подъехав Обратился к нему с вопросом Но казак ушумирал Подухший зрак еще грозил врагу России Был мрачен по мертвелой лик И имя нежная Мария Чуть ли питал еще язык Но близок, близок миг победы Ура, мы ломим, гнуться шведы Ославный час, ославный вид Еще напор, и враг бежит И следом конец опустилась Убийством тупица мечи И патшами вся степь покрылась Кокроем черной соранчи Перует Петр И горд, и ясен И славы полон взор его И царской пир его прекрасен При кликах войска своего В шатре своем он угощает Своих вождей, вождей чужих И славных пленников ласкает И за учителей своих За здравный кубок подымает Но где же первый званный гость Где первый грозный наш учитель Чудолговременную злость Смирил Полтавский победитель И где шмазепа Где злодей, куда бежал Иуда в страхе Зачем король не межгостей Зачем изменник не на плахе Верхом, в глуши степей ноги Король и Гетман мчатся оба Бегут Судьба связала их Опасность близкая и злоба Даруют силу королю Он рану тяжкую свою забыл Поникнув головою Он скачет русским меганим И слуги верной толпою Заним Обозревая зорким взглядом Степей широкой полукруг С ним старый Гетман скачет рядом При дниме Хутер Что же вдруг Мазепа Будто испугался Что мимо Хутера помчался Он стороной во весь опор Или этот запустелый двор И дом и сату единенный И в поле отпертая дверь Какой-нибудь рассказ забвенный Ему напомнили теперь Обитель Узнал ли ты ее обитель Сей дом веселый прежде дом Где ты вином разгоряченный Семье счастливой окруженной Шутил бывало за столом Узнал ли ты приют укромный Где мирный ангел обитал И сад откуда ночью темный Ты вывел в степь Узнал, узнал Ночные тени степь объемлют На бригги синего днепра Между скалами чутка дремлют Враги России и Петра Щадят мечты покой героя Урон Полтавы он забыл Но сон Мазепы смутен был В нем мрачный дух не знал покоя И вдруг в безмолвии ночном Его зовут, он пробудился Глядит над ним Грозя перстом, тихонько Кто-то наклонился Он вздрогнул, как под топором Пред ним с развитыми Власами, сверкая В палами глазами Вся врубища, худа, бледна Стоит луноя священа Или это сон Мария, ты ли? Ах, тише, тише, друг Сейчас отец и мать глаза закрыли Постой, услышать могут нас Мария, бедная Мария Опомнись, Боже, что с тобой Послушай, хитрости какие Что за рассказ у них смешной Она за тайну мне сказала Что умерла Что умерла Тайну мне сказала, что умер Бедному отец И мне тихонько показала Сидую голову, творец Куда бешать нам от злоречья Подумай, эта голова Была совсем не человечья А волчья, видишь, какова Чем обмануть меня хотела Не стыдно ли ей меня пугать И для чего, чтоб я не смела С тобой сегодня убежать Посможна ли? С горестью глубокой Любовник ей внимал жестокий Но вихрью мысли предана Однако ж, говорит она Я помню поле Праздник шумный И черн, и мертвые тела На праздник мать меня вела Но где ж ты был С тобой урозна, зачем Ночистки та осья Пойдем домой, скорей, уж поздно Ах, вижу голова моя Полна волнения пустого Я принимала за другого Тебя старик, оставь меня Твой взор насмешлив и ужасен Ты безобразен Он прекрасен В его глазах блестит любовь В его речах такая нега Его усы белее снега А на твоих засохла кровь И с диким смехом завяжала И легче серна молодой Она вспрыгнула, побежала И скрылась в темноте ночной Рядела тень Восток олел Огонь казачий пламенел Пшеницу казаки варили Дробанты убрегут непра Каней расседланных поилям Проснулся Карл Ого, пора! Вставай мазепа, расцветает Но Гетман уж не спит давно Тоска, тоска его снедает В груди дыханье стеснено И молча он коня седлает И скачет с беглом королем И страшно взор его сверкает С родным прощаясь с рубежом Прошло сто лет И что ж осталось От сильных гордых сих мужей Столь полных волей остростей Их поколение миновалось И с ним исчез кровавый след Усили бедствий и побед В гражданстве северной державы В ее воинственной судьбе Лишь ты воздвиг, Герой Полтавы Огромный памятник себе В стране, где мельниц ряд крылаты Аграды мирной обступил Бендер пустынные раскаты Где бродят буйвелы рогаты Вокруг воинственных могил А станки разоренны сени Три углубленные в земле И мхом поросшие ступени Глосят о шведском короле С них отражал Герой безумный Один в толпе домашних слуг Турецкой рати приступ журной И бросил шпагу под бунчук Ильщетно там пришли цунылы Искал бы гетманской могилы Забыт мазепа с давних пор Лишь в трожествующей святыне Раз в год анафимой Доныне Грозя гримит о нем собор Но сохранилася могила Где двух страдальцев прахпочил Между древних праведных могил Их мирно церков приютила Цветет в деканке древний ряд Дубов, друзьями насажденных Они о прооцах казненных Доныне внукам говорят Но дочь преступница Придания об ней молчат Ее страдания, ее судьба, ее конец Непреницаемую тьмою От нас закрыты Лишь порою слепой украинский певец Когда вселей перед народом Он песни гетмана бринчит О грешной деве мимоходом Казачком юном говорит Конец песни третьей Из поэмы Полтава Конец поэмы Полтава Поэма тазит Из собрания сочинений В десяти томах, том третий Эта звукозапись сделана Для сайта LibriVox Все звукозаписи LibriVox Являются общественным достоянием Для более подробной информации Или регистрации в качестве Волонтера, пожалуйста, посетите Веб-сайт LibriVox.org Поэма тазит Из поэмы Александра Сергеевича Пушкина Из собрания сочинений В десяти томах, том третий Не для бесед или каваний Не для кровавых совещаний Не для расспросов кунака Не для разбойничьей потехи Так рано съехались одехи На двор Гасуба старика В нежданной встрече Сын Гасуба, рукой Зависника убит, вблизи Развален татар туба В родимой сакле он лежит Для творится погребальный Звучит уныло песнь Мулы Ворбов прижонные волы Стоят при цакле у печальной Двор полон тесную толпой Подъемлю от гости скорбный вой И сплачем бьют на грудной броне И в нем лешумный боевой Метутся спутанные кони Все ждут Из цакли, наконец, Выходит между жен и отец Два узденья за ним Выносят на бурке хладный труп Толпу по сторонам раздаться Просят, слагают тело На арбу и с ним Кладут снаряд воинский Неразреженную пищаль Колчано лук, кинжал грузинский И шашки крестовую сталь Чтобы крепка была могила Где храбрый ляжет почевать Чтобы мог на зофон Азраила и справным воином Восстать У дорогу шествие готово И тронулась арба Долиней, одехи следуют сурово Смеряя молча пыл коней Уж потухал закат огнистый Злотяно-горные скалы Когда долина каменистой Достигли тихие валы В долине той враждовую жадной Сражен наездник молодой Там, ныне, тень могилы Хладной, воспримет Труп его немой Уж труп землёй взят Могила завалена Толпа вокруг Мольбы последние творила Из-за горы явились вдруг Старик седой и отрок стройный Дают дорогу пришлицу И скорбному старик Отцу так молвил Важный и спокойный Прошло тому тринадцать лет Как ты, ваул чужой пришет Вручил мне слабого младенца Чтобы воспитанием Из него я сделал храброго чеченца Сегодня сына одного Ты преждевременно хоронишь Гасуп покорен будет судьбе Другого я привел тебе Вот он, ты голову Приклонишь к его могучему плечу Твою потерю им заменишь Труды мои, ты сам оценишь Хвалиться ими не хочу Умолкнул Смотрит торопливо Гасуп на отрока Тазит, главу потупи Молчаливо, ему не движем предстоит И в горе им Гасуп любуясь Влеченью сердце повинуясь Объемлит ласково его Потом наставник оласткает Благодарит и приглашает Под кровлю дома своего Три дня, три ночи с кунаками Его он хочет угощать И после честно провожать С благословением и дарами Емуж, отец печальным нит Обязан благом ябесценным Слугой и другом неизменным Могучим мстителем обид Проходит дни Печаль заснула В душа Гасуба Но тазит, все дикость Врежне ухранит Среди родимого Аула Он как чужой Он целый день в горах один Молчит и бродит Так в сакле кормленый олень Все в лес глядит Все в глушу ходит Он любит по крутым скалам Скользить Внимая бури голосистой И в песне воющем волнам Он иногда до поздней ночи Сидит печален над горой Недвижно вдаль уставя очи А першись на руку главой Какие мысли в нем проходят Чего желает он тогда Из мира дольнего Куда молодые сны его уводят Как знать Незримо глупь сердец В мечтаниях отрок свои волен Как ветер в небе Но отец уже тазитом недоволен Где ж мысли тон В нем плот наук От важность хитрости Проворство луковый ум И сила рук В нем только лень и непокорство Или сына взор мой не проник Или обманум меня старик Тазит из табуна выводит Каня любимца своего Два дни воуле нет его На третий он домой приходит Где был ты, сын? Вщель я скал Где прорван каменистый берег И путь открыт на дарьял Что делал там? Я слушал терек А не видал ли ты грузин Или русских? Видел я с товаром Тефлиски ехал арменин Он был со стражей? Нет, один Зачем ни чайным ударом Не вздумал ты сразить его И не прыгнул к нему с утеса Потупил очи сын черкеса Не отвечай ничего Тазит опять коня сидлает Два дня, две ночи пропадает Потом является домой Где был? За белую гороль Кого ты встретил? На кургане от нас Бежавшего раба О, милосердная судьба Где ж он? Уже ли на аркане Ты беглеца не притащил? Тазит опять главу склонил Гасуб нахмурился в молчанье Но скрыл свое негодование Нет, мыслят он Не заменит он никогда другого брата Не научился мой тазит Как шашкой добывают злата Ни стад моих ни табунов Не наделят его разъезды Он только знает Без трудов внимать волна Мог лезеть на звезды Они в набегах отбивать Коней с ногайскими боками И с боевзятыми рабами Сюда в анапе нагружать Тазит опять коня сидлает Два дня, две ночи пропадает На третий бледен как мертвец Приходит он домой Отец его увидев и прошает Где был ты? Около станец Кубани Блеслистный границ Кого ты видел? Супостата Кого-кого? Тазит опять коня сидлает Кого-кого? Убийцу брата Убийцу сына моего Приди, где голова его? Тазит, мне череп этот нужен Дай нагляжусь Убийца был Один из ранен Безоружен Ты долго крови не забыл Врага ты навзничь опрокинул Неправда ли? Ты шашку вынул Ты в горло стали ему воткнул И трижды тихо повернул Если ты его стенаним Его зминым издыханием Где ж голова? Подай, нет сил Но сын молчит По тупе очья И стал госуб чернее ночи И сыну грозного запил Пади ты прочь Ты мне не сын Ты не чеченец Ты старуха Ты трус Ты рап Ты грозный встречи Чтоб мертвый брат тебе на плечи А кровавленный кошка сел И к бездне гнал тебя нещадно Чтоб ты, как раненый олень Бежал таско и безотрадно Чтоб дети русских деревень Тебя веревку и поймали И как волчонка затерзали Чтоб ты беги, беги скорей Не оскверняй моих очей Сказал и на землёк И очья закрыл И так лежал до ночи Когда же приподнялся он Уже на сине небосклон Луна облистая восходила Искал вершины серебрила Тазита трижды он позвал Никто ему не отвечал Ущели горных поселенцы В долине шумно собрались Привычные игры начались Верхами юные чеченцы В пылине сязь во весь опор Стрелую шашку пробивают Или три же сложанный ковёр Булат им сразу рассекают Тот скользко тешится борьбой Топляской быстрой Жёны, девы, меж тем поют И гул лесной, далечи вторят их на пиво Но между юношей Один забавно ездничьих Неделит Верхом немчится вдоль стремнин Из лука звонкого не целит И между девами одна Молчит уныла и бледна Они в толпе чатую странной Стоят, не видя ничего Реим Он сын изгнанный Она любовница его О, было время С ней у краткой видался юноша в горах Он пил огонь от травы сладкой В её смятенье в речи Кратко в её потупленных очах Когда с домашнего порогу Она смотрела на дорогу С подружкой резвой говоря И вдруг садилась и бледнела И отвечая не глядела И разгоралась как зоря Вот когда стояла Текущих скаменных вершин И долго кованый кувшин Волною звонкой наполняла И он, невластный превозмочь Волнение сердца раз приходит К её отцу, его отводит И говорит Твоя мне дочь давно мила По ней тоску я Один и сир давно живу я Благослови любовь мою Я беден, но могучь и молод Мне труд легок Висак летощий голод Тебе я буду, сын и друг Послушный, преданный и нежный Твоим сыном кунак надежный А ей приверженный супруг Конец поэмы тазит