 Иван Гончаров, обрыв, часть вторая, глава 10-я. Это звукозапись «Левревокс» является общественным достоянием. Райский провел уже несколько таких дней ночей, и еще больше предстояло ему провести их под этой кровлей между огородом, цветником, старым запущенным садом и рощей, между новым, полным жизнью, уютным домиком и старым, пленявшим, частью соболевшейся штукатуркой, домом, в полях, на берегах, над Волгой, между бабушкой и двумя девочками, между Леонтьем и Титом Никонычем. Он невольно пропитывался окружавшим его воздухом, не мог отмахаться от впечатлений, которые клала на него окружающая природа, люди, их речи, весь склад и оборот этой жизни. Он на каждом шагу становился в разлад с ними, но пока не страдал еще от этого разлада, а с нисходительно улыбался, поддавался кротости, простоте этой жизни, как, ложаясь спать, поддавался диспатизму бабушки и утонул в мягких подушках. Если он зевал, то пока не от скуки, а от пищеварения или от здоровой усталости. Жилось ему сносно, здесь не было ни в ком претензии казаться чем-нибудь другим лучше, выше, умнее, нравственнее, а между тем на самом деле оно было выше, нравственнее, нежели казалось и едва ли не умнее. Там в куче людей с развитыми понятиями бьются из того, чтобы быть проще и не умеют, здесь, не думая о том, все просты, никто не лез из кожи подделаться под простоту. Бабушка была по-прежнему хлопотлива, любила повелевать, распоряжаться, действовать, ей нужна была роль. Она в век свой делала дело, и если не было, так выдумывала его. По-прежнему у ней не было позыва идти вникать в жизнь дальше стен, садов, огородов и менее и, наконец, города. Этим замыкался весь мир. Она говорит языком преданий, сыплет пословицы, готовые сентенции старой мудрости, ссорится за них с райским, и весь наружный обряд жизни отправляется у ней по затверженным правилам. Но когда райский пригляделся по пристальне, то увидел, что в тех случаях, которые не могли почему-нибудь подойти под готовые правила, у бабушки вдруг выступали собственные силы, и она действовала своеобразно. Сквозь обвитшавшую и никогда никуда непригодную мудрость, у нее пробивалась живая струя здравого практического смысла в собственных идей, взглядов и понятий. Только когда она пускала вход собственные силы, то сама будто пугалась немного и беспокойно искала подкрепить их каким-нибудь бывшим примером. Райскому нравилась эта простота форм жизни, это определенная тесная рама, в которой приютился человек и 50-60 лет живет повторениями, не замечая их, и все ожидая, что завтра, на следующий год случится что-нибудь другое, чего еще не было, любопытное, радостное. Как это они живут? Думал он, глядя, что ни бабушки, ни Марфеньки, ни Леонтью, никуда не хочется, и не смотрят они на дно жизни, что лежит на нем, и не уносятся течением этой реки вперед к устью, чтобы остановиться и подумать, что это за океан? Куда вынесут струй? Что Бог даст? говорит бабушка. Рассуждает она о людях, ей знакомых очень метко. Рассуждает правильно о том, что делалось вчера, что будет делаться завтра, никогда не ошибается. Горизонт ее кончается с одной стороны полями, с другой – волгой и ее горами, с третьей – городом, а с четвертой – дорогой в мир, до которого ей дело нет. Желает она в конце зимы, чтоб весна скорее наступила, чтоб река прошла к такому-то дню, чтоб лето было теплое и урожайное, чтоб хлеб был в цене, а сахар дешев, чтоб, если можно, купцы давали его даром, так же как и вино, кофе и прочее. Любила, чтоб к ней губернатор изредка заехал с визитом, чтобы приезжие из Петербурга важное или замечательное лицо непременно побывало у ней, и вице-губернаторша подошла, а не она к ней, чтобы у них были обедни в церкви поздороваться, чтоб, когда едет по городу, ни один встречный не проехал и не прошел не поклонясь ей, чтобы купцы засуетились и бросили прочих покупателей, когда она явится в лавку, чтоб никогда никто не сказал о ней дурного слова, чтобы дома все ее слушались, до того, чтоб кучера никогда не курили трубки ночью, особенно на Синовале и чтоб Тараска не напивался пьян, даже когда они могли бы делать это так, что она не узнала. Любила она, чтобы всякий день кто-нибудь завернул к ней, а в именины ее все, начиная с архиерия, губернатора и до последнего повыдчика в палате, чтобы три дня город поминал ее роскошный завтрак, нужды нет, что ни губернатор, ни повыдчики не пользовались ее искренним расположением. Но если бы не пришел в этот день месье Шар, которого она терпеть не могла или Полина Карбовна, она бы искренна обиделась. В этот день она по всей вероятности в тайне желала, чтоб зашел на пирог даже Маркушка. До приезда райского жизнь ее покоилась на этих простых и прочных основах, и ей в голову не приходило, чтобы тут было что-нибудь не так, чтобы она весь век жила в какой-то борьбе с противоречиями, как говорил райский. Если когда-нибудь и случалось противоречие, какой-нибудь разлад, то она приписывала его никак не себе, а другому лицу, с кем имела дело, а если никого не было, так судьбе. А когда явился райский и соединил себе и это другое лицо и судьбу, она удивилась, отнесла это к непослушанию внука и к его странностям. Она горячо защищалась сначала приданиями, синтенциями и пословицами, когда эта мертвая сила от первого прикосновения живой силы анализа разлеталась в прах, она сейчас хваталась за свою природную логику. Этого только и ждал райский, зная, что она сейчас очутится между двух огней, между стариной и навязной, между приданиями и здравым смыслом, и тогда ей надо было или согласиться с ним, или отступить от старины. Бабушка триумфа ему никогда не давала, она сдаваться не любила и кончала спор опираясь диспотически на авторитет уже не мудрости, а родства и своих лет. Райский, не уступая ей на почве логики, спускал флаг перед ее симпатией и, смеясь, становился перед ней на колени и целовал у нее руку. Он удивлялся, как могло все это уживаться в ней и как бабушка не замечая в разладе старых и новых понятий, ладила жизнью и переваривала все это вместе и была так бодра, свежа, не знала скуки, любила жизнь, веровала, не охлаждаясь ни к чему. И всякий день был для нее как будто новым, свежим цветком, от которого на завтра она ожидала плодов. Бабушка Марфенька даже Леонтий, а он мыслящий, ученый, читающий. Все нашли точку опоры в жизни, стали на нее и счастливы. Бабушка добыла себе как будто купила на вес жизненной мудрости, пробовляется ею и знать не хочет того, чего с ней не было, чего она не видала своими глазами и не заботится, есть ли там еще что-нибудь или нет. От этого она открыла большие глаза на его мудреные, казавшиеся ей иногда шальными, слова цыганские, поступки, споры. Странный, свой обычный человек, говорил она и надевиться не могла, как это он не слушается ее и не делает, что она указывает. Разве можно жить иначе? Титныка ночью в восхищении от нее, сам Неландриевич отзывается одобрительно весь город тоже уважает ее, только Маркушка зубы скалит, когда увидит ее, но он пропащий человек. А тут внук, свой человек, которого она мальчишкой воспитывала, от рук отбился, смеет оправдываться, защищаться, да еще спорить с ней обвиняет ее, что она не так живет, не то делает, что нужно. А она, кажется, всю жизнь, как по пальцам знает. Ни купцы, ни дворня ее не обманут в городе, всякого насквозь видит и в жизни своей, и в веренных ее попечению девочек, и крестьяны в кругу знакомых, никаких ошибок не делает, знает, как где ступить, что сказать, как и своим и чужим добром распорядиться словом, как по нотам играет. А он не слушается и еще осуждает ее. Она сделала из наблюдений и опыта мудрый вывод, что всякому дается известная линия в жизни, по которой можно и должна достигать известного значения, выгод, и что всякому дала возможность сделать относительно важным или богатым. А кто прозевает время и удобный случай, пренебрежет данными судьбой средствами, тот и пеняй на себя. Всякому, говорила она, судьба дает какой-нибудь дар, одному, например, данного много ума, или какой-нибудь остроты и умения. Под этим она разумела талант способностей, зато богатство не дала. Она же приводила или архитектора, или лекаря, или степку мужика. Дурак, дураком, трех перечесть не может, лба не умеет перекрестить, едва знает, где право, где лево, ни за сахой, ни в саду. А по суду чашки, ложки или крестики точат. Детские кораблики, игрушки, точно из меди льет. И сколько на ярмарке продаст? Другой красив картинка, зато петый дурак. Вон, Балакин, ни одна умная девушка не идет за него, а загляденье не зевай, и он будет счастлив. Бог, дурака, поваля, кормит, приводила она и пословицу в подкрепление. Найдет дуру с богатством. А есть и такие, что ни остроты судьба не дала, ни богатства, зато дала трудолюбие. Ну, а кто ли же Бокой был или прозевал, загубил дар судьбы, сам виноват. Оттого много на свете погибших праздных пьяниц с разодранными локтями. Одна нога в туфле, другая в колоша, но с красной губы растресклись винищем розит. Райский расхохотался, слушая однажды такое рассуждение, и особенно характеристический очерк пьяницы самого противного и погибшего существа в глазах бабушки, до того, что она не заметила ни малейшей наклонности к вину в райском, но всегда с беспокойством смотрела, когда он вздумает выпить стакан, а не рюмку, вина или рюмку водки. Хорошо ли тебе? Немного ли? говорила она, морщася, качая головой. К пьянице и пьянству, у ней было физиологическое отворощение. Да, да, смейся, говорила она, а это правда. Можно ведь бабушка погибнуть и по чужой вине, возражал Райский, желая проследить за развитим ее житейских понятий. Есть между людей врожда, страсти. Чем виноват человек, когда ему подставляют ногу, опутывают его интригой, крадут, убивают? Мало ли что. Виноват, виноват, решала она, не слушая апелляции, уж если кто несчастен, погибает, свихнулся, впал в нищету, в крайность как-нибудь обижен, опорочен и поправиться не может, значит сам виноват. Какой-нибудь грех, да был за ним или есть, если не порог, так тяжкая ошибка. Врожда, страсти, все один и тот же враг стережет нас всех. Бог накажет иногда, да и простит, коли человек смирится и опять пойдет по хорошему пути. А кто все спотыкается, падает или лежит в грязи, значит не прощен, а не прощен по тому, что не одолеет себя, не сладит свином с картами, или украл, да не отдает краденого, или горд, обидчик, золни в меру, грязен, обманщик, предатель. Мало изла, что-нибудь да есть, а хочет, так выползит опять на дорогу. А если просто слаб, силенки нет, значит веры нет, когда есть вера, есть и сила, да, да, уж это так, не говори, не говори, смейся, а молчи, прибавила она, заметив, что он хочет возразить. Может ли быть, чтобы человек так пропал из-за других, потому что захотели погубить? Не зевай, смотри за собой, упал, так вставай на ноги, да смотри, не отвело кавсту за самим, а нет, так помолись и поправишься. Вон Алексей Петровича три кубернатора гнали, и менее было вопеки, дошло до того, что никто взаймы не давал, хоть по меру ступай, и теперь выждал, вытерпел, раскаился, какие были грехи, и вышел в люди. Ну хорошо, бабушка, а помните был какой-то буян, полицмейстер или исправник, у вас крышу велел разломать, постой вам поставил против правил, забор сломал, и чего-чего не делал? Да, правда, он зло, негодный человек, враг мой был, не любил я его, чем же приехал новый губернатор, узнал все его плутни и прогнал, он смотался, спился, своя же крепостная девка завладела им, и пикнуть не смел, умер, никто и не пожалел, ну вот видите, что же вы сделали, вы ли виноваты? Я, сказала бабушка, я наказано не даром, даром судьба не наказывает. В самом деле, что же такое? Что? повторила она. Молод ты, чтоб знать бабушки на проступке, уж так и быть и зволь скажу, тогда от купа пошли, а я вздумала велеть пиво варить для людей, водку гнали дома немного, для гостей и для дворни, а все же запрещено было, мостов не чинило, от меня взятки-то гладкие, он и озлобился видишь, у школи кто несчастлив, так значит по делам проси скорее прощения, а то пропадешь, пойдет все хуже и... и потом красный нос, растрескавшийся губы, одна нога в туфле, другая в колоши, договорил райский смеясь, ах бабушка, чего я не захочу, что принудит меня? или если скажу себе, так вооружусь волей никогда не говори непременно, живоперебила Татьяна Марковна, Боже, сохрани, от чего? вот еще новости, сказал райский Марфенька, я непременно сделаю твой портрет, непременно напишу роман, непременно познакомлюсь с Маркушкой, непременно проживу лето с вами и непременно воспитаю вас всех трех, бабушку, тебя и верочку. Марфенька засмеялась, а Татьяна Марковна посмотрела на него через очки. Ты никак с ума сошел, поучейсь-ка у бабушки жить. Самонадеян очень, даст тебе когда-нибудь судьба за это непременно, не говори этого, а прибавляй всегда, хотелось бы, Бог даст, будем живы до здоровы, а то судьба накажет за самонадеянность никогда не выйдет по-твоему. У вас бабушка о судьбе такое же понятие, как у древнего грека Афатуме, как о личности какой-нибудь, как будто воплощенная судьба тут стоит, да слушает. Да, да, говорила бабушка, как будто озираясь, кто-то стоит, да слушает, ты только не остерегись, забудь, что можно упасть и упадешь. Понадейся без оглядки, судьба и обманет, вырвит из рук, к чему протягивал их, где меньше всего ждешь, тут и оплеуха. Ну, когда же счастье? Ужель все оплеухи? Нет, не все. Когда ждешь, скромно сомневаешься, не забываешься, оно и упадет. Пуще всего не задирай головы и не подымай носа, побаивайся, ну и дастся. Судьба любит осторожность, оттого и говорят, береженого Бог бережет. И тут не пересаливай, кто слишком трусливо пятится, она тоже не любит и подстережет. Кто воды боится, весь век бегает реки? В лодку не сядет, судьба подкараулит. Когда-нибудь досядет, тут и болтыхнется в воду. Райский засмеялся. О, судьба проказница, продолжала она. Когда ищешь в кошельке гривника, попадают все двухгривенные, а гривенник после всех придет. Ждешь кого-нибудь, приходят до не те, кого ждешь, а дверь, как насмех, хлопает, да хлопает, а кровь у тебя кипит, да кипит, пропадет вещь, весь дом перероешь, а она у тебя под носом, вот что. Какое рабство, сказал Райский, и так всю жизнь прожить, растеряться в мелочах. Зачем же? Для какой цели эти штуки бабушка делает кто-то по вашему мнению с умыслом? Нет, я отчаиваюсь воспитать вас, вы испорчены. Для какой цели, повторила она, а для такой, чтоб человек не засыпал и не забывался, опомнил, что над ним кто-нибудь да есть, чтобы он шевелился, оглядывался, думал, да заботился. Судьба его терпению, делает ему характер, чтоб поворачивался живо, оглядывался на все зорким глазом, не лежал на боку и делал, что каждому определил Господь. То есть, вы думаете, что к человеку приставлен какой-то невидимый квартальный анзиратель, чтоб будить его? Шути, а шутя правду, сказал. Заметила бабушка, как жизнь-то эластична, задумчиво произнес Райский. Что? Я думаю, говорил он не то Марфеньки, не то про себя. Во что хочешь веруй? В божество, в математику, или в философию, жизнь поддается всему. Ты, Марфенька, где училась? В пансионе у Мадам Майер по 1200 рублей ассигнациями платила за каждую, сказала бабушка. Обе пять лет были там. Ты помнишь Птоломееву мира? Птоломей? Ведь это царь был. Сказала Марфенька, немного покраснев от того, что не помнила никакой системы. Да, царь и учёный, ты знаешь, что прежде в центре мира полагали землю, и всё обращалось вокруг неё. Потом Галилей, Коперник, нашли, что всё обращается вокруг солнца. А теперь открыли, что и солнце обращается вокруг другого солнца. Проходили века и явления физического мира поддавались всякой из этих теорий. Такой жизнь. Подводили её под фатум, потом под разум, под случай. Подходит ко всему. У бабушки есть какой-то домовой. Не домовой, а Бог их судьба. Сказала она. Следовательно, двое. И вот 60 лет со всеми маленькими явлениями улеглись в эту теорию. И как ловко пришлось. А тут, мучаешься, бьёшься из чего. Он мысленно проводил параллель между собой и бабушкой. Я бьюсь. Размышлял он. Чтобы быть гуманным и добрым. Бабушка не подумала об этом никогда. А гуманна и добра. Я недоверчив, холоден к людям и горяч только к созданиям своей фантазии. Бабушка горяча к ближнему и верит во всё. Я вижу, где обман знаю, что всё иллюзия и не могу ни к чему привязаться и не нахожу ни в чём примирения. Бабушка не подозревает обмана ни в чём и ни в ком кроме купцов. И любовь её снисхождения добрата покоится на тёплом доверии к добру и людям. А если я бываю снисходителен, так это из холодного сознания поцепа. У бабушки принцип весь в чувстве в симпатии, в её натуре. Я ничего не делаю. Она весь век трудится. Конец 10 главы 2 части. Иван Гончаров Обрыв 2 глава 11 Это звукозапись «Лебревок» является общественным достоянием. Он задумался и от бабушки перенёс глаза на Марфеньку и мягкостью остановил их на ней. А что думалось ему? Не уверовать ли мне в бабушке на судьбу? Здесь всему верится. И не смириться ли, не склониться ли голову под иго этого кроткого быта? Не стать ли героем тихого романа? Судьба пошлёт и мне долю, удачу, счастье? Право, не жениться ли? Он потянулся и зевнул, глядя на Марфеньку любую мягкостью и здоровым цветом щёк и рук. Как он не разглядывал её, как не пытал, с какой страны не заходил, а всё видел пока только, что Марфенька была свежая, белакурая, здоровая, склонная к полноте девушка, живая и весёлая. Она прилежна, любит шить, рисует. Если сядет за шитьё, то углубиться серьёзно и молча долго может просидеть. Сядет за фортепиано, непременно проиграет всё до конца, что предположит. Книгу прочтёт всю и долго рассказывает о том, что читала, если ей понравится. Поёт, ходит за цветами, за птичками, любит домашние заботы, охотница до лакомств. У неё есть шкапик, где всегда спрятан зюм чернослив конфекты. Она разливает чай и вообще присматривает за хозяйством. Она любит воздух, ей нужды нет загореть. Она любит, как ящерица, зной. Желание у неё вращаются в кругу её быта. Она любит, чтобы святая неделя была сухая, любит святки, сильный мороз, чтобы с они скрепели и за нас щипало. Любит катанье и танцы, толпу, праздники, приезд гостей и выезды с визитами, до страсти. Охотницы до нарядов, украшений, мелких безделок на столе, на этажерках. Но, несмотря на страсть к танцам, ждёт с нетерпением лета. Поры плодов любит, чтобы много вишен уродилось и арбузы вышли большие и яблоков народилось бы столько, как ни уколов в садах. Марфеньку всегда слышно и видно в доме. Она то смеётся, то говорит громко, голос у ней приятный, звонкий, в саду слышно, как она песенку поёт наверху, а через минуту слышишь уж её говар на другом конце двора или раздаётся смех по всему саду. Ещё в детстве бывала, узнает она, что у мужика опала корова или лошадь, она влезет на колени к бабушке и выпросят лошадь и корову. Избавит ха или строение на дворе, она попросит леску. Умер у бабы сын, от стола от работы, сидела в углу как убитая. Марфенька каждый день ходила к ней и сидела часа подва, глядя на неё и приходила домой с распухшими от слёз глазами. Коли мужик заблевал трудно, она приласкается к Ивану Богдановичу лекарю и сама вскочит к нему на дрожки и повезёт в деревню. То и дело просит у бабушки чего-нибудь холста, коленкору, сахару, чаю, мыло. Девкам даёт старые платья, велит держать себя чисто. К слепому старику носят чего-нибудь лакомого поесть или даст немного денег. Знает всех баб, даже ребятишек по именам, последним покупают башмаки, шьёт рубашонки и крестит почти всех новорожденных. Если случится свадьба, Марфенька не знает предела щедрости. С трудом её ограничивает бабушка. Она даёт бельё, обувь, придумает какой-нибудь зателивые сарафаны, стратит все свои карманные деньги и долго после этого экономничает. Только пьяниц, как бабушка же не любила и однажды даже замахнулась с зонтиком на мужика когда он пьяный хотел ударить при ней жену. Когда идёт по деревне дети от неё без ума. Они за виду её бегут к ней толпой, она раздаёт им пряники, орехи и ново приведёт к себе, умоет возиться с ними. Все собаки в деревне знают и любят её. У неё есть любимые коровы и ловцы. Она никогда не задумывалась и осмотрела на всё бодро, зорко. Когда не было никого в комнате, ей становилась скучно и она шла туда где кто-нибудь есть. Если разговор на минуту смолкнет, ей уж неловко станет, она зевнёт и уйдёт или сама заговорит. В будни она ходила в простом шерстином или холстинковом платье в простых воротничках, а в воскресенье непременно нарядится. Зимой в шерстяное или шёлковое, летом в кисейное платье и держит себя немного важнее, особенно до обедни. Не сядет где попало, не примется ни за домашнее дело, ни за рисование. Разве после обедни поиграет на фортопиано? Счастливая дитя, думал райский любую сьёю проснёшься ли ты или проиграешь и пропаёшь жизнь под защитой бабушкиной судьбы. Попробовать разбудись, этот сон. Что будет? Пойдём Марфенька гулять, сказал он однажды, вскоре после приезда. Покажи мне свою комнату и комнату верочки, потом хозяйство, познакомь с дворней, я ещё не огляделся. Он ничем не мог сделать ей больше удовольствия. Она весело побежала вперёд, отворяя ему двери, обращая его внимание на каждую мелочь, болтая, прыгая, напевая. В её комнате было всё уютно, миниатюрно и весело. Цветы на окнах, птицы, маленький киот над постелью, множество разных коробочек, ларчиков, где напрятно было всякого добрала, скутков, нидок, шелков, вышивания. Она славно шила шёлком и шерстью по конве. В ящиках лежали ладонки, двойные сросшиеся орешки, восковые агарочки, в папках насушены было множество цветов, на окнах лежали найденные наволги в песке цветные камешки раковинки. Стену занимал большой шкаф с платьями, и всё в порядке, всё чисто прибрано, уложено, завешено. Постель была маленькая, но заваленная под душками, с узорчатым шёлковым навати отиялом, обшитым кисейной бахромой. По стенам висели английские и французские гравюры, взятые из старого дома и изображающие семейные сцены, то старика уснувшего у камина и старушку, читающую библию, то мать и кучу детей около стола, то снимки стеньеровских картин, наконец, голого собаки и множество вырезанных из книжек картин с животными, даже несколько картин к мод. Она отварила шкаф, откуда пахнула запахом слостей. «И хотите ли миндалю?» спросила она. «Нет, не хочу». «Ну, изюм. Это кишмиш, мелкий, сладкий такой». Она разгрызла орех и взяла в рот две изюминки. «Пойдём в комнату Вера, я хочу видеть», — сказал райский. «Надо сходить за ключом от старого дома». Райский подождал на дворе. Яков принёс ключ, и Марфенька с братом поднялись на лестницу, прошли большую переднюю передору, зашли во второй этаж и остановились у двери комнаты Веры. Райский уже нарисовал себе мысленно эту комнату, представил себе мебель, убранство, гравюры, мелочи, почему-то всё не так, как у Марфеньки, а иначе. Он с любопытством переступил порог, оглядел комнату и обманулся в ожидании. Там ничего не было. Вот бабушка сказала бы, подумала он, что судьба подшутила, ожидаешь одного, не оглянешься, не усумнишься, забудешься и обманет. Простая кровать с большим занавесом, тонкая бумажная одеяла и одна подушка. Потом диван, ковёр на полу, круглый стол перед диваном, другой маленький письменный у окна, покрытый клиёнкой, на котором однако же не было признаков письма, небольшое старинное зеркало и простой шкаф с платьями. И всё тут. Ни гравюры, ни книги, ни мелочи, почему можно было бы узнать вкус и склонности хозяйки. «Где же у ней всё?» спросил Райский. «У ней ничего нет?» «Как ничего? Где чернильницы, бумаги? Это всё в столе и ключ у ней». Райский подошёл сначала к одному, потом к другому окну. Из окон открывались виды наполя, деревню с одной стороны, насад, обрыв и новый дом с другой. «Здесь пустотой пахнет», сказала Марфенька. «Как ей не страшно одной, я бы умерла, а она ещё не любит, когда к ней сюда придёшь, бесстрашная такая. Пожалуй, на кладбище одна ночью пойдёт, вон туда, видите?» Она указала ему из окна на кучу крестов, сжавшихся тесно на холме по отдаль от крестьянских дворов. «А ты не ходишь?» спросил он. «Я от нём хожу туда. Я не хочу в морфей или манчишку из деревни возьму. А то так на похороны, если мужичок умрёт. У нас слава Богу редко мрут». Райский опять поглядел на пустую комнату, старался припомнить черты маленькой веры, и припоминал только тоненькую, чёрненькую девочку с тёмнокарями глазками, с беленькими зубками и часто с замаранными ручонками. «Какая жена теперь? Хорошенькая!» говорит Марфенька и бабушка тоже. Увидим, думал он, а теперь пока шёл следом за Марфенькой. Конец одиннадцатой главы второй части Иван Гончаров обрыв, часть вторая глава двенадцатая. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. Они вышли на другой двор, где были разные службы, кладовые, людские, погреба и конюшни. На дворе всё суетилось, в кухне трещал огонь, в людской обедали люди, в сарае тара свозился около экипажей. Прохор вёл поить лошадей. За столом в людской слышался разговор. Дарайского и Марфенький долетал грубый говр, грубый смех. Смешанные голоса внезапно приутихшие, как скоро люди из окон заметили бариной барышню. Однако до них успел долететь маленький отрывок из дружелюбной беседы. «А что, матька? Ведь ты скоро умрёшь?» говорил не то Егорка, не то Васька. «Полн тебе не греши!» унимал его задумчивый и набожный Яков. «Прав, ребят, помините моё слово!» продолжал первый голос. У кого грудь ввалилась, волосы из дымчатых сделались красными, глаза ушли в лоб, тот беспременно умрёт. Прощай, мотенька, мы тебе гравок сколотим, до полотенца в голову положим. «Нет, погоди, ещё вздую!» отозвался голос, «должно быть мотьки!» «На, ладан, дышишь, а задорышся! Поцелуйте его, Матрёнов, отдеевна! Вон он, какой красавец! Лучше покойника не найдёшь! И пятна жёлтый на щеках! Прощай, мотя!» «Полно бог огневить!» строго унимал Яков. Девки тоже вступились за больного и напали на озарника. Этот разговор нарушен был чим-то воплем с другой стороны. Из дверей другой людской вырвалась Марина и быстро, почти не перебирая ногами, промчалась через двор. За ней вслед, вылетела полена, очевидно направлена в неё, но благодаря её вертливости, пролетевшая мимо. У ней однако ж были растрёпаны волосы, в руки она держала грибёнку и выла. Что такое? Не успел спросить райский, как она очутилась возле них. «Барин!» Вопила она с плачущим искажённым лицом, остановясь перед ним и указывая на двери, с которой выбежала. «Что это такое, барышня?» обратилась она, увидевшая Марфеньку. «Жить я? Нет!» Тут же, увидев, выглядывавшая на неё из кухни лица дворне, она вдруг сквозь слёзы засмеялась и показала ряд белых, блестящих зубов, потом опять быстро смех сменился плачущей миной. «Я не пойду, он убьёт меня!» говорила она и пронеслась в дом. «Что такое?» спрашивал райский у людей. Егорка оскалил зубы, у иных женщин был тоже смех на лице, прочие опустили головы и молчали. «Что такое?» повторил райский, обращаясь к Марфеньке. Из дома слышались жалобы Марины, прерываемые выговорами Татьяна Марковны. Райский вошёл в комнату. Её муж отделал, обратилась бабушка к райскому. «А за дело, негодяйка, за дело!» Понапрасну бароне всё понапрасну, пёс его знает, что померещилось ему, чтоб сгинуть ему проклятому. Я ходила в кусты сучьев наломать. Тут встретился графский задовник. «Дай, говорит, я тебе помогу! И дотащил сучья до калитки! А Савелий выдумал!» «Врёшь, врёшь, негодяйка!» строго говорила бароне. «Недаром, недаром! Вот сквозь землю провалится! Дай Бог до утра не дожить! Перестань, клясцам! На той неделе ты выбросилась ко всеночной, а тебя видели в слободке с фельдшером! Не я, бароня, дай Бог околеть мне на этом месте! Как же Яхков тебя видел! Он лгать не станет! Не я, бароня! Должно быть чёрт был в образе моём!» Прочь с глаз моих позвать ко мне Савелья, заключила бабушка, «Борис Палыч, ты барен, разбери их!» Я ничего не понимаю, сказал он. Савельий встретился с Мариной на дворе. Душей райского долетел звук глухого удара, как будто кулаком по спине или по шее. Потом опять виск, плач. Марина рванулась, быстро побежала через двор и скрылась в людскую, где её встретил Хохот, на которой и она, оттирая передником слёзы и втыкая гребень в растрёпанные волосы, отвечала Хохотом же. Потом опять боль напомнила о себе. «Дьявол Леший, чтоб ему издохнуть!» Говорила она, то плача, то отвечай на злой Хохот двор не Хохотом. Савельий с опущенными глазами неловко и тяжело переступил ону ты и стал в углу. «Что это ты не уймёшься, Савельий?» начала бабушка выговаривать ему. «Долго ли до греха? Ведь ты так когда-нибудь ударишь, что и дух вон, а проку всё не будет?» «Собаки, собачья и смерть!» мрачно проговорил Савельий, глядя в землю. На лбу у него собрались крупные складки, он был бледен. «Ну как хочешь, а я держать не стану, я не хочу уголовного дела в доме? Шуткали, что попадётся по другу, тем с плеча и бьёт! Ведь я говорила тебе не женись, а ты всё своё не послушал и вот!» Это точно, что проговорил он тихо, опуская голову. «Это в последний раз!» заметила бабушка. «Если ещё раз случится, я её отправлю в Новосёлова!» «Что уж с ней делать?» Тихо спросил Савельий. «А что ты сделаешь, дракой? Уймётся, что ли она? Всё-таки, а страстка!» Сказал Савельий, глядя в землю. «Ступай, да чтоб этого не было, слышишь?» Он медленно взглянул из подлобья, сначала на баруню, потом на райского и, медленно обернувшись, задумчиво прошёл двор, отворил дверь и боком перешагнул порог своей комнаты. А Егорка, пока Савельий шёл по двору, таля зубы, показывал на него сзади пальцем дворне и толкал Марину к окну, чтобы она взглянула на своего супруга. «Отстань ты, чёрт этакой!» И она с досадой замахнулась на него, потом широко улыбнулась, показывая зубы. «Что это такое, бабушка?» спросил райский. Бабушка объяснила ему это явление. В дворню, из деревни, была взята Марина девчонкой 16 лет. Проворством и способностями превзошла всех и каждого, и превзошла ожидания бабушки. Не было дела, которого бы она ни разумела, где другому надо час, ей не нужны и 5 минут. Другой только ещё выслушает приказания, почешет голову, спину, а она уж на другом конце двора, уж сделала дело и всегда отлично, и воротилась. Позовут ли её одеть барышень, гладить, сбегать куда-нибудь, убрать, приготовить, купить кухни или помочь, в неё всю, как будто вложена какая-то молния, рукам дано цепкость, глазу верность. Она всё заметит, угадает, сообразит и сделает в одну и ту же минуту. Она вечно двигалась, делала что-нибудь, и когда остановится без дела, то руки хранят приём, по которому видно, что она только что делала что-нибудь, или собирается делать. И часто она была на руку, ничего не тащит, не спрячет, не присвоит, не корыстно и ни жадна, не съест тихонько. Даже немного ела, всё на ходу, моет посуду и съест что-нибудь из собранных с господского стола тарелок, какой-нибудь огурец или хлебнёт стоя щей, ложки две, отщепнёт кусочек хлеба и уж опять пежит. Татьяна Марковна не знала ей цены и сначала взяла её в комнаты, потом по просьбе отдала ей в горничные. В этом звании Марине мало было дело и она продолжала делать всё изо всех в доме. Верочка как-то полюбила её и она полюбила Верочку и умела угадывать по глазам что ей нужно, что нравилось, что нет. Но несмотря на всё это бабушка разжаловала её из камер фрейлин в дворовые девки, потом обрекла на чёрную работу мыть посуду, что она не знала ей и тому подобное. Только ради её проворства и способностей она оставлена была при старом доме и продолжала пользоваться доверенностью веры и та употребляла её по своим особым поручениям. Марина потеряла милости барони за то, что познала любовь и её тревоги в лице Никиты, потом Петра, потом Терентя и так далее, и так далее. Парня в деревне, на котором бы она не остановила благосклонного взгляда. Границ и пределов её любовям не было. Будь она в Москве, в Петербурге или другом городе и положении там опасения, страх лишиться хлеба, места, положили бы какую-нибудь узду на её склонности, но в её обеспеченном состоянии крепостной дворовой девки узды не существовало. Её не прогонят, куска хлеба не лишат, а к стыду можно претерпеться, как скоро однажды навсегда узнает всё тесный кружок лиц, с которыми она более или менее состояла в родстве, кумовстве или нежных отношениях. Марина была не то, что хороша с собой, а было в ней что-то втягивающее, раздражающее, нельзя назвать что именно, что привлекало к ней многочисленных поклонников, не то скользящий быстро по предметам, ни на чём не останавливающийся взгляд, этих из желто-серых, лукавых и безстыжих глаз, не то какая-то нервная дрожь, плеч и бедр, и подвижность, игра во всей фигуре, в щеках, и в губах, в руках, лёгкий, будто летучий шаг, широкая или внезапная всё лицо и ряд белых зубов, освещавшая улыбка, как будто к нему вдруг поднесут в темноте фонарь, как раз внезапно пропадающее и уступающее место слезам даже когда нужно воплем, по узнать что. Только кто с ней поговорит, поглядит на неё, а она на него, даже кто просто встретит её, тот поворотит с своей дороги и пойдёт за ней. Она даже не родила слишком о своём туалете, особенно когда разжаловали её в черно-работче, платье на ней толстая, рукава засучены, шея и руки полокать, грубы от загара и от работы, но сейчас же за чертой загара начиналась белая мягкая кожа. Сложенно она была хорошо, талия её, без корсета и кринолина тонко и стройно покачивалась над грязной юбкой, когда она неслась под вру, будто летела. С Овельем случилось то же, что с другими, то есть он поглядел на неё раза два из подлобья и хотя был некрасив, но удостоился её благослонного внимания не более, не менее, как прочие. Потом пошёл к бароне просить позволения жениться на Марине. Ты с ума сошёл? В изумлении сказала Татьяна Марковна Я выкуп дам, произнес в ответ на это Савелий. Не надо мне выкупа, а ты знаешь её, как же ты будешь жить? Это моё дело, промолвил Савелий. Берешкова дала ему сроку две недели и через две недели ровно он пришёл в комнату и стал в углу. Что ты? Позвольте повенчаться, был ответ. Да ведь она не уймётся? Уймётся, не будет. Ну смотри, пеняй на себя. Я напишу к Борису Павловичу Марина не моя, а его, как он хочет. Бабушка написала, райский ничего не отвечал и Савелий женился. Он думал меняться и о супружестве имело тёмное понятие. Не прошло двух недель, как Савелий застал у себя в гостях гарнизонного унтер-офицера, который быстро ускользнул из дверей и перелез через забор. Савелий побледнел и вопросительно взглянул на жену. Та истощила весь запас клятв. Ничего не помогло. Он подумал немного, потупившись. Крупные складки показались у него на лбу. Потом запер дверь, сучил рукава и, взяв старую воду из весевших на гвозде, начал отвешивать медленные но тяжелые удары, почему не попала. Марина выказала всю данную ей природой ловкость, извиваясь как змея, бросаясь из угла в угол, прыгая на лавке на столы, металась к окнам, на печь, даже пробовала в печь, вода следовала за ней и доставала повсюду, случайно на дверь. Она откинула крючок с петли и, избитая, расстрепанная, сплачем и воплем вырвалась на двор. Дворня с ужасом внимала этому изтизанию, вопли дошли до слуха барони. Она с тревогой вышла на балкон. Тут жертва супружеского гнева предстала перед ней с теми же воплями, жалобами и клятвами, каких был свидетелем райский. Но этот урок не повел ни к чему. Марина была, все та же, опять претерпевала изтизание и бежала к бароне или ускользала от мужа и пряталась дня три на чердаках по сараям пока не проходил первый пыл. Она была живуча, как кошка, и быстро оправлялась от побоев, сама дружно и безстыдно разделяла смех дворни над ревностью мужа, над его стараниями исправить ее и даже над побоями. Она ли менялся, стал худеть, реже показывался в людской, среди дворни и сильно задумывался. На жену он и прежде смотрел из подлобия, а потом почти вовсе не глядел, но всегда знал в какую минуту, где она, что делает. Этому она сама надевиться не могла, уж аналий не проворно, аналий не мастерится скользнуть как тень из одной двери в другую из переулка в лес, нет, увидит, узнает, точно чутьем и явится, как тут и почти всегда с возжей. Это составляло зрелище, по теху дворни. В Савелье падал духом, молился богу, сидел молча, как берюк у себя в клетушке, тяжело покрякивая. Между тем он же впадал в странное противоречие. На ярмарке он все деньги на жену, купит ей платье, платков, башмаков, серьги какие-нибудь. На святую неделю молча поведет ее подкачели и столько накупит и молча же носует ей в руки орехов, пряников, черных стручьев, моченых гру, что она упочует всю дворню. Что ты скажешь? спросила Татьяна Марковна, сообщив все эти подробности внуку. Это прелесть, сказал он. Это целая драма. И сейчас в голове у него быстро возник очерк народной драмы. Как этот угрюмый, сосредоточенный характер мужика мог сложиться в цельную, оригинальную и сильную фигуру? Как устояла страсть среди этого омута разврата? Он на девице не мог и дал себе слово глубже вникнуть в источник этого характера. И Марина улыбалась ему в художественном очерке. Он видел в ней не просто эту дворовую женщину вроде горьких, безнадежных пьяниц между мужчинами, а бескорыстную жрецу культа матери наслаждений. Что же с ними делать? спросила бабушка. Надумался ли ты, не сослать ли их? Ах, нет, не трогайте, не мешайте. Со спугом вступился он. Вы мне испортите эту живую натуральную драму. Ну, скажите на милость, вот ее? Так что же? У нас нет жизни, нет драм вовсе. Убивают в драки пьяные, как дикари. А тут в кои-то веки завязался настоящий человеческий интерес, сложился в драму, а вы мешать. Оставьте, ради Бога, посмотрим, чем разрешиться. Кровью или вот, что я сделаю? Сказала Татьяна Марковна. Попрошу священника, чтобы он поговорил с Савельем. Кстати, Борюшка, и тебя надо отчитать. Радуется, что беда над головой. Скажите, бабушка Марина, одна такая у нас или бабушка Сердита махнула рукой на дворне. Все в радстве, с умерзением, сказала она, матрешка, неразлучна, с Егоркой, Машка, помнишь, за детьми ходила девчонка, у прохоров сарая жив-мя живет, а кулина с Никиткой, Татьяна с Васькой, только Василиса до Яковы есть порядочные. Но те все прячутся, стыд еще есть, а Марина она плюнула, а Райский засмеялся. Сейчас же пойду, непременно набросаю очерк, сказал он, слава Богу, страсть. Прошу покорно, Савелий, опять непременно, заметила бабушка. Он живо вскочил, как и бабушка, и он оба увидали Полину Карповну Критскую, которая входила на крыльцо и уже отворяла дверь. Спрятаться и отказать не было возможности, поздно. Вот тебе и непременно, шепнула Татьяна Марковна, видишь? Теперь пойдет таскаться, не отучишь ее, принесла нелегкая, стоит Марины. Что это по-твоему, тоже драма? Нет, это кажется комедия, сказал райский, и по него ли стал всматриваться в это явление. Бонжур, бонжур. Нежно пришепитывала Полина Карповна. Как я рада, что вы дома, вы не хотите посетить меня, я сама опять пришла. Здравствуйте, Татьяна Марковна. Здравствуйте, Полина Карповна. Живо заговорила бабушка, переходя внезапно в радушный тон. Милости просим, садитесь сюда, на диван. Василиса, кофе, завтрак, чтобы был готов. Нет, мерзи, я пила, помилуйте, как можно, теперь рано до обета долго. Нет, я ничего не хочу, благодарю вас. Нельзя же от вас далеко. И бабушка настояла, чтоб подали кофе. Райский с любопытством глядел на барыню, набеленную пудрой, в локонах, с розовыми лентами на шляпке, и на груди, значительно открытой, и в ботинке пятилетнего ребенка, так что кровь от этого прилела ей в голову. Перчатки были новые, желтые, лайковые, но не лопнули по швам, потому что были меньше руки. За ней шел только что выпущенный кодет, с чуть-чуть пробивающимся пушком на бороде. Он держал на руке шаль, Полина Карповна, зонтик и веер. Он вытянул шею, стоял почти не дыша нею. Вот, позвольте познакомить вас. Мишель Рамин. Вот пуску здесь. Татьяна Марковна уже знакома с ним. Юноша, вместо поклона, болтнулся всей фигурой, густо покраснел и опять окоченел на месте. Ди текер кешёс, Мишель! Сказала, вполголосы критская. Но Мишель покраснел еще гуще и остался на месте. А сэ е ву донг. Сказала она и сама села. Нынче зяроко тре ше. Продолжала она. Где мой веер? Дайте его сюда, Мишель. Она начала обмахиваться, глядя на райского. Не хотели посетить меня. Повторила она. Я нигде не был, сказал райский. Не говорите, не оправдывайтесь. Я знаю причину. Боялись. Чего? Это Симе Шан. Черт знает, что такое, думал райский. Глядя на нее все глаза. Так? Угадала? Говорила она. Я еще в первый раз заметила. Кэ ню ню эн трэ дон. Эти два взгляда. Помните? Воля, воля. Теннэ. Этот самый. Ох, я угадываю его. Он засмеялся. Да, да, правда. Ну, конвено. Что касается до меня, я умею призирать свет и его мнение. Неправда ли. Это заслуживает призрение. Там, где есть искренность, симпатия, где люди понимают друг друга иногда без слов. По одному такому взгляду кофейку Полина Карповна. Превала ее Татьяна Марковна, подвигая к ней чашку. Не слушай ее. Шепнула она, косясь на полу с Кридской. Все врет без ты же. Возьмите вашу чашку. Прибавила она, обратясь к юноше. Вот и булки. Дед Барасы будет тусила. Сказала ему Кридская, и взяла у него зонтик из рук. Я признаться уж пил. Поднос себе произнес к одет, однако взял чашку, выбрал побольше булку и откусил половину ее, точно отрезал. Опять густо покраснев. Карповна вдова. Она все вздыхает, вспоминая несчастное супружество. Хотя все говорят, что муж у нее был добрый, смирный человек, и в ее дела никогда не вмешивался. А она называет его Тираном, говорит, что молодость ее прошла бесплодно, что она не желала любовью и счастьем, и верит, что час ее пробьет, что она полюбит и будет любить идеально. Карповна не совсем была права, сравнив ее с Мариной. Полина Карповна была покойного темперамента. Она не искала так называемого падения и измены своим обязанностям на совести не имела. Не была она тоже сентиментально, и если вздыхала, возводила глаза к небу, разливалась в нежных речах, то делала это притворно, прибегая к этому, как к условным приемам кокетства. В смерти хотелось, чтобы кто-нибудь был всегда в нее влюблен, чтобы об этом знали и говорили все в городе, в домах, на улице, в церкви, то есть что кто-нибудь по ней страдает, плачет, не спит, не ест, пусть бы даже это была неправда. В городе ее уже знают, и она теперь старается заманивать новичков, заезжих студентов, прапорщиков, молодых чиновников. Они их кормят, лакомят, раздражают их самолюбие, они адски едят, пьют, накурят, и уйдут. А она под рукой распускает слух, что тот или другой страдает по ней. Пу-у-у-у-у-у-у-у-у, говорит она с жалостью. Теперь при ней состоял заезжий юноша, Мишель Рамин, приехавший прямо с школьной скамьи в отпуск. Он держал себя прямо, мундир у него с иголочки, он всегда застегнут на все пуговицы, густо краснеет, на вопросы сиплым робким басом говорит даз или нет. У него были такие большие руки с такими длинными и красными пальцами, что ни в какие перчатки кроме замшевых не входили. Он был одержим к одетским аппетитам и институтскую робостью. Полина Карпомна стала было угощать его конфектами, но он съедал фунта по три в один присест. Теперь он сопровождает бароню везде, таская шаль, мантилью и веер за ней. «Живы формели жанны все певро-мфон». Так объясняет она официально свои отношения к нему. «Что вы намерены сегодня делать? Я обедаю вас. Сепра живу с уритиль?» обратилась она к райскому. У бабушки внутри прошла судорога, но она и виды не подала, даже высказала радость. «Милости просим. Марфинка, Марфинка!» Вошла Марфинка. Критская весело поздоровалась с ней, а юноша Густо покраснел. Марфинка, поглядев на туалет Полина Карповны, хотела засмеяться, но удержалась. При взгляде на ее спутника лицо у ней наполнилось еще больше смехом. «Марфа Васильевна!» Неожиданно басом сказал юноша. «У вас коза в огород зашла, я видел. Как бы в сад не забралась?» «Я сейчас велю выгнать. Это Машка», заметила Марфинка. «Она меня ищет. Я хлебце ей дам». Бабушка пошептала ей на ухо, что приготовит для неожиданной гостей к обеду, и Марфинка вышла. «В городе все говорят о вас и все в претензии, что вы до сих пор ни у кого не были, ни у губернатора, ни у архиерия, ни у предводителя», обратилась Критская Крайскому. «И я ему тоже говорила», и все нынче бабушек не слушают. «Нехорошо, Борис Павлович, ты бы съездил хоть к Нилу Андреичу, уважил бы старика, а то он не простит. Я велю вычистить и вымыть коляску». «Я не поеду ни к кому, бабушка», зевая сказал Райский. «А ко мне?» спросила Критская. Он, глядя на нее, учтиво молчал. «Не принуждайте себя, дегрессфетсакильвуплера. Теперь я знаю ваш образ мыслей. Я уверена». Она сделал ударение на этих словах. «Что вы хотите? И только свет. Излые языки». Он засмеялся. «Ну да, да, я вижу, я угадала. Ох, мы будем счастливы, а он фу». Будто про себя шепнула она, но так, что он слышал. «Уже ли она часто будет душить меня», думал Райский, с ужасом глядя на нее. «Куда спастись от нее? А она негодится и в роман. Слишком карикатурно. Никто не поверит». Конец 12 главы 2 части. Иван Гончаров, обрыв 2-я, глава 13-я. Это звукозапись «Бревокс» является общественным достоянием. Тихо тянулись дни, было горячее солнце и обтекало синее небо, распростершееся над Волгой и ее прибрежьем. Медленно ползли снегообразные облака в полдень и иногда, сжавшись в кучу, подменяли лазурь и рассыпались веселым дождем, наполя и сады охлаждали воздух и уходили дальше, дав простор тихому и теплому вечеру. Если вдруг останавливалась над городом Городской, так звали деревушку райского, черная туча и разрешалась продолжительной почти тропической грозой, все рабело, смущалось, весь дом принимал как будто перед нашествием неприятеля оборонительное положение. Татьяна Марковна походила на капитана корабля во время шторма. Гасить огни, закрывать трубы, окна, запирать двери, слышалась ее команда. Воселись и посмотри, не курят ли трубок, нет ли где сквозного ветра. Отойди, Марфенька, от окна. Пока ветер качал и гнул к земле деревья, столба менёс пыль, метя, поля, пока молнии жгли воздух и гром тяжело как хохот катался в небе. Бабушка не смыкала глаз, не раздевалась, ходила из комнаты в комнату, заглядывала, что делают Марфенька и верочка, крестила их и крестилась сама и тогда только успокоивалась, когда туча, и стратив весь пламень и треск, бледнело и уходила вдаль. Утром восходила опять радостное солнце и играла в каждой повисшей на листьях капельки, в каждой лужи, заглядывала в каждое окно и била в стекла и щели счастливого приюта. Таким же монотонным узором тянулась и жизнь в Малиновке. Райский почти не чувствовал, что живет. Он кончил портрет Марфеньки и исправил литературный эскиз Наташи, предполагая вставить его в роман впоследствии, когда раскинется и округлится у него в голове весь роман, когда явится цель и необходимость создания, когда все лица выльются каждое в свою форму, как живые, дохнут, окрасятся калоритом жизни и все свяжутся между собой эту необходимостью и целью, так читая роман всякий скажет, что он был нужен, что это не доставало в литературе. Он решил писать его эпизодами, набрасывая фигуру, какая его займет, сцену, которая его увлечет или поразит, вставляя себя везде, куда его повлечет ощущение, впечатление, наконец чувство и страсть. Особенно страсть. Ах, дай Бог страсть, молило он иногда мимый с кукой. Он бы уже соскучился в своей малиновке, уехал бы искать в другом месте жизни, радостно захлебываться ею под дыханием страсти или не находить по обыкновению ни в чем примирение с своими идеалами, страдать от уродливостей и томиться мертвым равнодушием ко всему на свете. Все это часто повторялось с ним, повторилось бы и теперь. Он ждал и боялся этого. Но еще в нем не изжили пока свой срок впечатления наивной среды, куда он попал. Ему еще пока приятен был ласковый луч солнца, добрый взгляд бабушки, радушная услужливость дворни, рождающаяся нежная симпатия Марфинки, особенно последняя. Он по утрам с удовольствием ждал, когда она в холстинковой блузе без воротничков и на рукавников еще стомными не совсем хорошими глазами, не остывшая от сна, при вставшей на цепочке положен ему руку на плечо, чтобы разменяться поцелуем, и угощает его чаем, глядя ему в глаза, угадывая желание и бросаясь исполнять их. А потом наденет соломенную шляпу с широкими полями, ходит около него или под руку с ним по полю, по садам и у него кровь бежит быстрее, ему пока не скучно. Ему любо было пока в позиции с бабушкой отдавать свою волю в ее опеку и с улыбкой смотреть и слушать, как она учила его уму разуму, порядку, остерегала от пороков и соблазнов, стараясь свести его с его цыганских понятий о жизни на свою крепкую житейскую мудрость. Нравился ему Итит Никоныч, остаток прошлого века живущий под знаменем вечной учтивости приличного клончивости, изящного смирения и таковых же манер, все всем прощающий, ничем неоскорбляющийся и берегущий свое драгоценное здоровье всеми любимой и всех любящей. Иногда, в добрую минуту, его даже забавляла эксцентрическая бароня Полина Каарповна. Она умела заманить его к себе обедать и уверяла, что он или неравнодушен к ней, но скрывает, или все скрывает, но противится и немного остерегается но, что ты, Тарселла Фенера, говори, как она будет счастлива, счастлива и так далее. Он убоюкивался этой тихой жизнью, по временам записывая кое-что в роман, черту, сцену, лицо, записал бабушку Марфеньку, Леонтия с женой, Савелья и Марину, потом смотрел на Волгу на ее течение, слушал тишину и глядел на сон этих рассыпанных по прибрежью сел и деревень, ловил в этом океане молчание какие-то одному ему слышимые звуки и шел играть и петь их, и упевался прислушиваясь к созданным им мотивам, бросал их на бумагу и прятал в портфель, чтобы со временем обработать, ведь времени много впереди, а дел у него нет. Глядел и на ту картину, которую до того верно нарисовал Беловодовой, что она, по ее словам, дурно спала ночь, на тупую задумчивость мужика, на грубую, медленную и тяжелую его работу. Как он тянет ременную лямку, таща барку, или затерявшись в раздах, не вышагает медленно, весь в поту, будто несет на руках и саху и лошадь вместе, или как беременная баба, спаленная зноем возится с серпом воржи. Он рисует эти загорелые лица, их зубы, утварь, ловит воздух, то есть набрастает слегка эскиз и спрячет в портфель опять до времени. Ну, что ж я выражу этим, если изображу эту природу этих людей? Где же смысл ключ к этому созданию? В самом создании, говорил художнический инстинкт, и он оставлял перу и шел на волгу обдумывать, что такое создание, почему оно само по себе имеет смысл, если оно создание и когда именно оно создание. Потом перед ним вырастали трудности, постепенность развития, полнота и законченность характеров, связь между ними, а там сквозь художественную форму пробивался анализ и охлаждал. «Ин мер обвар», говорил он со вздохом, складывал листки в портфель и звал Марфинку в сад. Он дал себе слово объяснить при первом удобном случае окончательный вопрос не о том, что такое Марфинка. Это было слишком очевидно, а что из нее будет? И потом уже поступить в отношении к ней, смотря по тому, что окажется после объяснения. Способна ли она к дальнейшему развитию, или уже дошла до своих геркулесовых столпов? И если почечаяние в ней откроется ему внезапный золотоносный прииск с богатыми залогами в женщинах не редкие такие неожиданности, тогда, конечно, он поставит здесь свой домашний жертвенник и посветит себя развитию милого существа. Она и искусство будут его кумирами. Тогда и эти эпизоды, эскизы, сцены все пойдет в дело. И не над чем будет разбрасываться жизнь его сосредоточиться и определиться. Но опыта над Марфенькой пока еще не продвигались вперед и не будь она такая хорошенькая, он бы устал давно от бесплодной работы над ее развитием. Как он не затрогивает ее ум, самолюбие, ту или и другую сторону сердца, никак не может вывести ее из круга ранних девических понятий, домашних чувств, логики приданий и приподанных бабушкой уроков. Она все девочка и ни разу не высказалась в ней даже девица. Быть девой по своей здоровой натуре и по простому почти животному воспитанию она решительно не обещала. Но ведь все-таки она грядущая женщина. Какая жена будет? Какую быть должна? Он смотрел мысленно и на себя, как это у него делалось невольно. Само собой без его ведома. И как делалось у всех? Думал он. Непременно только эти все не наблюдают за собой или не сознаются в этой врожденной человеку черте. Одни только казаться, а другие быть и казаться как можно лучше. Одни натуры мелкие только наружно, то есть рисоваться, натуры глубокие, серьезные, искренние и внутренно, что в сущности и значит работать над собой улучшаться. И вдумывался, какая роль достается ему в этой встрече. Таков ли он, каков должен быть и каков именно должен он быть? Брат, нежный покровитель и руководитель ее юности, или в самом деле будущий ее муж? Едва он остановился на этой последней роли, как вздохнул глубоко, заранее предвидя что или он, или она не продержится до свадьбы на высоте идеала, поэзия улетучится или рассыпется в мелкий дождь мещанской комедии. И он холодеет, зевает, чувствует уже симптомы скуки. Волноваться так без цели и волновать ее безнравственно? Что же делать? Как держать себя с ней? Просто быть братом невозможно, надо бежать, она слишком мила, тепла, нежна, прикосновение ее греет, жжет, шевелит нервы. Он же приходится ей брат в третьем колене, то есть не брат, а близость такой сестры опасна. А между тем он поддавался неге ее ласк и ответные его ласки были не ласки брата, а нежнее, в поцелуй прокрадывался какой-то страстный змей. Еще опыт, думал он, один разговор, и я буду ее мужем, или диаген искал с фонарем человека. Я ищу женщины, вот ключ к моим поискам. А если не найду в ней, и боюсь, что не найду, я, разумеется, не затушу фонаря, пойду дальше. Но, Боже мой, где кончится моё странствие? Он зевнул. Уеду отсюда и напишу роман, картину вялого сна, вялой жизни. Он еще пущий зевнул. Скажи Марфенька, начал он каждый, сидя с ней в сумерке надерном диване по докациями. Не скучно тебе здесь? Не надоели тебе бабушка, титника ночь, сад, цветы, песенки, книжки с веселым окончанием? Нет, сказала она, удивляясь этим вопросом. Чего же мне еще нужно? Не кажется тебе иногда это однообразно? Пошла, скучно. Пошла, скучно. Повторяла она задумчива. Нет. Разве здесь скучно? Все это ребячество, Марфенька. Цветы, песенки. А ты уж взрослая девушка. Он бросил беглый взгляд на ее плечи и бюст. Уже ли тебе не приходит в голову что-нибудь другое, серьезное? Разве тебя ни что больше не занимает? Она задумалась, потупив глаза. Ей было немного стыдно и неловко, что ее считают еще ребенком. А ведь я давно не ребенок. Мне идет 14 аршин материи столько же, сколько бабушки. Нет, больше. Бабушка не носит широких юбок. Успела она в это время подумать. Но, боже мой, что это за вздор у меня в голове? Что я ему скажу? Пусть бы Верочка поскорее приехала на подмогу. Она не знала, что ей надо делать, чтобы быть не ребенком, чтобы на нее смотрели как на взрослую, уважали, боялись ее. Она беспокойно оглядывалась вокруг, тиранила пальцами кончик передника, смотрела себе под ноги. У нее многое проносилось в голове, росли мысли, являлись вопросы. Но так туманно, бледно, что она не успевала вслушиваться в них, как они исчезали и не умела высказать. Послушайте, братец, отвечала она. Вы не думаете, что я дитя, потому что люблю птиц, цветы? Я и дело делаю. Бабушка часто велит мне записывать приход и расход. Я знаю, сколько засевается ржи, овса, когда что поспевает, куда и когда сплавляют хлеб. Я знаю, сколько лесу надо мужику, чтобы избу построить. Она смелее поглядела на него. Я бы могла и за полевыми работами смотреть, да бабушка не пускает. Что же еще? Прибавила она, глядя на него во все глаза и, думая, выросла она хоть немного в его глазах. Да, это все конечно хорошо, и со временем из тебя может выйти такая же бабушка. Разве ты хотел бы быть такой? Ах, дай бог, да где мне? А другое тебе не хочется быть? Зачем? Ведь если б я была другую, я бы здесь была не на месте. Так, умно сказано Марфенька, да зачем же здесь? Ты слыхала про Москву, про Петербург, про Париж, Лондон? Разве тебе не хотелось бы побывать везде? Зачем мне? Как зачем? Ты читаешь книги, там говорится, как живут другие женщины. Вон хоть бы это Елена у мисс Эджеворд. Разве тебя не тянет, не хочется тебе испытать этой другой жизни? Она медленно и задумчиво качала головой. Нет, сказала она. Чего не знаешь, так и не хочется. Вон, Верочка, то и все скучно, она часто грустит, сидит как каменная, все ей будто чужое здесь. Ей бы надо куда-нибудь уехать, она не здешняя. А я? Ах, как мне здесь хорошо? В поле с цветами, с птицами, как дышится легко, как весело, когда съедутся знакомые. Нет, нет, я здешняя, я вся вот из этого песочку, из этой травки, не хочу никуда. Чтобы я одна делала там в Петербурге, за границей, я бы умерла с тоски. Ты бы не одна была? С кем же? Бабушка никогда не выйдет из деревни. Зачем тебе бабушка? Со мной, с мужем. Поехала бы со мной. Она покачала отрицать на головой. От чего? Я боялась бы, что вам скучно со мной. Ты привыкла бы ко мне? Нет, не привыкла бы. Под другая неделя, как вы здесь, а я боюсь вас. Чего же? Кажется, я такой простой, сижу, гуляю, рисую с тобой. Нет, вы не простой. Иногда у вас что-то такое в глазах. Нет, я не привыкну к вам. Но ведь это скучно. Век свой с бабушкой и не шагу без нее. Да я сама бы ничего не выдумала, чтобы я стала делать без нее. Она беспокойно глядела по сторонам и опять встревожилась тем, что нечего ей больше сказать в ответ. Ах, Боже мой, он сочтет меня дурочкой, чтобы сказать мне ему такое самое умное. Господи, помоги. Молилась она про себя. Но ничего умного не приходила ей в голову, и она в тоске тиранила свои пальцы. Мучаешься ты ничем внутренна. Нет ничего у тебя на душе, приставал он. Она глубоко вздохнула. Бабушка велела, чтобы ужин был хороший. Вот что у меня на душе. Как я ему скажу это? Подумала она. Как не быть? Я взрослая, не девочка. Спечальной важностью, сказала она, помолчав. А, грешки есть, ну, слава Богу. А я уже было отчаивался в тебе. Говори же, что он подвинулся к ней, взял ее за руки. Что? Повторела она задумчиво, не отнимая руки. А совесть? Совесть? Ого! Это большими грехами пахнет. Он засмеялся было, а потом вдруг подумал, не кроется ли под этой наивностью какой-нибудь крупный грешок. Непритворная ли она смиренница? Что же может быть у тебя на совести? Доверься, мне и разберем вместе. Не пригожусь ли я тебе на какую-нибудь услугу? То, что я думаю, у всякого есть. Например? Послушайте, как проповеди отца Василия о том, как надо жить, что надо делать. А как мы живем? Делаем ли хоть половину того, что он велит? Внушительно говорила она. Хоть бы один день прожили так, и то не удается. Отречься от себя, быть всем слугой, отдавать все бедным, любить всех больше себя, даже тех, кто нас обижает. Не говорится, трудится, не думать слишком о нарядах и опустеках, не болтать. Ужас, ужас, всего не вспомнишь? Я, как стану думать, так и растеряюсь, страшно станет, не достанет всей жизни, чтобы сделать это. Вон бабушка, есть ли умнее и добрее ее на свете? А и она грешит. Что потом произнесла Марфенька? Сердится напрасно, терпеть не может Анну Петровну Такееву. Та же не похристосывалась с ней. Полина Карповну не любит. На людей часто сердится, не все прощает им. Баб, притворщицами считает, когда они жалуются на нужду. Деньги очень бережет. Еще тише шепнула Марфенька. А когда ошибется в чем-нибудь, никогда не сознается. Гордая бабушка. Она лучше всех здесь. Какие же мы с Верочкой? И какой надо быть, чтоб такой, как ты есть? Сказал райский. Нет. Она задумчива, покачала головой. Я многого не понимаю, и от того не знаю, как мне иногда надо поступить. Вон Верочка знает, и если не делает, так не хочет. А я не умею. И ты часто мучаешься этим? Нет. Иногда, как заговорят об этом, бабушка побронит, заплачу и пройдет. И опять делаюсь весела, и все, что говорит отец Василий, будто не мое дело. Вот что худа. И больше нет у тебя заботы, счастливые дети. Как будто этого мало. Разве вы никогда не думаете об этом? С удивлением спросила она. Нет, душенька, ведь я не слыхал отца Василия. Как же вы живете? Ведь есть и у вас что-нибудь на душе. Вот теперь ты. Я, по мне бабушка заботится, пока жива. А как она умрет? Бабушка? Боже, сохрани. Торопливо прибавила, она крестясь. Должно же это случиться. Бог с вами, что за мысли, что за разговор у вас такой? Она старалась не слушать его. Неужели ты думаешь, что она вечно будет жить? Перестаньте ради Бога, я и слушать не хочу. Ну, а если? Тогда и мы с Верочку умрем, потому что без бабушки она тяжело вздохнула. От этого и надо думать, что птичек, цветов и всей этой мелочи не станет, чтобы прожить ее целую жизнь. Нужны другие интересы, другие связи, симпатии. Что же мне делать? Почти в отчаянии сказала она. Надо любить кого-нибудь мужчину. Помолчав, говорил он, наклоняя ее лоб к своим губам. Выте замуж? Да, вы мне говорили, и бабушка часто намекает на то же, но... Но что же? Пути его взять? Стыдливо сказала она. Разве тебе не нравится никто? Не заметила ты между молодыми людьми? Уж хороши здесь молодые люди. Вон у Бачкова три сына. Все собирают мужчин к себе по вечерам, таких же, как сами. Пьют, да в карты играют. А на утро глаза у всех красные. Учеченина сын приехал в отпуск и с самого начала объявил, что ему надо приданая в сто тысяч. А сам хуже мочки, маленький, кривоногий и все курит. Нет, нет. Вот Николай Андреевич, хорошенький, веселый и добрый, да... Да что? Молод. Ему всего 23 года. Кто это такой? Викентиф. Их усадьба за волгой недалеко отсюда, колчено их деревня. Тут только сто душ. У них в казане еще 300 душ. Маменька его звала нас с верочкой гостить, да бабушка не пускает. Мы однажды только на один день ездили. А Николай Андреевич один сын у нее, больше детей нет. Он учился в казане, в университете, служит здесь у губернатора по особым поручениям. Она проговорила это живо с веселым лицом и с кроговоркой. А, так вот, кто тебе нравится, Викентиф. Говорил он. И, прижав ее руку к левому своему боку, сидел на шевелях, любовался, как безпечно Марфенька принимала и возвращала ласки, почти не замечала их, и ничего, кажется, не чувствовала. Может быть, одна искра, думал он, одно жаркое пожатье руки, вдруг пробудит ее от детского сна, откроет ей глаза, и она внезапно вступит в другую пору жизни. А она щебетала безпечно, как птичка. Что вы, Викентиф? Сказала она задумчиво, как будто справляясь сама с собой. Нравится ли он ей? Так темно, а то, верно, ты покраснела, подразнивала юрайский, гляди ей в лицо и пожимай руку. Вовсе нет, от чего мне краснять? Вот его две недели не видать совсем, мне и нужды нет. Скажи, он нравится тебе, она молчала. Что, угадал? Что вы, я только говорю, что он лучше всех здесь, это все скажут. Губернатор его очень любит и никогда не посылает наследствие. Что говорит ему черезница, там разбирать убийство, доворовство, нравственность испортится, пусть говорит, побудет при мне. Он теперь при нем и никогда не у нас. Там обедает, танцует, играет. Одним словом служит, сказал райский. У него уж крестик есть, маленький такой. С удовольствием прибавила Марфенька. Бывает он здесь? Очень часто. Вот что-то теперь пропал. Не уехал ли в Колчено к маму? Надо его побронить, что не сказавшись уехал. Пабушка выговора ему сделает, он боится ее. А когда он здесь не посидит смирно, бегает, поет. Ах, какой он шалон. И как много кушает. Недавно большую, при большую сковороду грибов съел. Сколько булочек скушает за чаем? Что не дай, все скушает. Пабушка очень любит его за это. Я тоже его. Любишь? Живо спросил райский, наклоняясь и глядя ей в глаза. Нет, нет. Она закачала головой. Нет, не люблю. А только он славный. Лучше всех здесь. Держит себя хорошо. Не ходит по трактирам, не играет на бильярде, вина никакого не пьет. Славный. Повторил райский, приглаживая ей волосы на висках. И ты славная. Как жаль, что я стар Марфенька. Как бы я любил тебя. Тихо прибавил он, притянув ее немного к себе. Что вы за стар? Нет еще. Снесходительно заметила она, поддаваясь его ласки. Вот только у вас в броде есть немного белых волос. А то ведь вы иногда бываете прихорошенький, когда смеетесь или что-нибудь живо рассказываете. А вот когда нахмуритесь или смотрите как-то особенно, тогда вам точно 80 лет. В самом деле, я тебе не кажусь страшен и стар? Во все нет. И тебе приятно поцеловать меня? Очень. Ну поцелуй. Она привстала немного, оперлась коленкой на его ногу и звучно поцеловала его и хотела сесть, но он удержал ее. Она попробовала освободиться. Ей было неловко так стоять, наконец села, раскрасневшись от усилия и стала поправлять сдвинувшуюся с места косу. Он напротив был бледен, сидел, закинув голову назад, опираясь за тылком о дерево, с закрытыми глазами и почти бессознательно держал ее крепко и было привстать, чтобы половчая сесть. Но он держал крепко, так что она должна была операться рукой ему на плечо. Пустите, вам тяжело, сказала она. Я ведь толстая, вон какая рука, троньте. Нет, не тяжело. Тихо отвечал он, наклоняя опять ее голову к своему лицу и оставаясь так неподвижно. Тебе хорошо так? Хорошо, только жарко. У меня щеки и уши горят, посмотрите, я думаю красные. У меня много крови, дотроньтесь пальцем други, сейчас белое пятно выступит и пропадет. Он молчал и все сидел с закрытыми глазами. А она продолжала говорить обо всем, что приходило в голову, глядела по сторонам, чертила носком ботинки по песку. Обрейте бороду, сказала она. Вы будете еще лучше? Кто это выдумал такую нелепую моду бороды носить? У мужиков переняли. Ужель в Петербурге с везб бородами ходит. Он машинально кивнул головой. Вы обреетесь, да? А то Нева Андреевич увидит, рассердится. Он терпеть не может бороды. Говорит, что только революционеры носят ее. Все сделаю, что хочешь. Нежно сказал он. Зачем только ты любишь Викентива? Опять. Вот вы какие. Сами затеяли разговор, а теперь выдумали, что люблю. Уж и люблю. Он и мечтать не смеет. Любить, как это можно. Что еще бабушка скажет? Прибавила она рассейная игра и бородой райского и не подозревая, что пальцы ее, как змеи, ползали по его нервам, поднимали в нем тревогу, зажигали огонь в крови, туманили рассудок. Он пьянел с каждым движением пальцев. Люби меня, Марфенька, друг мой, сестра. Бредил он, сжимая крепко ей талию. Ох, больно, братец, пустить ей богу задохнусь. Говорила она, невольно падая ему на грудь. Он опять прижал ее щеку к своей и опять шептал. Хорошо тебе, неловко ногам. Он отпустил ее. Она поправила ноги и села под для него. Зачем ты любишь цветы, котят, птиц? Кого же мне любить? Меня, меня. Ведь я люблю? Не так. Иначе, говорил он, положив ей руки на плечи. Вон одна звездочка, вон другая, вон третья, как много, говорила Марфенька, глядя на небо. Уже ли это правда, что там на звездах тоже живут люди? Может быть, не такие, как мы. Ах, молния! Нет, эта зорница играет за волгой. Я боюсь грозы. Верочка, отварит окну и сядет смотреть грозу, а я всегда спрячусь в постель, задерну за навески, и если молния очень блестит, то положу большую подушку на голову, а уши заткну и ничего не вижу, не слышу. Вон звездочка покатилась. Скоро ужинать, прибавила потом, помолчав. Если бы вас не было, мы бы рано ужинали, а в 11 часов спать, когда гостей нет, мы рано ложимся. Он молчал, положив щеку ей на плечо. Вы спите? Спросила она. Он отрицательно покачал головой. Ну, дремлите, вон у вас и глаза закрыты. Я тоже как лягу, сейчас засну, даже иногда не успею челок снять, так и повалюсь. Верочка долго не спит, бабушка бронит ее называет полуношницей, а в Петербурге рано ложаться. Он молчал. Пратец? Он все молчал. Что вы молчите? Он пошевелился было и опять он имел, мечтая о возможности постоянного счастья, держа это счастье в руках и не желая выпустить. Она зевнула до слез. Как тепло, сказала она. Я прошусь иногда у бабушки спать в беседку, не пускает, даже и в комнате велит окошко запирать. Он не слово. Все молчит, как привыкнешь к нему? Подумала она и беспечно опять склонилась головой к его голове, рассеяно пробегая усталым взглядом по небу, посверкавшим сквозь ветви звездам, глядела на темную массу леса, слушала шум листьев и задумывалась, наблюдая от нечего делать, как под рукой у нее бьется в левом боку урайского. Как странно? Думала она. От чего это у него так бьется? А у меня? И приложила руку к своему боку. Нет, не бьется. Потом хотела привстать, но почувствовала, что он держит ее крепко. Ей стало неловко. Пустите, братец. Шопотом, будто стыдливо, сказала она. Пора домой. Ему все жаль было выпустить ее, как будто он расставался с ней навсегда. Польно, пустите. Говорила Марфенька, с возрастающей тоской, напрасно порываясь прочь. Как неловко. Наконец, она наклонилась и вынарнула из-под рук. Он тяжело вздохнул. Что с вами? Раздался ее детский покойный голос над ним. Он поглядел на нее, вокруг себя, и опять вздохнул, как будто просыпаясь. Что с вами? Повторила она. Какие вы странные! Он вдруг отрезвился, взглянул с удивлением на Марфеньку, что она тут, осмотрелся кругом и быстро встал со скамейки. У него вырвался отчаянный. Другой рукой поправила ему всклокочившиеся волосы, и хотела опять сесть рядом. Нет, пойдем отсюда, Марфенька. В волнении сказал он, устраняя ее. Какие вы странные, на себя не похожи. Не болит ли голова? Она дотронулась рукой до его лба. Не подходи близко, не ласкай меня. Милая сестра, сказал он, целую у нее руку. Как же не ласкать, когда вы сами так ласковы, добрые так любите нас, дом садик подарили. А я что за статуя такая? И будь статуей. Не отвечай никогда на мои ласки, как сегодня. А чего? Так, у меня иногда бывают припадки, тогда уйди от меня. Не дать ли вам чего-нибудь выпить, у бабушки говмонские капли есть, я бы сбегала, хотите? Нет, не надо. Но ради бога, если я когда-нибудь буду слишком ласков, или другой этот Викентиф, например, смел бы он? С удивлением, сказала Марфенька. Когда мы в горелке играем, так он не смеет взять меня за раку, а ловит всегда за рукав. Что вы думали, Викентиф? Позволила бы я ему? Не ему, ни мне, никому на свете. Помни Марфенька это. Люби, кто понравится, но прячь это глубоко в душе своей. Не давай воле ни себе, ни ему, пока позволит бабушка и отец Василий. Не проповедь его. Она молча слушала и задумчиво шла под для него, удивляясь его припадку, вспоминая, что он перед тем за час говорил другое и не знала, что подумать. Вот видите, а вы говорили, что начала она? Я ошибся. Не про тебя то, что говорил я. Да, Марфенька, ты права. Грех хотеть того, чего не дано. Желать жить, как живут эти барони, о которых в книгах пишут. Боже, тебя сохрани меняться, быть другою. Любить цветы, птиц, занимайся хозяйством, ищи веселого окончания и в книжках, и в своей жизни. Это не глупо любить птиц. Вы не смеетесь, вы это правду говорите? Робка спрашивала она. Нет, нет, ты перл, ангел частоты, ты светла, часто, прозрачно, прозрачно смеялась она, насквозь видно. Ты, ты, он в припадке восторга не знал, как назвать ее. Ты вся солнечный луч, сказал он, и пусть будет проклят, кто захочет бросить нечистое зерно в твою душу. Прощай, никогда не подходи близко ко мне, а если я подойду, уйди, он подошел к обрыву. Куда же вы пойдемте ужинать, скоро и спать? Я не хочу не ужинать, не спать. Опять вы от ужины уходите? Смотрите, бабушка! Она не кончила фразы, как райский бросился собрыва и исчез в кустах. Поже мой, думал он, внутренне содрогаясь. Полчаса назад я был честен, чист, горд. Полчаса позже этот святой ребенок превратился бы в жалкое создание, а честный и гордый человек величайшего негодяя, гордый дух и всемогущий плоти. Кровь и нервы посмеялись бы над философией, нравственностью, развитием. Однако дух устоял, кровь и нервы не одолели. Честь, честность, спасены. Чем? Спросил он себя, останавливаясь надрытвенной. Прежде всего силой моей воли, сознанием безобразия, начал был и он говорить, выпрямляясь, нет, должен был сейчас же сознаться, это пришло после всего, а прежде чем. Ангел-хранитель невидимо ограждал, бабушки на суть баберегла ее или что? Чтобы не было, а он этому загадочному или обязан тем, что остался честным человеком. Таилось ли это или в ее святом, стыдливом неведении, в послушании проповеди отца Василия, или конец в лимфатическом темпераменте. Все же оно было в ней, а не в нем. Ох, как скверно, как скверно, твердил он, перескочив рытвину и продираясь между кустов на привозки песок. Марфенька долго смотрела вслед ему, потом тихо, задумчиво пошла домой, срывая машинально листья с кустов и трогая по временам себя за щеки и уши. Как разгорелись, я думаю красные, шептала она, отчего он не велел подходить близко, ведь он не чужой, а сам так ласков, фон, как горят щеки. Она прикладывала руку только одной, то к другой щеке. Бабушка начала ворчать, что райский ушел от ужина, молча втроем с титом Никаночем отужинали и разошлись. Марфенька, обыкновенно все рассказывавшее бабушке, колебалась рассказать ли ей, или нет, о том, что брат навсегда отказался от ее ласк и кончила тем, что ушла спать не рассказавши. Собиралась не раз, да не знала с чего начать. Не сказала также ничего и о припадке братца, легла пораньше, но не могла заснуть скоро, щеки и уши все горели. Наконец, пролежав напрасно без сна час в постели, она встала, вытерла лицо огуречным рассолом, что делала обыкновенно от загара, потом перекрестилась и заснула. Конец тринадцатой главы второй части. Иван Гончаров, обрыв часть вторая, глава 14-я. Это звукозапись Лебревокс является общественным достоянием. Райский нижним берегом выбрался на гору и дошел до домика Козлова. За видес свет в окне он пошел было к калитке, как вдруг заметил, что кто-то перелезает через забор и полка всадик. Райский подождал в тени забора, пока тот перескочил совсем, он колебался, на что ему решиться, потому что не знал вор ли это или обожать олюльяны Андреевны, какой-нибудь месье Шар, и поэтому боялся поднять тревогу. Подумав он, однако, с чел нужным следить за незнакомцем, для этого последовал его примеру и так же тихо перелез через забор. Тот прокрадывался к нам, Райский шел за ним и остановился в нескольких шагах. Незнакомец приподнялся до окна Леонти и вдруг заборобанил, что есть мочи в стекло. Это не вор, это должно быть Марк, подумал Райский и не ошибся. Философ, отваряй, слышишь ли ты, платон? говорил голос, отваряй же скорей, обойди из крыльца. Глухо из-за стекла отозвался голос Козлова. Я еще пойду, я на крыльцо собак будить, отваряй! Ну, постой, Экой, какой! говорил Леонти, отваряя окно. Марк влез в комнату. Это кто еще за тобой лезет? Кого ты привел? С испугом спросил Козлов пятьдесят окна. Никого я не привел. Что тебе чудится? Ха, в самом деле лезет кто-то. Райский в это время вскочил в комнату. Борис, и ты! сказал с изумлением Леонти. Как вы это вместе сошлись? Марк мельком взглянул на Райского и обратился к Леонтию. Дай мне, скорее, другие панталоны. Да нет ли вина? сказал он. Что это? Откуда ты? С изумлением говорил Леонти, теперь только заметившая, что Марк почти по пояс был выпочкан в гурязи сапоги и панталоны промокли на сквозь. Ну, давай, скорее, нечего разговаривать. Не терпеливо отозвался Марк. Вина нет, у нас шарль обедал, мы все выпили. Водка, я думаю, есть. Ну, где твоя платья лежит? Жена спит, а я не знаю, где. Надо у Афдоти спросить. Урот! Пусти, я сам найду. Он взял свечу и скрылся в другую комнату. Вот, видишь какой? сказал Леонти и Райскому. Через 10 минут Марк пришел с панталонами в руках. Где это ты вымочился так? спросил Леонти. Через Волгу переезжал в рыбачьей до острова Дурачина рыбак со слепов Тину попал. Надо было выскочить и стащить лодку. Он не обращай на Райского внимания, переменил панталоны и сел в большом кресле с ногами, так что коленки пришлись вровень с лицом. Он положил на них бороду. Райский молча рассматривал его. Марк был лет 27, сложенный крепко, точный из металла и пропорционально. Он был не блондин, а бледный лицом и волосы бледно-русой, закинутой густой грибой на уши и на затылок, открывали большой выпуклый лоб. Усы и борода, жидкие, светлее волос на голове. Открытое, как будто дерзкое лицо, далеко выходило вперед. Черты лица не совсем правильные, довольно крупные, лицо скорее худощавое, нежели полное. Улыбка, мелькавшая по временам на лице, выражала не то досаду, не то насмешку, но не удовольствие. Руки у него длинные, кисти рук большие, правильные и цепкие. В взгляд серый глаз был или смелый, вызывающий или, по большей части, холодный и ко всему небрежный. Сжавшись в комок, он сидел неподвижен, ноги, руки не шевелились, точно замерли, глаза смотрели на все покойно или холодно. Но под этой неподвижностью таилась зоркость, чуткость и тревожность, какая заметна иногда влежащий, по-видимому покойно и беззаботно, собаки. Лапы сложены вместе, на лапах покоится спящая морда, хребет согнулся в тяжелое ленивое кольцо, спит совсем, только одно века все дрожит и из-за него чуть-чуть сквозит черный глаз. А пошевелись кто-нибудь около, дунь ветерок, хлопни дверь, покажи с чужое лицо, эти беспечно разбросанные члены мгновенно сжимаются, вся фигура полна огня, бодрости, лаяц, качет. Посидев немного с зажмуренными глазами, он вдруг открыл их и обратился к райскому. «Вы, наверное, привезли хороших сигары из Петербурга, дайте мне одну», сказал он без церемонии. Райский подал ему сигарочницу. «Леонтий, ты нас и не представил друг другу», упрекнул его райский. «Да чего представлять? Вы оба пришли одной дорогой и оба знаете кто вы», отвечал тот. «Как это ты делился умным словом, а еще ученой», сказал Марк. «Это тот самый Марк, что я писал тебе, помнишь?» начал было козлов. «Постой, я сам представлюсь», сказал Марк, вскочив скресил и встав в церемонную позу расшаркался перед райским. Честь имею рекомендоваться. Марк Волохов 15 класса, состоящий под надзором полиции чиновник, невольный издешнего города гражданин. Потом откусил кончик сигары, закурил ее и опять свернулся в комок на креслах. «Что же вы здесь делаете?» спросил райский. «Да тоже, я думаю, что и вы. Разве вы любите искусство? Артист может быть? А вы артист? Как же?» вмешался Леонтий. «Я тебе говорил живописец, музыкант. Теперь Роман пишет, смотри, брат, как раз тебя туда упечет. Что ты? Уж далеко?» обратил сон райскому. Райский сделал ему знак рукой молчать. «Да, я артист», отвечал Марк на вопрос райского. «Только в другом роде. Я такой артист, что купцы называют художник. Бабушка ваша, я думаю, вам говорила о моих произведениях. Она слышать о вас не может. Ну вот, видите, а я у ней пока всего сотню какую-нибудь яблок сорвал через забор. Яблоки мои, я вам позволяю, сколько хотите. Благодарю, не надо. Привык уж все в жизни без позволения делать, так и яблоки буду брать без спросу. Слаще так. Я очень хотел видеть вас. Мне так много со всех сторон наговорили», сказал Райский. «Что же вам наговорили? Мало хорошего. Вероятно, вам сказали, что я разбойник, изверг, ужас здешних мест. Почти. Что же вас так позывало видеть меня после этих отзывов? Вам надо тоже пристать к общему хору? Я у вас книги рвал. Вот он, я думаю, указывал. Да, да, вот он на лицо. Я рад, что он сам заговорил», вмешался Леонтий. «Так бы и надо было сначала отрекомендовать тебя. Делайте с книгами, что хотите, я позволяю», сказал Райский. «Опять, кто просит вашего позволения? Теперь не стану брать рвать. Можешь Леонтий спать спокойно. А ведь в сущности придобрый», заметил Леонтий про Марка. «Когда прихварнешь, ходит как нянька, за лекарством бегает в аптеку. И чего не знает? Все. Только ничего не делает. А вот покою никому не даёт. Шелунище непроходимый. Полно врать козлов», перебил Марк. «Впрочем, не все бронят вас», вмешался Райский. Ватутин отзывается или по крайней мере старается отзываться хорошо? Неужели этот сахарный маркиз кажется я ему оставил кое-какие сувениры? Ночью будил не раз, окна отворял у него в спальне. Он всё, видите, не здоров. А как приехал сюда, лет 40 назад, никто не помнит, чтобы он был болен. Деньги, что занял у него, не отдам никогда. Что же ему ещё? Охвалит! Так вот вы какой артист! Весело заметил Райский. А вы какой? Расскажите теперь, просил Марк. Я так себе художник плохой, конечно. Люблю красоту и поклоняюсь ей. Люблю искусство, рисую, играю. Вот хочу писать. Большую вещь роман. Да, да, вижу. Такой же художник, как все у нас. Все? Ведь у нас все артисты одни рисуют, бренчат, сочиняют, как вы и подобные вам. Другие ездят в палаты, в правление, по утрам. Третие сидят у своих лавок и играют в шашки. Четвертые живут по поместьям и проделывают другие штуки, везде искусство. У вас нет охоты пристать, к которому не будет разряда. Улыбаясь, спросил Райский. Пробовал? Да, не умею. А вы чем сюда приехали? Спросил он свою очередь. Сам не знаю, сказал Райский. Мне все равно, куда не ехать. Подвернулась письмо бабушки, она звала сюда, я и приехал. Марк погрузился в себя и не занимался больше Райским, а Райский, напротив, вглядывался в него, изучал выражение лица, следил за движениями, стараясь помочь фантазии, которая по обыкновению рисовала портрет за портретом с этой новой личности. Слава Богу, думал он, кажется, не я один такой праздный, неопределившийся ни на чем неостановившийся человек. Вот что-то похожее. Бродит, не примиряется с судьбой, ничего не делает. Я хоть рисую, хочу писать роман. По лицу видно, что ничем и никем недоволен. Что же он такое? Такая же жертва разлада, как я. Вечно в борьбе, между двух огней. С одной стороны, фантазия обольщает, возводит все в идеал. Людей, природу, всю жизнь, все явления, а с другой, холодный анализ разрушает все и не дает забываться, жить. Оттуда вечное недовольство, холод. То ли он или другое что-нибудь? Он вглядывался в дремлющего марка, у Леонтия тоже слепались глаза. Пора домой, сказал райский, прощай Леонтий. Куда же я его дену? Спросил Козлов, указывая на марка. Оставь его тут. Да, оставь Козла в огороде, а книги-то, если можно было передвинуть его с креслом сюда, в темненькую комнату дозапереть. Мечтал Козлов, но тот, чем же отказался от этой мечты. С ним после не разделаешься, сказал он. Да еще пожалуй проснется ночью кровлю с дома снесет. Марк вдруг засмеялся, услыхав последние слова, и быстро вскочил на ноги. И я с вами пойду, сказал на райскому, и надевшую фуражку, в одном мгновение выскочил из окна, но прежде задул свечку Леонтия, сказав, тебе спать пора, не сиди по ночам, смотри, у тебя опять рожа желтая и глаза ввалились. Райский последовал, хотя не так проворно, его примеру, и оба тем же путем через садик, и перелеши опять в дом, вышли на улицу. Послушайте, сказал Марк. Мне есть хочется, у Леонтия ничего нет. Не поможете ли вы мне осадить какой-нибудь трактир? Пожалуй, но это можно сделать без осады. Нет, теперь поздно, так не дадут. Особенно, когда узнают, что я тут. Надо взять сбою. Закричим пожар! Тогда отварят, а мы войдем. Потом выгонят. Нет, уже это напрасно. Не впустить меня еще можно, а когда я войду, так уж не выгонишь. Осадить. Начну шум, как это можно? Сказал Райский. А, испугались полиции. Что сделает губернатор? Что скажет Нил Андреевич? Как примет это обществу? Дамы! Смеялся Марк. Ну, прощайте, я есть хочу, я один сделаю приступ. Постойте, у меня другая мысль, забавнее этой. Моя бабушка, я говорил, вам не может слышать вы имени, и еще недавно спорила, что ни за что и никогда не накормит вас. Ну, так что же? Пойдемте ужинать к ней. Да кстати, уж и ночуйте у меня. Я не знаю, что она сделает и скажет, знаю только, что будет смешно. Идея не дурна, пойдемте. Да только уверены ли вы, что мы достанем у ней ужин? Я очень голоден. Достанем ли ужину Татьяны Марковны? Наверное, можно накормить роту солдат. Они молча шли дорогой. Марк курил сигару и шел, уткнувший нос в бороду, глядя под ноги и поплевывая. Они пришли в малиновку и продолжали молча идти мимо забора, почти ощупью в темноте прошли ворота и подошли к плетню, чтобы перелезть через него в огород. Вон там, подальше лучше бы, от фруктового сада или собрыва, сказал Марк. Там деревья, не видать, а здесь, пожалуй, собак встревожишь, да, далеко обходить. Я все там хожу. Вы ходите сюда в сад? Зачем? А за яблоками? Я вон их там в прошлом году рвал с поля, близ старого дома. И в нынешнем августе, надеюсь, если вы позволите, с удовольствием, лишь бы не поймало Татьяна Марковна. Нет, не поймает. А вот не поймаем ли мы кого-нибудь? Смотрите, кто-то перескочил через плетень по нашему. Э-э-э, постой, не спрячешься. Кто тут? Стой! Райский, спешите сюда, на помощь! Он бросился вперед, шагов на 10 и схватил кого-то. Что за кошачий глаза у вас? Я ничего не вижу, говорил Райский и поспешил на голос. Марк уже держал кого-то. Этот кто-то барахтался у него в руках, наконец упал на зим, прижавшись к плетню. Ловите, держите там! Кто-то еще через плетень пробирается в огород, сказал опять Марк. Райский увидел еще фигуру, которая уже влезла на плетень и вытянула ноги, чтобы соскочить в огород. Он крепко схватил ее за руку. Кто тут? Кто ты? Зачем? Говори, спрашивал он. Парень, пустите, не губите меня. Жалобно шептал женский голос. Это ты, Марина? Сказал Райский, узнав ее по голосу. Зачем ты здесь? Тише, парень, не зовите меня по имени. Савелий узнает, больно прибьет. Ну, ступай, иди же скорее. Стой, кстати, попалась. Не можешь ли ты принести ко мне в комнату полужинать что-нибудь? Все, Макубарин, только не губите, Христа ради. Не бойся, не погублю. Есть ли что-нибудь на кухне? Все есть. Как-нибудь целый ужин. Без вас не хотели кушать, мало кушали. Заливные истерлиде есть. Индейка. Я все убрала на ледник. Ну, неси. А вино есть ли? Осталась бутылка в буфете и наливка у Марфы Васильевны в комнате. Как же достать? Разбудешь ее? Нет. Марфа Васильевна не проснется. Люта спать. Опустите, барин. Мушу слышит. Ну, беги же, зимфира. Да не попадись ему, смотри. Нет, теперь ничего не возьмет, если и встретит. Скажу на вас, что вы велели. Она засмеялась своей широкой улыбкой во весь рот. Глаза блеснули, как у кошки. И она, далеко в скину в ноги, перескочила через плетень, юбка задела за сучок. Она рванула ее, смеялась опять, и нагнувшись по кошачьей, промчалась между двумя рядами капусты. А Марк в это время все допытывался, кто прячется под полетнем. Он вытащил оттуда незнакомца, поставил на ноги и всматривался в него, тот прятался и не давался узнать себя. Софелий Ильич, заискивающим голосом говорил он, ничего такого вы не деритесь, я сам с дачи дам что-то лицо твое мне сказал Марк, какая темнота ах, это не Савелий Ильич ну слава тебе господи радостно сказал, отряхиваясь незнакомой я сударь-садовник вон оттуда, он показал насад вдали, что ты тут делаешь да, пришел послушать как соборный колокол ударит да не то, что пустым делом заниматься, у нас часы остановились, ну так черту, сказал Марк оттолкнув его, тот перескочил через канаву и пропал в темноте райский между тем воротился к главным воротам он старался отворить калитку но не хотел стучаться, чтобы не разбудить бабушку, он услышал чьи-то шаги по двору Марина, Марина, звал он в пол голоса думая, что она несет ему ужин отвори, с той стороны отодвинули задвижку, райский толкнул калитку ногой и она отворилась перед ним стоял Савелий, он бросился на райского и схватил его за грудь а постой, голубчик, я поквитаю с тобой вместо Марины злобно говорил он смотри, пожалуй, в калитку лезет, а я там как пень караули у плетня он припер спиной калитку чтобы посетитель не ушел это я, Савелий, сказал райский пусти, кто это? никак, барин, в недоумении произнес Савелий и остановился как вкопанный как же вы изволили звать Марину? медленно произнес он, помолчав не что, вы ее видели? да, я еще с вечера поросил ее оставить мне ужинать солгал он в пользу преступной жены и отпереть калитку она уже слышала, что я пришел пропусти гости со мной запри калитку и ступай спать слушаюсь медленно сказал он потом долго стоял на месте глядя вслед райскому и марку вот что! расстановестно произнес он и тихо пошел домой на дороге он встретил Марину что тебе Леша не спится? сказала она и, согнув одно бедро скользнула проворно мимо него бродит по ночам ты бы хоть лошадям грибы заплетал благо нет домового срамит меня только перед господами ворчала она, несясь как сильв мимо него, с тарелками, блюдами, салфетками их хлебами в обеих руках выше головы, но так что ни одна тарелка не звенела ни ложка, ни стакан не шевелились у ней совелий, не глядя на нее в ответ на ее воззвание молча погрозил ей вожжей конец 14 главы второй части