 Иван Гончаров, обрыв, часть 4-я, глава 10-я. Это звукозапись LibriVox является общественным достоянием. Прошло два дня, по утрам Райский не видал почти веру наедине. Она приходила обедать, пила вечером вместе со всеми чай, говорила об обыкновенных предметах, иногда только казалось утомленное. Райский по утрам опять начал вносить заметки в программу своего романа, потом шел навещать козлова, заходил на минуту к убернатору и еще к двум трём лицам в городе, с которыми успел покороче познакомиться. А вечер проводил в саду, стараясь не терять из видов веры по ее просьбе и прислушиваясь к каждому звуку вроще. Он сидел на скамье у обрыва, ходил по аллеям, и только к полу ночи у него прекращалось напряженное томительное ожидание выстрела. Он почти желал его, надеясь, что своей помощью сразу навсегда отведет веру от какой-то беды. Но вот два дня прошли тихо. До конца назначенного срока, до недели, было еще пять дней. Райский рассчитывал, что в день рождения Марфеньки после завтра Вере неловко будет оставить семейный круг, а потом, когда Марфенька на другой день уедет с Зренихом и с его матерью за волгу, вколчена, ей опять неловко будет оставлять бабушку одну, и таким образом неделя пройдет, а с ней минует и туча. Вера за обетом просила его зайти к ней вечером, сказавший, что даст ему поручение. Она выходила гулять, когда он пришел. Глаза у ней были, казалось, заплаканы. Нервы, видимо, упали, движения были вялы, походка медленно. Он взял ее под руку, и так как она направлялась из сада к полю, он думал, что она идет к Часовне, повел ее по лугу и по дорожке туда. Она молча шла за ним, в глубокой задумчивости, от которой очнулась у порога Часовне. Она вошла туда и глядел на задумчивый лик-спасителя. Мне кажется, Вера, у тебя есть помощь сильнее моей, и ты напрасно надеялась на меня. Ты и без меня не пойдешь туда. Тихо говорил он, стоя на пороге Часовне. Она сделала утвердительный знак головой, и сама кажется во взгляде Христа искала силы, участия, опоры, опять призыва. Но взгляд этот, как всегда, задумчиво покойно, как будто безучастно, смотрел на ее борьбу, не помогая ей, не удерживая ее. Она вздохнула, не пойду, подтвердила она тихо, отводя глаза от образа. Райский не прочел на ее лице ни молитвы, ни желания. Она была подернута задумчивым выражением усталости, равнодушия, а может быть и тихой покорности. Пойдем домой, ты легко одета, — сказал он. Она повиновалась. — А что же поручение, какое — спросил он. — Да, — припомнила она и достала из кармана портмоне. — Возьмите у золотых дел мастера Шмита портей Букей. Я еще на той неделе выбрала подарить Марфеньке в день рождения, только велела вставить несколько жемчужин из своих собственных и вырезать ее имя. — Вот деньги. Он спрятал деньги. — Это не все. В самый день ее рождения, послезавтра пораньше утром, вы можете встать часов в восемь. — Еще бы. Я, пожалуй, спать не лягу совсем. — Зайдите вот сюда. Знаете, большой сад, в оранжерею, к садовнику. Я уж говорила ему — выберите понаряднее букет цветов и пришлите мне, пока Марфенька не проснулась. Я полагаюсь на ваш вкус. — Вот как. Я делаю успехи в твоем доверии, Вера, — сказал смеясь райский. — Вкус у моему веришь и честности, даже деньги не боялся отдать. — Я сделала бы это все сама, да не могу. Сил нет, устаю, — прибавила она, стараясь улыбнуться на его шутку. — Он на другой день утром взял у Шмита порты букей и обдумывал, из каких цветов должен быть составлен букет для Марфеньки. Одних цветов нельзя было найти в позднюю пору, другие не годились. Потом он выбрал дамские часы с эмалевой доской, с цепочкой, подарить от себя Марфеньки, и для этого зашел к Титу Никоночу и занял у него 200 рублей до завтра, чтобы не воевать с бабушкой, которая без боя не дала бы ему промотать только на подарок, и кроме того, пожалуй, выдал бы заранее его секрет. У Тита Никоноча он увидел роскошный дамский туалет, обшида розовой кисеей и кружевами с зеркалом, увитом фарфоровой Герлянды из амуров и цветов артистической тонкой работы с северской фабрикой. — Что это, где вы взяли такую драгоценность? Говорил он, рассматривая группы амуров, цветы, краски, и не мог отвести глаз. — Какая прелесть! — А Марфи Васильевне, любезно улыбаясь, — говорил Тит Никоноч, — я очень счастлив, что вам нравится вызноток, ваш вкус мне по рукой, что этот подарок будет благосклонно принят дорогой, наворожденный к ее свадьбе. — Какая отменная девица, поглядите, эти розы можно сказать суть ее живое подобие. Она будет видеть в зеркале свое пленительное личико, а купидоны ей будут улыбаться. — Где вы достали такую редкость? — До завтра прошу у вас секрета от Татьяны Марковны и от Марфи Васильевны тоже, — сказал Тит Никоноч, — ведь это больше тысячу рублей надо заплатить. — И где здесь достать? — Пять тысяч рублей о сегнациями мой дед заплатил в приданое моей родительнице. Это хранилось до сих пор в моей водчине, в спальне покойницы. Я в прошедшем месяце под секретом велел доставить суда, — на руках несли полтораста верст, шесть человек попеременно, чтобы не разбилось. — Я только новую кисею велел сделать окружево тоже, старинные, — изволить видеть, пожелтели. — Это очень ценится давами, — тогда как, — добавил он с усмешкой, — в наших глазах не имеет никакой цены. — Что бабушка скажет, — заметил райский, — без грозы не обойдется, — я сильно тревожусь, — но может быть, — по своей доброте простит меня, — позволяю себе вам открыть, что я люблю обеих девиц, как родных дочерей, — прибавил он нежно, — обеих на коленях качал, грамоти вместе с Татьяной Марховной обучал, — это как моя семья. — Не измените мне, — шепнул он, — скажу конфиденциально, что и веривось и льевне, — в одинаковой мере я взял смелость изготовить своё время при её замужестве равный этому подарок, который, смею думать, она благосклонно примет. — Он показал райскому массивный серебряный столовый сервис, — на двенадцать человек, — старый и тоже артистической отделки. — Вам, как брату и другу её открою, — шепталон, — что я вместе с Татьяной Марховной пламенно желаю ей отличной и богатой партии, — коей она вполне достойна. — Мы замечаем, — ещё тише за шепталон, — что достойнейший во всех отношениях кавалер Иваны Иванович Тушин безума от неё, как и следует быть. Райский вздохнул и вернулся домой. Он нашёл там векентию с матерью, которая приехала из Заволги к дню рождения Марфинки, — полину Карповну, — двух трёх гостей из города и Аппёнкина. Последний разливал волны семинарского красноречия, переходя нередко в плаксивый тон и обращая к Марфинке пожелания по случаю предстоящего брака. Бабушка не решилась оставить его к обеду при хороших гостях, и поручила векентию напоить за завтраком, что тот и исполнил отчётливо. Так что к трём часам Аппёнкин был готов совсем и спал крепким сном в пустой зале старого дома. Гости часов семь разъехались, бабушка с матерью жениха зарылись совсем впреданная и вели нескончаемый разговор в кабинете Татьяны Марковны. А жених с невестой, обижав раз пять сад и рощу, ушли в деревню, векентию внёс за Марфинкой целый узел, который, пока не шли по полю, он кидал вверх и ловил на литу. Марфинка обошла каждую избу, прощалась с бабами, ласкала ребятишек, двум из них вымылы рожицы, некоторым матерям дала сицу на рубашонке детям, да двум девочкам постарше на платья и две пары башмаков, сказав, чтобы не смели ходить басоногие по лужам. Полоумной Агашки дала какую-то изношенную душегрейку, которую выпросила в дворне у улиты, обещаясь по возвращении сделать ей новую, настрано приказав Агашки не ходить в одном платье по оседнему холоду, и сказала, что пришлёт коты носить в слякать. Безногому старику Силычу оставила рубль медными деньгами, который тот жадно подобрал, когда Викентиф с грохотом и хохотом, выворачивая карманы, выбросил их на лавку. Силыч, дрожащими от жадности руками, начал завёртывать их в какие-то хлопки и тряпки, прятал в карманы, даже взял один петак в рот. Но Марфенька погрозила, что от ними деньги никогда не придёт больше, если он станет прятать их, а сам выпрашивает луковицу на обед и просит на паперте милостыню. «Красавицы, ты наша, божий ангел, награди тебя, Господь! Провожали её бабы с каждого двора, когда она прощалась с ними недели на адве, а мужики, ласково и лукаво улыбались молча, балует барышня, как будто думали они, с ребятишками да с бабами возиться, ишь какой пустяк носит им, по что это нашим бабам и ребятишкам, и небрежно рассматривали ситцевую рубашку, какой-нибудь поясок или маленькие башмаки. Конец десятой главы четвертой части. Иван Гончаров, обрыв, часть четвертая глава одиннадцатая. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. «Вечером новый дом сиял огнями, бабушка не знала, как угостить свою гостью и будущую родню. Она воздвигла ей парадную постель в гостиной, чуть не до потолка, походившую на Катафалк. Марфенька в своих двух комнатах целый вечер играла, пела с Викентиевым, наконец они затихли за чтением какой-то новой повести, беспрестанно прерываемым замечаниями Викентиева, его шалостями и резустью. Только окна райского не были освещены. Он ушел тот час после обеда и не возвращался к чаю. Луна освещала новый дом, а старый прятался в тени. На дворе, в кухне, в людских, доли обыкновенного не ложились спать люди, у которых в гостях были приехавшие с бароней Викентиевой из-за волги, кучер и лакеей. На кухне долго не гасили огня, готовили ужин и отчасти завтрашний обед. Вера с 7 часов вечера сидела в бездействии, сначала в сумерках, потом при слабом огне одной свечи, облокотясь на стол и положив на руку голову, другой рукой она задумчиво перебирала листы, лежавшей перед ней книги, в которую не смотрела. Глаза ее устремлены были куда-то далеко от книги. На плеча накинут белый большой шерстной платок, защищавший ее от свежего сеньего воздуха, который в открытое окно наполнял комнату. Она еще не позволяла вставить у себя рам и подолгу оставляла окно открытым. Спустя полчаса она медленно встала, положив книгу в стол, подошла к окну и оперлась на локти, глядя на небо, на новые светившиеся огнями через все окна дом, прислушиваясь к шагам ходивших по двору людей, потом выпрямилась и вздрогнула от холода. Она стала закрывать окно и только затворила одну половину, как среди тишины грянул под горой выстрел. Она вздрогнула, быстро опустилась на стол и опустила голову. Потом встала, глядя вокруг себя, меняясь в лице, шагнула к столу, где стояла свеча и остановилась. В глазах был испуг и тревога. Она несколько раз трогала лоб рукой и села было к столу, но в ту же минуту встала опять, быстро сдернула сплечь платок и бросила в угол на занавес, на постель. Еще быстрее отворила шкаф, затворила опять ищет чего-то глазами по стульям, на диване и не найдя, что ей нужно, села на стул по видимому вознеможении. Наконец глаза ее остановились на висевшей на спинке стула пуховой косынки, подаренной Титом Никонычем. Она бросилась к ней, стала торопливо надевать одной рукой на голову, другой в ту же минуту, отворяла шкаф и доставала оттуда свешалок с лихорадочной дрожью, то то, то другое пальто. Мельком, взглянув на пальто, попавшаяся ей в руку, она с досадой бросала его на пол и хватало другое, бросала опять попавшиеся платья, другое, третье и искала чего-то, перебирая одно за другим все, что висела в шкафе и в то же время, стараясь рукой завязать косынку на голове. Наконец бросилась к свечке, схватила ее и осветила шкаф. Там, с ожесточенным нетерпением взяла она мантилью на белом пуху, еще другую черную, шелковую, покинала первую на себя, на нее шелковую, отбросив пуховую косынку прочь. Не затворив шкафа, она перешагнула через кучу брошенного на пол платья, задула свечку, искользнув из двери, не заперев ее, как мышь, неслышными шагами спустилась с лестницы. Она прокралась как райни двора, закрытой тенью, и вошла в темную аллею. Она не шагала, а неслась, едва мелькал темный ее силуэт, где нужно было перебежать светлое пространство так, что луна будто не успевала осветить ее. Она, миновав аллею, умерила шаг и остановилась на минуту перевести дух у канавы, отделявшей сад от рощи. Потом перешла канаву, вошла в кусты мимо своей любимой скамьи и подошла к обрыву. Она подобрала обеими руками платья, чтобы спуститься перед ней, как из земли, вырос райский, и стал между ею и обрывом. Она окаменела на месте. «Куда, Вера?» спросил он. Она молчала. «Пойдем назад». Он взял ее за руку. Она не дала руки и хотел именовать его. «Вера, куда? Зачем? Туда, в последний раз. Свидание необходимо. Простится». Шептала она со стыдом и мольбой. «Пустите меня, брат, я сейчас вернусь, а вы подождите меня, одну минуту, посидите вот здесь, на скамье». Он молча, крепко взял ее за руку и не выпускал. «Пустите мне больно?» Шептала она, ломая его и свою руку. Он не пускал. Между ними завязалась борьба. «Вы не сладите со мной?» Говорила она, сжимая зубы и с неестественной силой, вырывая руку, наконец вырвало и метнулась было в сторону мимо его. Он удержал ее за талью, подвел к скамье, посадил и сел подлиннее. «Как это? Грубо! Тихо!» С тоской и злостью, сказала она, отворачиваясь от него почти с отвращением. «Не этой силой хотел бы я удержать тебя, Вера!» «От чего удержать?», спросила она, «почти грубо. Может быть, от гибели?» «Разве можно погубить меня, если я не хочу? Ты не хочешь, а гибнешь. А если я хочу гибнуть?» Он молчал. «И никакой гибели нет. Мне нужно видеться, чтобы расстаться. Чтобы расстаться, не надо видеться. Надо! И я увижусь, часом или днем позже все равно, всю дворню весь город зовите, хоть роту солдат, ничем не удержите.» Она откинула черную мантилью с головы на плечи и судорожно передергивала ее. Выстрел повторился, она рванулась, но две сильные руки за плеча посадили ее на лавку. Она посмотрела на райского с ног до головы и тряхнула головой от ярости. «Какой же награды потребуйте вы от меня за этот добродетельный подвиг?» Шипела она. Он молчал, и из подлобия стерег ее движения. Она с злостью засмеялась. «Пустите!» Сказала она мягко, немного погодя. Он покачал отрицательно головой. «Брат!» Заговорила она через минуту нежно, кладя ему руку на плечо. «Если когда-нибудь вы горели, как на угольях, умирали сто раз в одну минуту от страха, от нетерпения, когда счастье просится в руки и ускользает, и ваша душа просится вслед за ним. Припомните такую минуту, когда у вас оставалась одна последняя надежда, искра. Вот это моя минута, она пройдет, и все пройдет с ней, и слава Богу, Вера. Опомнись, прийди в себя немного, ты сама не пойдешь. Когда больные горячкой мучатся жажды и просят льду и не дают. Вчера в трезвый час ты сама предвидела это и указала мне простое и самое действительное средство, не пускать тебя, и я не пущу. Она стала на колени подля него. Не заставьте меня проклинать вас всю жизнь, потом умоляла она. Может быть, там меня ждет сама судьба? Твоя судьба вон там. Я видел, где ты вчера искала ее, Вера, ты веришь в проведение другой судьбы? Нет. Она вдруг смолкла и поникла головой. Да, сказала она покорно. Да, вы правы, я верю. Но я там допрашивалась искры, чтобы светить мой путь, и не допросилась. Что мне делать? Я не знаю. Она вздохнула и медленно встала с колен. Не ходи, говорил он. Именем той судьбы, в которую я верю, Я искала счастья. Может быть, она и посылает меня теперь туда. Может быть, я необходима там. Продолжала она, выпрямившись и сделав шаг к обрыву. Чтобы не было, не держите меня долее, я решилась. Я чувствую моя слабость миновала. Я владею собой, я опять сильна. Там решится не моя одна судьба, но и другого человека. На вас лежит ответственность за эту пропасть, которую вы роете между ним и мною. Я не утешусь никогда, буду вас считать виновником несчастья всей моей жизни и его жизни. Если вы теперь удержите меня, я буду думать, что мелкая страстишка, самолюбие, бесправ, зависть помешали моему счастью и что вылгали, когда проповедовали свободу. Он поклебался и отступил от нее на шаг. Это голос страсти со всеми ее софизмами и изворотами, сказал он вдруг, опомнившись. Вера, ты теперь в положении и из УИТО, вспомни, как ты просила вчера после своей молитвы, не пускать тебя. А если ты будешь проклинать меня за то, что я уступил тебе, на кого тогда пойдет ответственность, она опять упала духом и уныло склонила голову. Кто он, скажи, шепнул он, если скажу, вы не удержите меня. Вдруг спросила она с живостью, хватаясь за эту внезапно явившуюся надежду вырваться, и спрашивала его глазами, глядя близко и прямо ему в глаза, не знаю, может быть. Нет, дайте слово, что не удержите, и я назову, он колебался. В эту минуту раздался третий выстрел. Она рванулась, но он успел удержать ее зароку. Пойдем веро домой, к бабушке сейчас, говорил он настойчиво почти повелительно, открой ей все, но она вместо ответа начала биться у него в руках, вырываясь, падая, вставая опять. Если вам было когда-нибудь хорошо в жизни, то пустите, вы говорили любить, страсть прекрасна, задыхаясь от волнения, говорила она, и порывалась у него из рук. Вспомните, и дайте мне еще одну такую минуту, один вечер. Христо ради. Вы тоже просили меня, Христо ради не удалять вас, я не отказала. Помните, подайте мне эту милостню, я никогда не упрекну вас, никогда вы сделали все, мать, не могла бы сделать больше, но теперь оставьте меня, я должна быть свободна. И вот пусть тот, кому мы молились вчера, будет свидетелем, что это последний вечер, последний. Я никогда не пойду с обрыва больше, верьте мне, я этой клятвы не нарушу. Подождите меня здесь, я сейчас вернусь, только скажу слово. Он выпустил ее руку. Что ты говоришь, Вера? Шептал он в ужасе. Ты не помнишь себя, куда ты туда взглянуть один раз на волка, проститься, услышать его, может быть он уступит. Она бросилась к обрыву, но упала торопясь уйти, чтобы он не удержал ее, хотела встать и не могла. Она протягивала руку к обрыву, глядя умоляющими глазами Нарайского. Он собрал мне человеческие силы, задушил вопль собственной муки, поднял ее на руки. Ты упадешь с обрыва, там круто, шепнул он, я тебе помогу. Он почти снес ее с крутизны и поставил на отлогом месте на дорожке. У него дрожали руки, он был бледен. Она быстро обернулась к нему, обдала его всего широким взглядом из ступленного удивления, благодарности, вдруг опустилась на колени, схватила его руку и крепко прижала к губам. Брат, вы великодушный, Вера не забудет этого. Сказала она, и, взвизгнув от радости, как освобожденная из клетки птица, бросилась в кусты. Он сел на том месте, где стоял, и с ужасом слушал шум раздвигаемых ею ветвей и треск сухих прути в под ногами. Конец 11 главы четвертой части. Иван Гончаров обрыв, часть 4 глава 12. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. В полуразвалившейся беседке ждал Марк, на столе лежало ружье и фуражка, сам он ходил взато вперед по нескольким уцелевшим доскам. Когда он ступал на один конец доски, другой приз вскакивал и падал со стуком. «О, чертова музыка! С досадой на этот стук, сказал он, и сел на одной из скамей близ стола, положил локти на стол и впустил обе руки в густые волосы. Он курил папироску за папироской, зажигая спичку, он освещал себя, он был бледен и казался взволнованным или озлобленным. После каждого выстрела он прислушивался несколько минут, потом шел по тропинке, приглядываясь к кустам по-видимому, ожидая веру, и когда ожидания его не сбывались, он возвращался в беседку и начинал ходить под чертову музыку, опять бросался на скамью, впуская пальцы в волосы или ложился на одной из скамей, кладя по-американски ноги на стол». После третьего выстрела он прислушивался минут 7, но не слышал ничего, до того нахморился, что на минуту как будто постарел, медленно взял ружье и нехотя пошел по дорожке, по-видимому с намерением уйти, но замедлял, однако шаг точно затрудняясь идти в темноте, наконец пошел решительным шагом и вдруг столкнулся с Верой, она остановилась и приложила руку к сердцу с трудом переводя дух, он взял ее зароку и в ней тревогом мгновенно стихло, она старалась только отдышаться от скорой ходьбы и от борьбы с райским, а он казалось не мог одолеть в себе сильно охватившего его чувства, радости исполнившегося ожидания. «Еще недавно Вера, вы были так аккуратны, мне не приходилось трасить пороху на три выстрела», сказал он, упрек вместо радости, отвечала она, ворывая у него руку. «Это я так только, чтобы начать разговор, а сам одурел совсем от счастья как райский, не похоже, если было так, мы не виделись бы у краткой, в обрыве. Боже мой, она перевела дух, а сидели бы редком там у бабушки за чайным столом и ждали бы, когда нас обвенчают, так что же, что напрасно мечтать о том, что невозможно, ведь бабушка не отдала бы за меня, отдала бы, она сделает, что я хочу, у вас только это препятствие? Мы опять заводим эту нескончаемую полемику Вера, мы сошлись в последний раз сегодня, вы сами говорите, надо же кончить как-нибудь эту томительную пытку и сойти с горячих угольев. Да, в последний раз, я клятву дала, что больше здесь никогда не буду, стало быть время дорого, мы разойдемся навсегда, если глупость, то есть бабушки на убеждение разведут нас, я уеду через неделю в разрешение, получено, вы знаете, или уж сойдемся и не разойдемся больше. Никогда? Тихо спросил она, он сделал движение нетерпения. Никогда! Повторю вам с досадой. Какая ложь в этих словах? Никогда? Всегда? Конечно, никогда! Год? Может быть два-три? Разве это не никогда? Выходите без срочного чувства, да разве оно есть? Вы пересчитайте всех ваших голубей и голубок, ведь никто без срочно не любит. Загляните в их гнезда, что там, сделают свое дело, выведут детей, а потом воротят носы в разные стороны. А только от тупоумия сидят вместе. Довольно Марк, я тоже утомлена этой теорией о любви на срок. С нетерпением перебила она. Я очень несчастлива, у меня не одна эта туча на душе разлука с вами. Вот уж год я скрытничаю с бабушкой, и это убивает меня, и ее еще больше, я вижу это. Я думала, что на днях эта пытка кончится, завтра мы наконец выскажемся вполне, искренне объявим друг к другу свои мысли, надежды, цели, и что потом, спросил он, слушая внимательно, потом я пойду к бабушке и скажу ей, вот кого я выбрал на всю жизнь, но, кажется этого не будет, мы напрасно видимся сегодня, мы должны разойтись. С глубоким унынием, шепотом, да сказала она и поникла головой. Да, если выображать себя ангелами, то конечно вы правы вера, тогда на всю жизнь. Вон и этот седой мечтательный, райский, думает, что женщины созданы для какой-то высшей цели. Для семьи созданы они прежде всего, не ангелы, пусть так, но не звери, я не волчица, а женщина. Ну пусть для семьи, что же, в чем тут помеха нам. Надо кормить и воспитать детей? Это уже не любовь, а особая забота, дело няняк, старых баб. Вы хотите дропировки, все эти чувства, симпатии и прочее, только дропировка, те листья, которыми, говорят, прикрывались люди еще в раю. Да, люди, сказала она, он усмехнулся и пожал плечами. Пусть дропировка, продолжала вера, но ведь и она, по вашему же ученью, дана природой, а вы хотите ее снять. Если так, зачем вы упорно привязались ко мне, говорите, что любите, вон, изменились, похудели? Не все ли вам равно с вашими понятиями о любви найти себе подругу там в слободе или за волгой в деревне, что заставляет вас ходить целый год сюда, под гору? Он нахморился. Видите свою ошибку вера, с понятиями о любви, говорите вы, отдела в том, что любовь не понятие, а влечение, потребность, оттого она большей участию и слепа, но я привязан к вам не слепа, ваша красота и довольно редкая в этом райский прав, да ум, да свобода понятий и держит меня в плену долей, нежели со всякой другой. Очень лесно, сказала она тихо. Эти понятия вас губят вера, не будь их мы сошлись бы давно и были бы оба счастливы, на время, а потом явятся новые увлечения, уступить ему и так далее, он пожал плечами. Не мы виноваты в этом, а природа, и хорошо сделала иначе если останавливаться над всеми явлениями жизни по долгу, значит надевать пуды на ноги, значит жить понятиями, природу не переделаешь. Понятия эти правила, доказывала она, у природы есть свои законы, вы же учили, а у людей правила. Вот где мертвецчина и есть, что из природного увлечения делают правила и скобывают себя по рукам и ногам, любовь счастья данная человеку природой — это мое мнение, счастье это ведет за собой долг, сказала она встав со скомьи — это мое мнение, это выдумка, сочинение вера, поймите, хаос ваших правил и понятий. Забудьте эти долги и согласитесь, что любовь прежде всего увлечения, иногда неодолимая, он тоже встал и обнял ее за талию. Так ли? С этим трудно не согласиться, упрямая красавица, умница, нежный шепталон, она тихо освободила талию от его рук. А то выдумали, долг, долг, повторила она настойчиво, за отданные друг другу лучшие годы счастья, платить взаимно остальную жизнь. Чем это, позвольте спросить, варить суп, ходить друг за другом, сидеть с глазу на глаз, притворяться, вянуть на правилах, да на долги, около какой-нибудь щедушной и слабонервной подруги, или разбитого параличом старика, когда силу одного еще крепкий, жизнь зовет, тянет дальше. Так что ли? Да, удержаться, не смотреть туда, куда тянет. Тогда не надо будет и притворяться, а просто воздерживаться, как от рюмки, говорит бабушка, и это правда. Так я понимаю счастье, и так желаю его. Ну, дело плохо, когда дошло до цитат бабушкиной мудрости. Вы похвастайтесь ей, скажите, как крепкие ее правила в вас. Нечем хвастаться, уныло говорила она, да, сегодня отсюда я пойду к ней и похвастаюсь. Что же вы ей скажете? Все, что было здесь, чего она не знает. Она села на скамью и, облокотившись на стол, склонила лицо на руки и задумывалась. Зачем? спросил он. Вы не поймете зачем, потому что не допускаете долго, а я давно в долгу перед ней. Все это мораль, подергивающая жизнь плесенью, с кукой? Вера, Вера, не любите вы, не умеете любить. Она вдруг подошла к нему и супреком взглянул ему в лицо. Не говорите этого, Марк, если не хотите привести меня в отчаяние. Я сочту это притворством, желанием увлечь меня без любви, обмануть. И он встал со скамьи. Не говорите, и вы этого, Вера, не стал бы я тут слушать и читать лекции о любви. И если бы хотел обмануть, то обманул бы давно. Стало быть не могу. Боже мой, из чего вы бьетесь, Марк, как уродуете свою жизнь? Сказала она, всплеснув руками. Послушайте, Вера, оставим спор. Вашими устами говорит та же бабушка, только, конечно, иначе другим языком. Все это годилось прежде, а теперь потекла другая жизнь, где не авторитеты, не заученные понятия, а правда пробивается наружу. Правда? Где она? Скажите наконец, не позадели нас, чего вы ищете? Счастье? Я вас люблю. Зачем вы томите меня? Зачем боретесь со мной и с собой, и делаете две жертвы? Она, пожалуй, плечами. Странные упреки. Поклядите на меня хорошенько, мы несколько дней не виделись. Какова я? Сказала она. Я вижу, что вы страдаете, и тем это нелепее. Теперь и я спрошу, зачем вы ходили и ходите сюда? Она почти враждебно посмотрела на него. Зачем я не раньше почувствовала? Ужас своего положения, хотите вы спросить. Да, этот вопрос и упрек давно мы должны бы были сделать себе оба, и тогда, ответив на него искренне друг другу и самим себе, не ходили бы больше. Поздно, шептала она задумчиво, впрочем лучше поздно чем никогда. Мы сегодня должны один другому ответить на вопрос, чего мы хотели и ждали друг от друга. Позвольте же мне высказаться решительно. Начало он. Я хочу вашей любви, и отдаю вам свою. Вот одно правило в любви, правило свободного размена, указанное природой. Не насиловать привязанности, а свободно отдаваться впечатлению и наслаждаться взаимным счастьем. Вот долгий закон, который я признаю, и вот мой ответ на вопрос, зачем я хожу. Жертв надо, и жертвы есть. По мне это не жертвы, но я назову вашим именем. Я останусь еще в этом болоте, не знаю, сколько времени будут ради силы вот тут, но не для вас, а прежде всего для себя, потому что в настоящее время это стало моей жизнью, и я буду жить, пока буду счастлив, пока буду любить. А когда охладею, я скажу и уйду. Куда поведет меня жизнь, не унося с собой никаких долгов, правил и обязанностей. Я все их оставлю тут, на дне обрыва. Видите, я не обманываю вас, я высказываюсь весь. Скажу и уйду, и вы имеете право сделать тоже. А вон те мертвецы лгут себе и другим, и эту ложь называют правилами, а сами потихоньку делают то же самое, и еще ухитрились себе присвоивать это право, а женщинам не давать его. Между нами должно быть равенство. Решите, честно это или нет. Она покачала отрицательно головой. Софизмы, честно взять жизнь у другого и заплатить ему своей, это правило, вы знаете Марк, и другие мои правила. Ну, дошли, теперь пойдет, правило камнем повиснуть на шее друг друга. Нет, не камнем, Горячо возразило она. Любовь налагает долг, буду твердить я, как жизнь налагает и другие долги, без них жизни нет. Вы стали бы сидеть с дряхлой слепой матерью, водить ее, кормить, за что. Ведь это не весело, но честный человек считает это долгом и даже любит его. Вы рассуждаете, а не любите, Вера, а вы увертываетесь от моей правды? Рассуждаю, потому что люблю, я женщина, а не животная и не машина. У вас какая-то сочиненная и придуманная любовь, как в романах, с надеждой на бесконечность, словом безсрочная. Но честно ли то, что вы требуете от меня, Вера, положим, я бы не назначал любви и срока, скачая и играя, как Викентьев, подал бы вам руку навсегда. Чего же хотите вы еще, чтобы Бог благословил Союз, говорите вы, то есть, чтобы пойти в церковь, да против убеждения, дать публичное исполнить над собой обряд? А я не верю ему и терпеть не могу попов, логично ли, честно ли я поступлю. Она встала и накинула черную мантилью на голову. Мы сошлись, чтобы удалить все препятствия к счастью, а вместо того только увеличиваем их. Вы грубо касаетесь того, что для меня свято. Зачем вы вызвали меня сюда? Я думала, вы уступили старой, испытанной правде, и что мы подадим друг другу руки навсегда. Всякий раз с этой надеждой сходила я собрыва, и всякий раз ошибалась. Я повторю, что говорила давно, у нас, Марк, слабым голосом оканчивала она, и убеждения, и чувства разные. Я думала, что самый ум ваш скажет вам, где настоящая жизнь, и где ваша лучшая роль, где в сердце честной женщины, которая любит, и что роль друга такой женщины. Она махнула безотрадной рукой, ей хлынули слезы в глаза. Живите вашей жизнью, Марк, я не могу, у ней нет корня. Ваши корни подгнили давно, Вера, пусть так. Более и более слабее говорила она, и слезы появились уже в глазах. Не мне спорить с вами, а провергать ваше убеждение умом и своими убеждениями? У меня ни ума, ни сил не станет, у меня оружие слабо, и только имеет ту цену, что оно мое собственное, что я взяла его в моей тихой жизни, а не из книг, не понаслышки. Он сделал движение, но она заговорила опять. Я думала победить вас другой силой, помните, как все случилось? Присевшина минуты на скамью, говорила она задумчиво. Мне сначала было жалко вас, вы здесь одни, вас не понимал никто, все убегали. Участие привлекло меня на вашу сторону, я видела что-то странное, распущенное. Вы не дорожили ничем, даже приличиями, были небрежны в мыслях, неосторожны в разговорах, играли жизнью, играли умом, никого и ничего не уважали. Ни во что не верили, и учили там уже других. Напрашивались на неприятности, хвастались удолью. Я из любопытства следила за вами, позволила вам приходить к себе, брала у вас книги, видела ум какую-то силу, но все это шло стороной от жизни. Потом я забрала себе в голову, как я каюсь в этом, что я говорил о себе часто, сделаю, что он будет дорожить жизнью, сначала для меня, а потом и для жизни будет уважать, сначала опять меня, а потом и другое в жизни будет верить мне, а потом я хотела, чтобы вы жили, чтобы стали лучше, выше всех, ссорилась с вами за беспорядочную жизнь. Она вздохнула, как будто перебирая в памяти весь этот год. Вы поддавались моему влиянию, и я тоже поддалась вашему ума, смелости, захватила было несколько сафизмов и на попятный двор, бабушки страшно стало, что же не бросили тогда меня, как увидали сафизмы, поздно было, я горячо приняла к сердцу вашу судьбу, я страдала не за один этот темный образ жизни, но из-за вас самих упрямо шла за вами, думала, что ради меня, вы поймете жизнь, не будете блуждать водяночку, совредом для себя и без всякой пользы для других, думала, что выйдет вице-губернатор или советник хороший, что за дело до названия, выйдет человек нужный, сильный, благонамеренный, всему покорный, еще что, еще, друг мне на всю жизнь, вот что, я увлекалась своей надеждой, и вот куда увлеклась, тихо добавила она и, огляделшись, сдрогнула, и что приобрела этой страшной борьбой, то, что вы теперь бежите от любви, от счастья, от жизни, от своей веры, сказал она, передвигаясь к нему и кладя руку на плечо, не бегите, поглядите мне в глаза, слышите мой голос, в нем правда, не бегите, останьтесь, пойдем вместе туда, на гору, в сад, завтра здесь никого не будет счастливее нас, вы меня любите, Марк, Марк, слышите, посмотрите прямо на меня, она наклонилась к его лицу, близко поглядела ему в глаза, он быстро встал со скамьи, дальше Вера, от меня, сказал он, вырывая руку и тряся головой, как косматый зверь, он стал в шагах в трех от нее, мы не договорились до главного, и когда договоримся, тогда я не отскочу от вашей ласки и не убегу из этих мест, я бы не бежал от этой веры, от вас, но вы навязываете мне другую, если у меня ее нет, что мне делать, решайте, говорите Вера, а если это Вера у меня есть, что мне делать, спросила и она, легче расстаться с какими-то заученными убеждениями, чем приобресть их, у кого их нет, эти убеждения сама жизнь, я уже вам говорила, что живу ими и не могу иначе жить, следовательно, следовательно, повторил он, и оба встали, обоим тяжело было договаривать, да и не нужно было, она хотела опять накинуть шелковую мантилью на голову и не могла, руки с мантильей упали, ей оставалось уйти, не оборачиваясь, она сделала движение, шаг и опустилась опять на скамью, где взять силы, нет ее, не уйти, не удержать его, все кончено, думала она, если бы удержала, что будет, не жизнь, а две жизни, как две тюрьмы, разделенные вечной решеткой, мы оба сильны, Вера, и от того оба мучаемся, сказала Ногурюма, от того и расходимся, она отрицательно покачала головой, если б я была сильна, вы не уходили бы так отсюда, а пошли бы со мной туда, на гору, неукраткой, а смело опираясь на мою руку, пойдемте, хотите моего счастья и моей жизни, заговорила она жива, вдруг ослепившись опять надеждой и подходя к нему, не может быть, чтобы вы не верили мне, не может быть тоже, чтобы вы и притворялись, это было бы преступление, с отчаянем договорила она, что делать, Боже мой, он не верит, не идет, как вразумить вас, для этого нужно, чтобы вы были сильнее меня, а мы равны, отвечал он упрямо, от того мы и не сходимся, оборемся, нам надо разойтись, не решая боя или покориться один другому навсегда, я мог бы овладеть вами и овладел бы всякой другой мелкой женщиной, не пощадил бы ее, то, что в другой было бы же манством, мелким страхом или тупоумием, то в вас сила, женская крепость, теперь тумана нет между нами, мы объяснились, и я вас дам вам должное, вы хорошо вооружены природой вера, старые понятия, мораль, долг, правила, вера, все, что для меня не существует в вас крепко, вы не легки в ваших убеждениях, вы боретесь отчаяна и соглашаетесь признать себя побежденной на условиях равных для той и для другой стороны, обмануть вас значит украсть, вы отдаёте всё и за побену над вами требуете всего же, а я всего отдать не могу, но я уважаю вас. Голова ее приподнялась и по лицу на минуту сверкнул луч гордости, почти счастья, но в ту же минуту она опять поникла головой, сердце билось тоской перед ней с бежной разлукой и нервы упали опять, его слова были при люди и прощания, мы высказались, отдаю решение в ваши руки, проговорил глухо Марк, отойдя на другую сторону беседки и следя оттуда пристально за нею. Я вас не обману даже теперь, в эту решительную минуту, когда у меня голова идет кругом, нет, не могу, слышите Вера, безсрочной любви не обещаю, потому что не верю ей и не требую ее и от вас, венчаться с вами не пойду, но люблю вас теперь больше всего на свете, и если вы после всего этого что говорю вам кинетесь ко мне, значит вы любите меня и хотите быть моей, она глядела на него большими глазами и чувствовала что дрожит, что он такое, езует или в самом деле неприклонная честность, говорит в нем теперь и ставит ее в опасное положение, мелькнув в ней лучше сомнения, навсегда вашей, спросила она тихо и сама испугалась повисшей над ней тучей, скажи он, да, она забыла бы о непроходимой разности убеждений делавших из этого навсегда, а только мостик на минуту чтобы перебежать пропасть, а затем он рухнул бы сам в ту же пропасть, ей стало страшно с ним, он молчал, потом встал с места, не знаю, сказал он с тоской и досадой, я знаю только что буду делать теперь и не заглядываю за полгода вперед, да и вы сами не знаете что будет с вами, если вы разделите мою любовь я останусь здесь, буду жить тише воды ниже травы, делать что вы хотите, чего же еще, или уедем вместе, вдруг сказал он подходя к ней, перед ней будто сверкнула молния и она бросилась к нему и положила ему руку на плечо, ей неожиданно отворились двери в какой-то рай, целый мир улыбнулся ей и звал с собой, с ним далеко где-нибудь, думал она, нега страсти стукнула стихо к ней в душу, он колеблется, не может оторваться, и это теперь, когда она будет одна с ним, тогда может быть он и сам убедится, что его жизнь только там где она, все это пел ей какой-то тихий голос, вы решились бы на это, спросил он ее серьезно, она молчала пусти в голову, или боялись бы бабушки, она очнулась, да это правда, если бы не решилась, то потому только что боялась бы ее, шептала она, так не подходите же ко мне близко, сказала он, отодвигаясь, старуха бы не пустила, а нет, пустила и благословила бы, а сама бы умерла с горя, вот чего боялась бы я, уехать с вами, повторила она мечтательно, глядя долго и пристально на него, а потом, а потом, не знаю, зачем это потом, и вдруг вас потянет в другую сторону, и вы идете оставив меня как вещь, от чего как вещь, можно расстаться друзьями, расстаться, разлока стоит у вас рядом с любовью, она беззатрадно вздохнула, а я думаю что это крайности, которые никогда не должны встречаться, одна смерть должна разлучить, прощайте Марк, вдруг сказала она, бледная, почти с гордостью, я решила, вы никогда не дадите мне того счастья, какого я хочу, для счастья не нужно уезжать, оно здесь, дело кончено, да, скорее же вон он сюда, прощайте Вера, говорил и он не своим голосом, и оба встали с места, оба бледные, стараясь не глядеть друг на друга, она искала при слабом проницавшем сквозь ветвилунном свете свою мантилью, руки у ней дрожали и брали не то что нужно, она хваталась даже за ружье, он стоял, прислонясь спиной к одному из столбов беседки, не брал ничего и мрачно следил за нею, она наконец отыскала белую мантилью и никак не могла накинуть ее на другое плечо, он машинально помог ей, она в темноте искала ступенек ногой, он шагнул из беседки прямо на землю, подал ей руку и помог сойти, оба пошли молче по дорожке, все замедляя шаг, как будто чего-то друг от друга ожидая, обоих мучила одна и та же мысленная работа, изобрести предлог замедления, оба понимали, что каждый с своей точки зрения прав, но все-таки безумно в тайне надеялись он, что она перейдет на его сторону, а она, что он уступит сознавая в то же время, что надежда была нелепа, что никто из них не мог, хотя бы и хотел внезапно переродиться, залучить к себе, как шапку надеть другие убеждения, другое миросизерцание, разделить веру или отрешиться от нее, но их убивало сознание, что это последнее свидание, последний раз, что через пять минут они будут чужие друг друга навсегда, им хотелось задержать эти пять минут, уложить в них все свое прошлое и, если б можно было, заручиться какой-нибудь надеждой на будущее, но они чувствовали, что будущего нет, что впереди ждало неизбежное, как смерть одна разлука. Они долго шли до того места, где ему надо было перескочить через низенький плетень на дорогу, а ей взбираться между кустов по тропинке на гору в сад. Она, наклонив голову, стояла у подъема на обрыв, как убитая. Она припоминала всю жизнь и не нашла ни одной такой горькой минуты в ней, у ней глаза были полны слез. Теперь ее единственным счастьем, намик, было бы обернуться, взглянуть на него хоть раз и поскорее уйти навсегда, но уходя измерить хоть глазами, что она теряла. Ей было жаль этого уносящегося вихря счастья, но она не смела обернуться, это было бы все равно, что сказать «да», на его роковой вопрос, и она в тоске сделала шага два на крутизну. Он шел к плетню тоже, не оборачиваясь, злобно, непокорным зверем, уходящим от добычи. Он не лгал, он уважал веру, но уважал против воли, как в сражении уважают неприятеля, который отлично дерется. Он проклинал город мертвецов старые понятия, окававшие эту живую свободную душу. Его горе было не трогательное, возбуждающее участие, а злое, неуступчивое, вызывающее новые удары противника за непокорность. Даже это было не горе, а свирепое отчаяние. Он готов был изломать веру, как ломают чужую драгоценность с проклятием «не доставайся никому». Так, по собственному признанию, сделанному ей, он и поступил бы с другой, но не с ней. Да, она и не далась бы в ловушку. Стало быть, надо бы было прибегнуть к насилию и сделаться в одну минуту разбойником. При том, одна материальная победа, обладание верой, не доставило бы ему полного удовлетворения, как доставило бы над всякой другой. Он, уходя, злился не за то, что красавица веру ускользает от него, что он тратил на нее время, силы, забывал дело. Он злился от гордости и страдал сознанием своего бессилия. Он одолел воображение, пожалуй, так называемое сердце веры, но не одолел ее ума и воли. В этой области она обнаружила неприклонность, равную его настойчивости. У ней был характер, и она упрямо вырабатывала себе из старой, мертвой жизни крепкую, живую жизнь и была и для него так же, как для райского какой-то прекрасной статуей, дышащей самобытную жизнью, живущей своим незаемным умом, своей гордой волей. Она была выше других женщин, он это видел, гордился своим успехом в ее любви и тут же падал, сознаваясь, что как он не бился развивать веру, давать ей свой свет, но кто-то другой, ее вера по ее словам до какой-то поп из молодых, до райский, с своей поэзией, до бабушка с моралью, а еще более свои глаза, свой слух, тонкое чутье и женские инстинкты, потом воля, поддерживали ее силу и давали ей оружие против его правды и окрашивали старую, обыкновенную жизнь и правду в такие здоровые цвета, перед которыми казалась и бледна, и пуста, и фальшива, и холодна, та правда и жизнь, какую он добывал себе из новых, казалось бы, свежих источников. Его новые правда и жизнь не тянули к себе ее здоровую и сильную натуру, а послужили только к тому, что она разобрала их по клочкам и осталась вернее своей истине. И вот она уходит, не оставив ему никакого залога победы, кроме минувших свиданий, которые исчезнут как следы на песке. Он проигрывал сражение, терял ее и, уходя, понимал, что никогда не встретит другой подобной веры. Он сравнивал ее с другими, особенно новыми женщинами, из которых многие так любострасно поддавались в жизни по новому учению, как Марина своим любвям. И находил, что это жалкие, пошлые и более падшие создания, нежели все другие падшие женщины, уступавшие воображению, темпераменту и даже золоту. А те, будто бы принцип, у которого часто не понимали, в котором не убедились, поверив на слово, следовательно уступали чему-нибудь другому, чему простодушно уступала, например, жена Козлова, только лицемерно или тупо прикрывали это принципом. Он шел медленно, сознавая, что за спиной у себя оставлял навсегда то, чего уже никогда не встретит впереди. Обмануть ее, увлечь, обещать бессрочную любовь, сидеть с ней годы, пожалуй, жениться. Он содрогнулся опять при мысли употребить грубый площадный обман, да и не поддастся она ему теперь. Он топнул ногой и вскочил на плетень, перекинув ноги на другую сторону. Посмотреть, что она ушла гордое создание, что жалеть, она не любила меня, иначе бы не ушла, она резанерка, думал он сидя на плетне, взглянуть один раз, что он, и отвернуться навсегда, колебалась и она, стоя у подъема на крутизну, еще прыжок, плетень и канава скрыли бы их друг от друга навсегда. За оградой, рассудок и воля, заговорят сильнее и одержат окончательную победу, он обернулся. Вера стоит у подъема на крутизну, как будто не может взойти на нее. Наконец она сделала с очевидным утомлением два-три шага и остановилась. Потом тихо обернулась назад и вздрогнула, Марк сидела еще на плетне и глядел на нее, Марк прощай, скрикнула она и сама испугалась собственного голоса, так много было в нем таски и отчаяния. Марк быстро перекинул ноги назад, спрыгнул и в несколько прыжков очутился под для нее. «Победа! Победа!» вопила в нем. Она возвращается, уступает. Вера, произнес и он таким голосом, как будто простонал. «Ты воротился навсегда? Ты понял, наконец? О, какое счастье! Боже, прости!» Она не договорила, она была у него в объятиях. Поцелуй его, зажал ее вопль. Он поднял ее на грудь себе и опять, как зверь, помчался в беседку, унося добычу. «Боже, прости ее, что она обернулась!» Конец 12 главы 4 части. Иван Гончаров обрыв, часть 4 глава 13. Это звукозапись «Либревокс» является общественным достоянием. Райский сидел целый час, как убитый над обрывом, на траве, положив подбородок на колени и закрыв голову руками. Все встанало в нем. Он страшной мукой, платил за свой великодушный порыв, страдая, сначала за веру, потом за себя, кляня себя за великодушие. Неизвестность, ревность, пропавший надежды на счастье, и впереди все те же боли страсти, среди которой он не знал ни тихих дней, ни ночей, ни одной минуты отдыха. Засыпал он мучительно трудно, сон не сходил как друг к нему, а являлся как часовой, сменить другой мукой мукубдения. Когда он открывал глаза утром, перед ним стоял уже призрак страсти, в виде неприклонной, злой и холодной к нему веры, отвечающей смехом на его требовании открыть ему имя, одно, что могло нанести решительный удар его горячки, сделать спасительный перелом в болезни и дать ей легкий исход. «На что она не идет?», вдруг, оглянувшись, сказал он. Он посмотрел на часы, она ушла в девятом часу, а теперь скоро одиннадцать. Она велела подождать, сказала, что вернется сейчас. «Долок этот час! Что она? Где она?» В тревоге повторял он. Он взобрался наверх обрыва, сел на скамью и стал прислушиваться, не идет ли? Ни звука, ни шороха, только шумели падающие мертвые листья. «Велела ждать и забыла, а я жду!», говорил он, вставая со скамьи, испускаясь опять шага три, собрыва и все прислушиваясь. «Боже мой, уже ли она до поздней ночи останется на этих свиданиях? Да кто, что она такое, это моя статуя, прекрасная гордая вера. Она там, может быть, хохочет надо мной вместе с ним? Кто он? Я хочу знать, кто он?», вярости сказал он слух, «имя, имя! Я ей орудие, ширмом, покрышка страсти. Какой страсти?», им обладела отчаяние, тождественное с отчаянием марка. В пять месяцев женщина таится, то позволяя любить, то отталкивая, смеется в лицо. «За что такая казнь за увлечение? Что она делает со мной? Не имели я права после всех этих проделок отнять у нее ее секрет и огласить таинственное имя?», он быстро сбежал с крутизны и остановился у кустов, прислушиваясь. Ничего не слышно. «Это однако, гадка», говорил он, украсть секрет и сам ступил в чаще кустов. «Так гадка, что и вратился шага три назад!» Воровство! Шепталон стоя в нелешимости и отирая под платком с лица. А завтра пять игра в загадки, опять русалочные глаза, опять злобно с грубым смехом, брошенное мне в глаза «ВАС люблю?», конец пытки, узнаю, решил он и бросился в кусты. Он крался, как вор, ощупью, проклиная каждый хрустнувший сухой пруд под ногой, не чувствуя ударов ветвей по лицу. Он полз на удачу, не зная места свиданий. От волнения он садился на землю и переводил дух. Угрызение совести на минуту останавливало его, потом он опять полз, разрывая сухие листья и землю ногтями. Он миновал бугор, насыпанный над могилой самоубийцей, и направлялся к беседке, глядя, слушая по сторонам, не увидит ли ее, не услышит ли голоса. Между тем, в доме у Татьяны Марковны все шло своим порядком, отужинали и сидели в зале, позевывая. Ватутин рассыпался в вежливостях, со всеми даже с полиной Карповной, и с матерью Викентева, шаркая ножка, любезничая, и глядя так на каждую женщину, как будто готов был всем ей пожертвовать. Он говорил, что дамам надо стараться делать приятности. «Где месье Борис?», спрашивал уж в пятый раз Полина Карповна, и до ужина, и после ужина у всех. Наконец обратилась с этим вопросом и к бабушке. «Ох, его знает, бродит где-нибудь, в гости, в город ушел должно быть, и никогда не скажет куда, такая вольница, не знаешь, куда лошадь послать за ним», Яков сказал, чтобы Рис Павлович гуляли в саду до позднего вечера. «Проверу» сказали тоже, когда послали ее звать к чаю, что она не придет. А ужинать просила оставить ей, говоря, что пришлет если захочет есть. Никто не видал, как она вышла, кроме Райского. Скажи Марине Яков, что барышня, как спросит, не забыли разогреть жаркое, а пирожное отнести на ледний, который спустится, — приказывала бабушка. «А ты, Егорка, как Борис Павлович вернется, не забудь доложить, что ужин готов, чтоб он не подумал, что ему не оставили, да не лег спать голодный. — Слушай, Юс, — сказали оба. — Полуношники, право — полуношники, с досадой и стаской про себя, — заметила бабушка. — Шатаются об эту пору, — холод — этакый. — Я пойду в сад, — сказала Полина Карповна. — Может быть, месье Борис недалеко, он будет очень рад видеться со мной, — я заметила, что он хотел мне кое-что сказать. Таинстонно прибавила она. Он верно не знал, что я здесь, знал, оттого и ушел. — Шепнула Марфенька Викентиеву. — Я вот что сделаю, Марфа Васильевна, побегу вперед, сяду за куст и объясню с ней в любви голосом Бориса Павловича. Предложил, было ей тоже шепотом Викентиев и хотел идти. — Она, пожалуй, испугается и упадет в обморок, тогда бабушка даст вам знать, что вы думали? — отвечала она, удерживая его за рукав. — Я пойду на минуту, позвольте, я приведу беглеца. — настаивала Полина Карповна. — Идите, бог с вами, — сказала Татьяна Марковна, — да глаз не выкалите, вот темнота какая, хоть Егорку возьмите, он проводит с фонарем. — Нет, я одна, не нужно, чтобы нам мешали. — Напрасно, вежливо заметил Тит Никоныч, в эти сыры вечера отнюдь не должно позволять себе выходить после восьми часов. — Я не боюсь, — сказала критская, надевая мантилью. — Я бы не смело останавливать вас, — заметил он, — но один врач, он живет в Дюссельдорфе, что близ Рейна, — я забыл его фамилию, теперь я читаю его книгу, и если угодно могу доставить вам, он предлагает отменные гигиенические правила, он советует, — он не кончил, потому что Полина Карповна ушла, сказав ему только, чтобы он подождал и отвез ее домой. — С полным удовольствием, с полным удовольствием, — говорил он, кланясь ей вслед и затворяя за ней двери ко двору и саду. Конец 13 главы 4 части. — Иван Гончаров, обрыв, часть 4, глава 14. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. Немного спустя после этого разговора над обрывом в глубокой темноте послышался шум шагов между кустами, трещали сучья, хлестали сильно задеваемые ветки, осыпались листы и слышали старопливые широкие скачки, сбиравшегося на крутизну будто раненого или испуганного зверя. Шум все ближе, ближе, наконец из кустов выскочил на площадку перед обрывом райский, но более изступленный и дикий, чем раненный зверь. Он бросился на скамью, выпрямился и сидел минуты две неподвижно, потом всплеснул руками и закрыл ими глаза. — Восне это или наяву, — шепталон точно потерянный. — Нет, я ошибся, не может быть, — мне почудилось. Он встал, опять сел, как будто во что-то вслушиваясь, потом положил руки на колени и разразился нервическим хохотом. — Какие тут еще сомнения, — вопросы, тайны, — сказал он и, опять захохотал, качаясь от смеха взяты вперед. — Статуя, — чистота, — красота души, — вера статуя, — а он и пальто, которое я послал изгнаннику, валяется у беседки, и пари своё он взыскал с меня 220 рублей до прежних 80. — Да-да, — это 300 рублей, — секлетея бурдалахова. Он захохотал снова, как будто застанал, потом вдруг замолчал и схватился забок. — Ох, как больно здесь, — станал он, — вера кошка, вера тряпка, слабонервная, слабосильная из тех падших жалких натур, которых поражает пошлая чувственная страсть, обыкновенно к какому-нибудь здоровому хаму. — Пусть так, она свободна, но как она смела ругаться над человеком, который имел неосторожность пристраститься к ней, над братом, другом, с яростью шипелон. — Ох, мщения, мщения! — он вскочил и в мучительном раздумье стоял. — Какое мщения? Бежать к бабушке, схватить её и привести суда с толпой людей с фонарями, осветить позоры сказать — — вот Змея, которую вы двадцать три года грели на груди, он махнул рукой и приложил ее к горячему лгу. «Под Лаборис!» шептал он себе, и не сделая, что этого, это было бы мщение не ей, а бабушке, все равно, что твоей матери. Он уныл и опустил голову, потом вдруг поднял ее и с бешенством прыгнул к обрыву. «А там совершается торжество этой трепичной страсти! Да, да, эта темная ночь скрыла поэму любви!» Он призрительно засмеялся. «Любви!» Повторил он. «Марк, блудящий огонь, Буян, трактирный либерал! Ах, сестрица, сестрица, уж лучше бы вы придержались одного своего поклонника!» Едовито шептал он, рослого и красивого тушина, у того и леса, и земли, и воды, и лошадьми правят, как на лимпийских играх, а этот он с трудом перевел дух. «Это наша партия действия!» Шептал он. «Да, из кармана показывает кулак по лицмейстеру, проповедует горничным, да дед чихом, а не лепости брака, сфер бахом и с мнимой страстью к изучению природы вкрадывается в доверенность женщин и увлекает вот этих слабонервных умниц! Погибай же ты, жалкая самка, тут, на дне обрыва, как тот бедный самоубийца, вот тебе мое прощание! Он хотел плюнуть с обрыва и вдруг окаменел на месте. Против его воли, вопреки ярости, призрения, в сражении, тихо поднимался с одна пропасти и вставал перед ним образ веры, в такой обольстительной красоте, в какой он не видал ее никогда. У ней глаза горели, как звезды с трастью, ничего злого и холодного в них, никакой тревоги, тоски, одно счастье глядело лучами яркого света, в груди, в руках, в печах, во всей фигуре, струилась и играла полная здоровая жизнь и сила. Она примирительно смотрела на весь мир, она стояла на своем пьедестале, но не белой мраморной статуей, а живою, неотразимопленительной женщиной, как то поэтическое видение, которое снилось ему однажды, когда он, под обаянием красоты Софьи, шел к себе домой и видел женщину статую, сначала холодную, непробужденную, потом видел ее преображение из статуи в живое существо, около которого заиграла и заструилась жизнь, зазеленили деревья, заблестали цветы, разлилась теплота. И вот она, эта живая женщина перед ним, в глазах его совершилось пробуждение веры, его статуи от девического сна. Лед и огонь холодили и жгли его грудь, он надрывался от мук и все не мог оторвать глаз от этого неотступного образа красоты, сияющего гордостью, смотрящего с любовью на весь мир и с дружеской улыбкой, протягивающей руку и ему. Я счастлива, слышит он ее шопот, унок ее, как отдыхающий лев, лежал безмолвно торжествуя Марк, на голове его покоилась ее нога, райский вздрогнул, стараясь отрезвиться. Его гнал от обрыва ужас, падение его сестры, его красавицы, подкошенного цветка, оревность, бешенство и более всего новая неотразимая красота пробужденной веры влекли опять к обрыву на торжество любви и на этот праздник, который, кажется, торжествовал в весь мир, вся природа. Ему слышались голоса, порхание и пенья птиц, лепит любви и громадный страстный вздох, огласивший будто весь сад и все прибрежье волги. Он в ужасе стоял, окаменелый над обрывом, то, вглядывая смысленно в новый пробужденный образ веры, то терзаясь не человеческими муками и шептал бледной, мщения, мщения, а кругом и внизу все было тихо и темно. Вдруг в десяти шагах от себя он заметил силуэт, приближающийся к нему от дома человеческой фигуры, он стал смотреть. «Кто тут?» с злостью спросил он. «Это я, я, кто?» Повторил он еще злея. «Все, Борис, это я, Полин!» «Вы? Что вам надо здесь?» «Я пришла, я знаю, вижу, вы хотите давно сказать?» Шептала Полина Карповна таинственно. «Но не решаетесь, дюй кураж, здесь никто не видит и не слышит. Эсперетуб!» «Что сказать, говорите?» «Кевуме ме! О, я давно угадала, не знаю. Вы, ма, ве-фуи, ме ла па сиум, вы заремене и си!» Он схватил ее за руку и потащил к обрыву. «А, деграс! Ме пасы брускемо. Ке с ке вуфет? Ме ле са дунг!» Завопила она в страхе и не на шутку испугалась. Но он потащил ее к крути знея и крепко держал за руку. «Любви хочется!» Говорил он в выступлении. «Вы слышите сегодня ночь любви? Слышите вздохи? Поцелуй! Это страсть играет! Да, страсть, страсть! Пустите, пустите!» Пищала она не своим голосом. «Я упаду, ме дурно!» Он пустил ее, руки у него упали. Он перевел дух. Потом взглянул на нее пристально, как будто только сейчас заметил ее. «Прочь!» Крикнул он и как дикий бросился бежать от нее от обрыва через весь сад, цветник и выбежал на двор. На дворе он остановился и перевел дух, оглядываясь по сторонам. Он услыхал, что кто-то плещется у колодези. Егорка должно быть делал ночной туалет, полоскал себе руки и лицо. «Принеси чемодан!» Сказал он, «Завтра уезжаю в Петербург!» и сам налил себе из жалобы воды на руки, смочил глаза, голову и скорыми шагами пошел домой. Он выбегал на крыльцо, ходил по двору в одном сюртуке, глядел на окна веры и опять уходил в комнату, ожидая ее возвращения. Но в темноте видеть дальше десяти шагов ничего было нельзя и он избрал для наблюдения беседку и закатей, бессясь, что нельзя укрыться в ней, потому что листья облетели. До света он сидел там как на угольях, не от страсти, страсть как в воду канула. И какая страсть устоял бы перед таким препятствием? Нет, он сгорал неодолимым желанием взглянуть вери в лицо, новой вере и хоть взглядом призрения, заплатить этой самке, за ее позор, за оскорбление нанесенное ему, бабушке, всему дому, целому обществу, наконец человеку женщине. Люби открыто, не крать доверия, наслаждайся счастьем и плоти жертвами, не играй уважением людей, любовью семьи, не лгий позорно и не унижай собой женщины. Думал он. Да, взглянуть на нее, чтобы она в этом взгляде прошла себе приговор и казнь, и уехать навсегда. Он трясся от лихорадки нетерпения, ожидая, когда она воротится. Он, как барс, выскочил бы из засады, заградил ей дорогу и бросил бы ей этот взгляд, сказал бы одно слово. Какое? Он чесал себе голову, трогал лицо, сжимал и разжимал ладони и корчился в судрогах в углу беседки. Вдруг он вскочил, отбросил от себя прочь плед, в который прятался, и лицо его озарилось какой-то злобно торжественной радостью, мыслью или намерением. «Это сама судьба», подсказала, шептал он и побежал к воротам. Они были еще заперты, он поглядел кругом и заметил огонек лампады в комнате Савелья. Он постучал в окно его и, когда тот отворил, велел принести ключ от калитки, выпустить его и не запирать. Но прежде забежал к себе, взял купленный им портая букей и бросился в оранжерею к садовнику. Долго стучался он, пока тот проснулся, и оба вошли в оранжерею. Начинало расцветать. Он окинул взглядом деревья, излая улыбка осветило его лицо. Он указывал, какие цветы выбрать для букета Марфеньки, в него вошли все, какие оставались. Садовник сделал букет на славу. Мне нужен другой букет, сказал райский нетвердым голосом. Э-э-э-э-э-э? Нет. Из одних-померанцевых цветов, Шепталон и сам по бледнел. Такс, ведь одна барышня-то у Татьяны Марковны невеста, догадался садовник. Есть у тебя стакан воды, спросил райский. Дай пить. Он с жадностью выпил стакан, торопя садовника бакет, наконец тот кончил. Райский щедро заплатил ему и, завернув в бумагу оба бакета, осторожно и торопливо понёс домой. Нужно было узнать, не вернулось ли Вера во время его отлучки. Он велел разбудить и позвать к себе Марину, и послал её посмотреть, дома или барышня, или уж вышло гулять. На ответ, что вышло, он велел Марфенкин бакет, поставить к вере на стол и отворить в её комнате окно, сказавший, что она поручила ему ещё с вечера это сделать. Потом отослал её, а сам занял свою позицию в беседке и ждал, замирая, от удалявшейся как буря страсти, от ревности, и будто ещё от чего-то жалости, кажется. Но пока ещё обида и долго переносимая пытка заглушали всё человеческое в нём. Он злобно душил голос жалости, и добрый дух печально молчал в нём. Не слышно его голоса, тихая работа его остановилась. Бесы вторглись и рвали его внутренность. Райский положил щёку на руку, смотрел около и ничего не видел, кроме дорожки к крыльцу веры, чувствовал только яд лжи, обмана. Мне надо застрелить эту собаку Марка или застрелиться самому. Да, что-нибудь одно из двух, но прежде сделаю вот это третье. Шепталон. Он как святыню обеими руками держал букет померанцевых цветов, глядя на него с наслаждением, а сам всё оглядывался через цветник к тёмной олеей, а её всё нет. Совсем рассвело. Пошёл мелкий дождь, стало грязно. Не послать ли им два зонтика, думал он с безотрадной улыбкой, лаская букет и нюхая его. Вдруг издали увидел веру, и до того потерялся, испугался, ослабел, что не мог не только выскочить, как барс, из засада и заградить ей путь, но должен был сам крепко держаться за скамью, чтобы не упасть. Сердце билось у него, коленки дрожали, он приковал взгляд к идущей вере и не мог оторвать его, хотел встать и тоже не мог. Ему было больно даже дышать. А нашла, наклонив голову, совсем закрытую чёрной мантильей. Видны были только две бледные руки, державшие мантилью на груди. А наша гола неторопливо, не поворачивая головы по сторонам, осторожно обходя, образовавшиеся небольшие лужи, медленными шагами, вошла на крыльцо и скрылась в синях. С райского, как будто сняли кандалы, он, бледный, выскочил из засады и спрятался под её окном. Она вошла в комнату, погружённая точно в сон, не заметила, что платье, которое, уходя разбросало на полу, уже прибрано, не видала ни букета на столе, ни отварённого окна. Она машинально сбросилась с себя обе мантилей на диван, сняла грязные ботинки, ногой достала из подпастели атласные туфли и надела их. Потом, глядя не около себя, а куда-то вдаль, опустилась на диван и в изнеможении, закрыв глаза, опёрлась спиной и головой к подушке дивана и погрузилась, будто в сон. Через минуты её пробудил глухой звук чего-то упавшего на пол. Она открыла глаза и быстро выпрямилась, глядя вокруг. На полу лежал большой букет померанцевых цветов, брошенный снаружи в окно. Она, кинув беглый взгляд на него, побледнела как смерть, и, не подняв цветов, быстро подошла к окну. Она видела уходившего райского и оцепенела на минуту от изумления. Он обернулся, взгляды их встретились. Великодушный друг, рыцарь, прошептала она и вздохнула с трудом, как от боли. И тут только, заметив другой букет на столе, назначенный Марфеньке, взяла его, машинально поднесла к лицу, но букет выпал у неё из рук, и она сама упала без чувств на ковёр. Конец 4 части. Иван Гончаров обрыв, часть 5, глава 1. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. На другой день в Деревенской церкви Малиновки с 10 часов начали звонить в большой колокол, кабедни. В доме была суета, закладывали коляску в старомодную карету, кучера оделись в синие новые кафтаны, намазали головой коровьем маслом, и с утра напились пьяны. Дворовые женщины и девицы пестрели праздничными разноцветными ситцевыми платьями, платками, косынками, ленточками. От горничных за 10 шагов несло гвоздичной помадой. Егорка явился был неслыханным франтом, в подаренном ему райским коротеньком пиджаке, клетчатых зелённых почти новых пандалонах и вкупленных им самим, оранжевым галстуке и голубом жилете. Он в этом наряде нечаянно попался на глаза Татьяне Марковне. «Это что?» строго крикнула она на него. «Что за чучела? На кого ты похож? Долой, Василиса, выдать им всем леврейные фраки и серёжки и стёпки и петрушки и этому шуту», говорила она, указывая на Егора. Яков, пусть чёрный фраг да белый галстук наденет, чтобы и за столом служили и вечером оставались в левреях. Весь дом смотрел парадно, только улита в это утро глубже, нежели в другие дни, опускалась в свои холодники и подвалы и не успела надеть ничего, что делало бы её не похожую на вчерашнюю или завтрашнюю улиту. До повара почти с зареой надели свои белые колпаки и не покладывали рук, готовя завтрак, обед, ужин и господам, и дворне, и приезжим людям из-за Волги. Бабушка отдав приказание с раннего утра, в 8 часов сделала свой туалет и вышла в залу, к гости и будущей родне своей в полном блеске старческой красоты с сдержанным достоинством барони и с кроткой улыбкой счастливой матери и радушной хозяйки. Она надела на седые волосы маленький простой чепчик, на ней хорошо сидела привезенная ей райским из Петербурга шелковое сверлокоричневое платье. Шея закрывалась шемизеткой с широким вратничком из старого пожелтевшего кружева. На креслах в кабинете лежала турецкая большая шаль, готовая облечь её, когда приедут гости к завтраку и обеду. Теперь она собиралась ехать всем домом к обедне и в ожидании, когда все домашние сойдутся, прохаживалась медленно по зале, сложив руки крестом на груди, почти не замечая домашние суеты, как входили и выходили люди, чистя ковры, приготовляя лампы, отирая зеркала, снимая чехлы и смебели. Она подходила только одному, то к другому окну, задумчиво смотрела на дорогу, потом с другой стороны в сад, с третьей на дворы. Командовали всей прислугой и распоряжались Василиса и Яков, а Савелий управлялся сдворней. Мать Викентева разоделась в платье Кридо-Перле, с отделкой из темных кружев. Викентив прибегал уже, наряженный с восьми часов во фрак и белые перчатки, ждали только появления Марфеньки. И когда она появилась, радости и гордости Татьяны Марковны не было конца. Она сияла природной красотой, блеском здоровья, а в это утро еще лучами веселья, от всеобщего участия, от множества со всех сторон знаков внимания, не только от бабушки жениха его матери, но в каждом лице из дворни светилось непритворное дружество, ласка к ней и луч радости по случаю ее праздника. Бабушка уже успела побывать у нее в комнате, когда она только что встала с постели, проснувшись и поглядев вокруг себя, Марфенька ахнула от изумления и внезапной радости. Пока она спала, ей все стены ее двух комнаток, чьи-то руки, обвешали гирляндами из зелени и цветов. Она хотела надеть свою простенькую блузу, а на место ее, на кресле, подле кровати, нашла утреннее неглиже из киси и кружев с розовыми лентами. Не успела она ахнуть, как на двух других креслах увидела два прилесные платья, розовая и голубая на выбор, которая надеть. Сделала она и, вскочив с постели, надела новую блузу, не надев чулок, некогда было, подошла к зеркалу и остолбинела, весь туалет был установлен подарками. Она не знала, на что глядеть, что взять в руки. Бросится к платью, а там тянет к себе великолепный ящик розового дерева. Она открыла его, там был полный дамский НССР, почти весь туалет, хрустальные, оправленные в серебро флаконы, грибенки, щетки и множество мелочей. Она стала было рассматривать все вещи, но у ней дрожали руки. Она схватит один флакон, увидит другой, положит тот, возьмет третий, увидит грибенку, щетки в серебряной оправе и все с ее вензелем М. От будущей момо написано было, ах, сделала она, растерявшись и захлопывая крышку. Под леящикой лежала еще несколько футляров, футлярчиков, она не знала, за который взяться, что смотреть. Взглянув мельком в зеркало и откинув небрежно назад густую косу, падавшую ей на глаза и мешавшую рассматривать подарки, она кончила тем, что забрала все футляры с туалета и села с ними в постель. Она боялась открывать их, медлела, наконец открыла самый маленький. Там перстень, с одним только изумрудом. Ах, повторила она и надев перстень, вытянула руку и любовалась им издали. Открыла другой футляр побольше, там серьги. Она вделала их в уши и, сидя в постели, тянулась взглянуть на себя в зеркало. Потом открыла еще два футляра и нашла большие массивные браслеты в виде змеи кольцом с рубиновыми глазами, усейные по местам сверкающими алмазами и сейчас же надела их. Наконец открыла самый большой футляр. Ах, почти с ужасом, замирая сделала она, увидят целую реку, 21 бриллиант по числу ее лет. Там бумажка с словами. К этому ко всему, читала она, имею честь присывокупить, самый драгоценный подарок лучшего моего друга, самого себя. Берегите его, ваш ненаглядный Викентиф. Она засмеялась, потом поглядела кругом, поцеловала записку, покраснила до ушей и, спрыгнув с постели, спрятала ее в свой шкафчик, где у нее хранились лакомства. И опять подбежала к туалету посмотреть, нет ли чего-нибудь еще и нашла еще футлярчик. Это был подарок райского, часы с эмалевой доской, с ее шифром с цепочкой. Она взглянула на них большими глазами, потом окинула взглядом прочей подарки, поглянила по стенам, увешанным гирляндами и цветами и вдруг опустилась на стул, закрыла глаза руками и залилась целым дождем горячих слез. «О господи!» Схлеповая от счастья говорила она, «За что они меня так любят все? Я никому ничего хорошего не сделала и не сделаю никогда». Так застала ее бабушка, не одетую, не обутую, сперстнями на пальцев, в браслетах, в бриллиантовых серигах и обильных слезах. Она сначала испугалась, потом, узнав причину слез, обрадовалась и осыпала ее поцелуями. «Это бог тебя любит, дитя мое», говорила она, лаская ее, «За то, что ты сама всех любишь и всем, кто поглядит на тебя, становится тепло и хорошо на свете. Ну пусть бы Николай Андреевич, он жених, пусть мамал его», отвечала Марфенька, утирая слезы, «А брат Борис Павлович, что я ему? То же, что всем, одна радость глядеть на тебя, скромна, чиста, добра, бабушки послушна. Мот, из чего тратит на дорогие подарки, вот я уже ему дам», вскобка вставила она. «Он урод, а твой братец, только какой-то особенный урод». Точно угадал бабушка, мне давно хотелось синенькие часики, вот это киесэмалью. «А что же ты не спросишь, бабушка, от чего она ничего не подарила?» Марфенька зажала ей род поцелуем. «Бабушка, любите меня всегда, коли хотите, чтобы я была счастлива. Любовь, в любовью, а вот тебе мой всегдашний подарок», говорила она, крестя ее. «А вот и еще, чтоб ты этого моего креста и после меня не забывала». Она полезла в карман. «Бабушка, да ведь вы мне два платья подарили, а кто это зелень и цветов повесил? Все твой жених с полиной Карповной вчера прислали, от тебя таили. Сегодня Василиса с пошуткой убирали на заре. А платье твоё приданное будет и еще не два. Вот тебе», она вынула футлярчик, достала оттуда золотой крест с четырьмя крупными бриллиантами и надела ей на шею. Потом простой гладкий браслет с надписью «От бабушки внучки, год и число». Марфенька припала к руке бабушки и чуть было не расплакалось опять. «Все, что у бабушки есть, а у ней кое-что есть, все поровну разделю вам с верочкой. Одевайся же скорей». «Какая вы нынче красавица, бабушка! Братец правду говорит, Тит Нигоныч непременно влюбится в вас!» «Полна тебе, Балтуня», полусердита сказала бабушка. «Поди к верочке и узнай, что она, чтобы кобедня не опоздала с нами. Я бы сама зашла к ней и добоюсь подниматься на лестницу!» «Я сейчас, сейчас», сказала Марфенька, торопять одеваться. Конец первой главы пятой части. Иван Гончаров обрыв часть пятая, глава вторая. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. Вера через полчаса после своего обморока очнулась и поглядел вокруг. Ей освежил лицо холодный воздух из затворенного окна. Она привстала, озираясь кругом, потом поднялась, заперла окно, дошла, шатаясь до постели и скорее упала, нежели легла на нее и оставалась неподвижную, покрывшись брошенным туда ей и накану небольшим платком. Обессиленная, она впала в тяжкий сон. Истомленный организм анемел на время помимо ее сознания и воли. Коса у нее упала с головы и рассыпалась по подушке. Она была бледна и спала как мертвая. Часа через три, шум на дворе, людские голоса, стук, колес и благовест вывели ее из литергией. Она открыла глаза, посмотрела кругом, послушала шум, пришла на минуту в сознание, потом вдруг опять закрыл глаза и придалась снова или сну или муки. В это время кто-то легонько постучался к ней в комнату. Она не двигалась, потом сильнее постучались. Она услыхала и встала вдруг с постели, взглянула в зеркало и испугалась самой себя. Она быстро обвела косу около руки, свернула ее в кольцо, закрепила кое-как черной большой булавкой на голове и накинула на плечи платок. Мимоходом подняла сполу, назначенный для Марфеньки букет и положила на стол. Стук повторился вместе с легким царапанем у двери. Сейчас, сказала она и отворила дверь. Влетела Марфенька, сияя как радуга и красотой и нарядом и весельем. Она взглянула и вдруг остановилась. «Что с тобой, верочка?» спросила она. «Ты не здорово?» Веселье слетела с лица у ней, уступив место и спугу. «Да, не совсем. Слабо отвечала Вера. Ну, поздравляю тебя. Они поцеловались. Какая ты хорошенькая, нарядная!» Говорила Вера, стараясь улыбнуться. Но улыбка не являлась. Губами она сделала движение, а глаза не улыбались. Приветствию противоречил почти неподвижный взгляд, без лучей, как у мёртвой, которые не успели закрыть глаз. Вера, чувствуя, что не одолеет себя, поспешила взять букет и подала ей. «Какой роскошный букет!» сказала Марфенька, тая от восторга и нюхает цветы. «А что же это такое?» вдруг прибавила она, чувствуя под букетом в руке что-то твёрдое. Это был изящный портай букей, убранный жемчугом с её шифром. «Ах, Верочка, и ты, и ты! Что это? Как вы все меня любите?» говорила она, собираясь опять заплакать. «И я ведь вас всех люблю, как люблю, Господи! Да как же, и когда вы узнаете это, я не умею даже сказать!» Вера почти умелилась внутренне, но не могла ничего ответить ей, а только тяжело перевела дух и положила ей руку на плечо. «Я сяду!» сказала она. «Я дурно спала ночь!» «Бабушка зовёт кобедни!» «Не могу, душечка, скажи, что я не так здорово. Я не выйду сегодня. «Как? Ты совсем не придёшь туда?» страхи спросила Марфенька. «Да, я полежу. Я вчера простудилась, должно быть. Только ты скажи бабушке слегка. «Мы к тебе придём?» «Боже, сохрани, вы помешаете мне отдохнуть. Ну, так пришлём тебе сюда всего. Сколько мне подарков? Цветов? Конфект прислали? Я покажу тебе!» Марфенька рассказала всё, что и от кого получила. «Да, да, хорошо. Это очень мило. Покажи, я после приду.» Рассейно говорила Вера едва слушая её. «А это что? Ещё букет?» сказала вдруг Марфенька, увидя букет на полу. «Что это он на полу валяется?» Она подняла и подала вере букет из померанцевых цветов. Вера побледнела. «Кому это? Чей? Какая прелесть?» «Это тоже тебе!» едва выговорила Вера. Она взяла первую ленточку из комода, несколько булавок и кое-как едва шевеля пальцами приколола померанцевые цветы Марфеньке. Потом поцеловала её и села в изнеможении на диван. «Ты в самом деле не здорово. Посмотри, какая ты бледная!» Заметила серьёзно Марфенька. «Не сказать ли бабушки? Она за доктором пошлёт. Пошлём душечка за Иваном Богдановичем. Как это грустно в день моего рождения. Теперь мне целый день испорчен. «Ничего, ничего, пройдёт. Ни слова бабушки, ни пугай её. А теперь поди, оставь меня!» Шептала Вера. «Я отдохну!» Марфенька хотела поцеловать её и вдруг увидела, что у ней глаза полны слёз. Она заплакала сама. «Что ты?» Тихо спросила Вера, отирая украткой, как будто воруя свои слёзы из глаз. «Как же не плакать, когда ты плачешь, Верочка? Что с тобой, друг мой сестра? У тебя горе? Скажи мне! «Ничего, не гляди на меня. Это нервы. Только скажи бабушке осторожно, а то она встревожится. Я скажу, что голова болит, а про слёзы не упомяну, а то она в самом деле на целый день расстроится». Марфенька ушла. А Вера затворила за ней дверь и легла на диван. Конец второй главы пятой части. Иван Гончаров, обрыв, часть пятая, глава третья. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. Все ушли и уехали к обидне. Райский воротящий на рассвете домой, не узнавая сам себя в зеркале, чувствуя озноб, попросил у Марина стакан вина, выпил и бросился в постель. Ему было нелегче Веры. И он, изтомлённой усталостью, моральной и физической и долгими муками, отдался в сну, как будто бросился в горячке в объятия здорового друга, поручая себя его по печенью. Исун исполнил эту обязанность, унеся его далеко от Веры, от Малиновки, от обрыва и от вчерашней, разыгравшейся на его глазах драмы. Ему снилось всё другое, противоположное. Никаких волн поэзии не видал он, не било страсть пеной через край, а очутился он в Петербурге, дома, один, в своей брошенной мастерской и равнодушно глядел на начатые и не конченные работы. Потом приснилось ему, что он сидит с приятелями у Сэн Жоржа и с аппетитом ест и пьёт, рассказывает и слушает пошлый вздор, обыкновенно рассказываемый на холостых обедах, что ему от этого стало тяжело и скучно и во сне даже спать захотелось. И он спал, здоровым, прозаическим сном, до того, охватившим его, что когда он проснулся от трезвона в церквях, то первые две-три минуты был только под влиянием животного покоя, стеной ставшего между ним и вчерашним днём. Он забыл где он и может быть даже кто он такой. Природа взяла своё и этим крепким сном восстановило равновесие в силах. Никакой боли, пытки не чувствовал он, всё как в воду кануло. Он потянулся, даже посвистал беззаботно, чувствуя только, что ему от чего-то покойно, хорошо, что он давно уже не спал и не просыпался так здорово. Сознание ещё не воротилось к нему. Но следующие две-три минуты вдруг привели его в память, а вчерашним. Он сел на постели как будто не сам, а подняла его постороннее сила. Посидел минуты две неподвижно, открыв широкого глаза, будто не веря чему-то. Но когда уверился, то всплеснул руками над головой, упал опять на подушку и вдруг вскочил на ноги уже с другим лицом, какого не было у него даже вчера в самую страшную минуту. Другая мука, не вчерашняя, какой-то новый безбросился в него, и он так же торопливо, нервно и судорожно, как верно кануне, собираясь идти к обрыву, хватал одно за другим платье, разбросанное по стульям. Он позвонил Егора и едва с его помощью, кое-как оделся, надевая сюртук прежде жилета, забывая галстух. Он спросил, что делается дома и узнав, что все уехали к обедни, кроме веры, которая больна, оцепенел, изменился в лице и бросился вон из комнаты к старому дому. Он тихо постучался к вере, никто не отвечал. Подождав минуты две ответа, он тронул дверь, она была не заперта изнутри. Он осторожно отворил и вошел с ужасом на лице, тихим шагом, каким может входить человек с намерением совершить убийство. Он едва ступал на цыпочках, трясясь, бледный, боясь ежеминутно упасть от душевшего Его волнения. Вер лежал на диване лицом к спинке. С подушки падали почти до пола ее волосы, юбка ее серого платья небрежно весела, не закрывая ее ног, обутых в туфли. Она не оборачивалась, только сделала движение, чтобы оборотиться и посмотреть, кто вошел, но, по-видимому, не могла. Он подошел, стал на колени подлень ее и прыльнул губами к ее туфле. Она вдруг обернулась, взглянула на него мельком, лицо у ней подернулось горьким изумлением. Что это? Комедия или роман, Борис Павлович? Глухо сказала она, отворачиваясь с негодованием и прячем ногу стуфли под платье, которое, не глядя, торопливо оправил рукой. Нет, Вера, трагедия. Едва слышно выговорила ногашим голосом и сел на стул под льдивана. Она обернулась на этот тон его голоса, взглянула на него пристально, глаза у нее открылись широко с изумлением. Она увидела бледное лицо, какого никогда у него не видала и казалось, читала или угадывала смысл этого нового лица, нового райского. Она сбросила с себя платок, встала на ноги и подошла к нему, забыв в эту секунду всю свою бурю. Она видела в другом лице такое же смертельное страдание, какое жило в ней самой. «Брат, что с тобой? Ты несчастлив?» сказала она, положив ему руку на плечо, и в этих трех словах и в голосе ее отозвалось, кажется, все, что есть великого в сердце женщины — сострадание, самоотвержение, любовь. Он в умилении от этой ласки, от этого неожиданного теплого «ты» взглянул на нее с той же иступленной благодарностью, с какой она взглянула вчера на него, когда он, забывая себя, помогал ей сойти со обрыва. Она нечаянно заплатила ему великодушием за великодушие, как и у него вчера вырвался такой же луч одного из самых светлых свойств человеческой души. Его охватил трепет смешанных чувств, и тем сильнее заговорила мука отчаяния за свой поступок. Все растопилось у него в горячих слезах. Он положил лицо в ее руки и рыдал, как человек, все утративший, которому нечего больше терять. «Что я сделал? Оскорбил тебя, женщину, сестру» — вырвались у него вопли среди рыданий. «Это был не я, не человек. Зверь сделал преступление. Что это такое было?» — говорил он с ужасом, оглядываясь как будто теперь только пришел в себя. «Не мучайся и не мучай меня», — шептала она, кротко, ласково. «Пощади, я не вынесу. Ты видишь, в каком я положении?» Он старался не глядеть ей в глаза. А она опять прилегла на диван. «Какой удар нанес я тебе», — шептал он в ужасе. «Я даже прощения не прошу, оно невозможно. Ты видишь мою казнь, Вера? Удар твой сделал мне боль на одну минуту. Потом я поняла, что он не мог быть нанесен равнодушной рукой и поверила, что ты любишь меня. Тут только представилось мне, что ты вытеропил в эти недели вчера. Успокойся, ты не виноват, мы квиты. Не оправдывай преступления, Вера, нож, всё нож. Я ударил тебя ножом, ты разбудил меня. Я будто спала. Всех вас, тебя, папушку, сестру, весь дом, видела как во сне. Была зла, суха, забылась. Что мне теперь делать, Вера? Уехать, в каком положении я уеду? Дай мне вытерпеть казнь здесь. И хоть немного примириться с собой, со всем, что случилось. Полно, воображение рисует тебе какое-то преступление вместо ошибки. Вспомни, в каком положении ты сделал ее, в какой горячке? Она замолчала. У меня ничего нет, кроме дружбы к тебе. Сказала потом, протягивая ему руку. Я не осуждаю тебя и не могу. Я знаю теперь, как ошибаются. Она ей два говорила, очевидно делая над собой усилия, чтобы немного успокоить его. Он пожал протянутую руку и безотрадно вздохнул. Ты добра, как женщина, и судишь не умом, а сердцем эту ошибку. Нет, ты строк к себе. Другой щел бы себя вправе после всех этих глупых шуток над тобой. Ты их знаешь, эти записки. Пусть с доброй целью отрезвить тебя пошутить в ответ на твои шутки. Все же злость, смех, а ты и не шутил. Стало быть, мы им без нужды были только злые и ничего не поняли. Глупо, глупо, тебе было больнее, нежели мне вчера. Ах нет, я иногда сам смеялся и над собой, над вами, что вы ничего не понимаете и суетитесь. Особенно когда ты потребовала пальто, одеяло, деньги для изгнанника. Она сделала большие глаза и с удивлением глядела на него. Какие деньги? Какое пальто? Что за изгнанник? Я ничего не понимаю. У него лицо немного просветлело. Я и прежде подозревал, что это не твоя выдумка, а теперь вижу, что ты и не знала. Он коротко передал ей содержание двух писем, с просьбой прислать денег и платья. У ней побелели даже губы. Мы с Наташей писали к тебе попеременно одним почерком шутливые записки, стараясь подражать твоим. Вот и все, остальное сделало не я, я ничего не знала. Кончила она тихо, оборачиваясь лицом к стене. Водворилось молчание. Он задумчиво шагал взад и вперед по ковру. Она казалась отдыхала утомленной разговором. Я не прошу у тебя прощения за всю эту историю и ты не волнуйся. Сказала она, мы померимся с тобой. У меня только один упрек к тебе. Ты поторопился с своим букетом. Я шла оттуда. Хотела послать за тобой, чтобы тебе первому сказать всю историю и скупить хоть немного все, что ты вытерпил. Но ты поторопился. Вырвалось у него. Это удар ножа мне. Оставим все это. После, после. А теперь я потребую от тебя, как от друга и брата. Помощи, важные услуги, ты не откажешь? Вера. Он ничего не сказал больше, но взглянув на него, она видела, что может требовать всего. Я пока силы есть. Расскажу тебе всю историю этого года. Зачем? Я не хочу. Не могу, не должен знать. Не мешай мне. Я едва дышу, а время дорого. Я расскажу тебе все, а ты передай бабушке. У него глаза становились на ней с изумлением и в лицо хлынул из пук. Я сама не могу, язык не послушается. Я умру, не договорю. Бабушке. Зачем? Едва выговорил он от страха. Подумай, какие последствия, что будет с ней. Не лучше ли скрыть все? Я давно подумала, какие бы ни были последствия, их надо не скрыть, а перенести. Может быть, обе умрем, помешаемся, но я ее не обману. Она должна была знать давно, но я надеялась сказать ей другое и от того молчала. Какая казнь. Прибавила она тихо, опуская голову на подушку. Сказать, все, и вчерашний вечер. Спросил он тихо. Да, и имя. Она чуть заметно кивнула утвердительно головой и отвернулась. Она посадила его подле себя на диван и шепотом со становками рассказала историю своих сношений с марком. Кончив она закутилась в шаль и дрожа от озноба легла опять на диван, а он встал бледный. Оба молчали, каждый про себя переживая минуту ужаса, она, думая о бабушке, он о них обеих. Ему предстояло уже не в горячке страсти, не в припадке слепого мщения, а по неизбежному сознанию долго нанести еще удар ножа другой нежно любимой женщине. Да, это страшное поручение. В самом деле важная услуга, думал он. Когда сказать ей, спросил он тихо. Скорей, я замучаюсь пока она не узнает, а у меня еще много мук, и это не главное. Подумала про себя. Да мне спирт, там где-то. Прибавила она, указывая, где стоял туалет. А теперь поди, оставь меня, я устала. Сегодня говорить с бабушкой нельзя, гости. Бог знает, что с ней будет. Завтра. Сделала она. Даже вули я. Ты до завтра как-нибудь успокой бабушку, скажи ей что-нибудь, чтобы она ничего не подозревала, не присылала сюда никого. Он подал ей спирт, спросил не надо ли ей чего-нибудь, не послать ли девушку. Она не терпеливо покачала головой, отсылая его взглядом, потом закрыла глаза, чтобы ничего не видеть. Ей хотелось бы непроницаемой тьмы и непробудной тишины вокруг себя, чтобы глаз ее не касались лучи дня, чтобы не доходило до нее никакого звука. Она будто искала нового, небывалого состояния духа, немоты и дремоты ума, всех сил, чтобы окаменеть, стать растением, ничего не думать, не чувствовать, не сознавать. А он вышел от нее с новой, более страшной тяжестью, нежели с какой пришел. Она от части облегчила ему одно время и возложила другое, невыносимее. Конец третьей главы, пятой части.