 Иван Гончаров. Обыкновенная история. Часть вторая. Глова четвертая. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. «От чего это Александр не ходит к нам? Я его месяца три не видал!» Спросил однажды Петр Ивановичу, жены, воротясь, откуда-то домой. «Я уж потеряла надежду, когда-нибудь увидится с ним», отвечала она. «Да что с ним? Опять влюблён, что ли? Не знаю. Он здоров, здоров. Напиши, пожалуйста, к нему мне нужно поговорить с ним. У них опять перемены в службе, а он, я думаю, и не знает. Не понимаю, что за беспечность. Я уже десять раз писала звала. Он говорит, что некогда сам играет с какими-то чудаками в шашке или удит рыбу, падит и лучше сам, ты бы узнал, что с ним. Нет, не хочется. Послать человека. «Александр не пойдёт. Попробуем». Послали. Человек вскоре воротился. «Ну что, он дома?» — спросил Петр Иванович. «Домас, кланецы приказали. — Что он делает? — лежат на диване. — Как, об эту пору? — Они, слышь, всегда лежат. — Да что ж он, спит? — Никак нет. Я сам сначала думал, что почевают, да глазки-то у них открыты, на потолок и позволят смотреть. — Петр Иванович пожал плечами. — Он придёт сюда? — спросил он. — Никак нет. — Кланяйся говорит, доложи дяденьке, чтобы извинили, не так дескать здоров, и вам с ударами кладницы приказали. — Что ещё там с ним? — это удивительно право. Ведь уродиться же такой. Не вели откладывать кареты. — Нечего делать съезжу. — Но уж право в последний раз. И Петр Иванович застал Александра на диване. Он при входе дяди привстал и сел. — Ты не здоров? — спросил Петр Иванович. — Так, — отвечал Александра Зевая. — Что же ты делаешь? — Ничего. — И ты можешь пробыть без дела? — Могу. — Я слышал, Александр сегодня, что будто у вас Иванов выходит. — Да, выходит. — Кто же на его место? — Говорят, Иченко. — А ты что? — Я ничего. — Как ничего? — Отчего же не ты? — Не удостоивают. — Что ж делать? — Наверно не гожусь. — Помилуй, Александр, надо хлопотать. Ты бы съездил к директору? — Нет, — сказал Александр тряся головой. — Тебе по-видимому всё равно? — Всё равно. — Да ведь уж тебя в третий раз обходят. — Всё равно. Пусть вот посмотрим, что ты скажешь, когда твой бывший подчинённый станет приказывать тебе или когда войдёт, а тебе надо встать и поклониться. — Что ж, встану и поклонюсь. — А самолюбие? — У меня его нет. — Однако ж у тебя есть же какие-нибудь интересы в жизни? — Никаких. Были, да прошли. — Не может быть, одни интересы сменяются другими. — Отчего же тебя прошли, а у других не проходят? — Рано бы кажется, тебе ещё и тридцати лет нет, — Александр пожал плечами. — Петро Ивановичу уж и не хотелось продолжать этого разговора. Он называл всё это капризами, но он знал, что по возвращении домой ему не избежать вопросов жены и оттого не хотя продолжал. — Ты бы развлёгся чем-нибудь, посещал бы общество, — сказал он, — читал бы. — Не хочется, дядюшка. — Про тебя уже начинают поговоривать, что ты того. Это тронулся от любви. Делаешь, Бог знает, что водишься с какими-то чудаками. Я бы для одного этого пошёл. — Пусть их говорят, что хотят. — Послушай, Александр, шутки в сторону. Это всё мелочи. Можешь кланяться или не кланяться, посещать общество или нет — дело не в том. Но вспомни, что тебе, как и всякому, надо сделать какую-нибудь карьеру. Думаешь ли ты иногда об этом? — Как же не думаю. Я уж сделал. — Как так? — Я очертил себе круг действия и не хочу выходить из этой черты. Тут я хозяин. Вот моя карьера. — Это лень. — Может быть. — Ты не вправе. Лежать на боку, когда можешь делать что-нибудь, пока есть силы. Сделано ли твое дело? — Я делаю дело. — Никто не уприкнёт меня в праздности. — Утро я занят на службе. Отрудиться сверхтого — это роскошь, произвольная обязанность. — Зачем я буду хлопотать? — Все хлопочут, то есть чего-нибудь иной, потому что считает своим долгом делать. Сколько есть сил, другой есть денег, третий — из почёта. — Ты что за исключение? — Почёт, деньги, особенно деньги. — Зачем они? — Ведь я сыт, одет. На это станет. — И одет-то теперь плохо? — Заметил, дядя. — Да будто тебе только и надобно. — Только. — О роскошь умственных и душевных наслаждений, а искусство. — Начал было Пётр Иванович, подделываясь под тон Александра. — Ты можешь идти вперёд. Твое назначение выше. Долг твой призывает тебя к благородному труду, а стремление к высокому забыл? — Бог с ними, Бог с ними, — сказал с беспокойством Александр, и вы, дядюшка, начали дико говорить. Это прежде не водилось за вами, не для меня ли, напрасный труд. Я стремился выше, вы помните, что ж вышло? — Помню, как ты вдруг сразу в министр и захотела, потом в писателей. — А как увидал, что к высокому званию ведёт длинная и трудная дорога, а для писателей нужен талант — так и назад. Много вашей братьи приезжают сюда с высшими взглядами, а дело своего подносом не видят. — Как понадобится бумагу написать, смотришь и того. — Я не про тебя говорю, ты доказал, что можешь заниматься, а со временем и быть чем-нибудь. — Да скучно долго ждать. — Мы вдруг хотим, не удалось и нос повесили. — Да я стремиться выше не хочу, я хочу так остаться, как есть. — Разве я не вправе избрать себе занятия, ни жили оно моих способностей или нет, что нужды? — Если я делаю дело добросовестно, я исполняю свой долг. — Пусть упрекают меня в неспособности к высшему, меня нисколько не огорчило бы, если б это была и правда. — Сами же вы говорили, что есть поэзия в скромном уделе, а теперь упрекаете, что я избрал скормнейший. — Кто мне запретит сойти несколькими ступенями ниже и стать на той, которая мне нравится? — Я не хочу высшего назначения, слышите ли, не хочу. — Слышу, я не глух. — Только все это жалкие софизмы. — Нужды нет. — Вот я нашел себе место и буду сидеть на нем век. Нашел простых, незатеревых людей, нужды нет, что ограниченных умом. Играю с ними в шашки и ужу рыбу и прекрасно. Пусть я по вашему буду наказан за это, пусть лишусь наград, денег, почета, значения, всего, что так листит вам. — Я навсегда отказываюсь. — Ты, Александр, хочешь притвориться покойным и равнодушным ко всему, а в твоих словах так и кипит досада. — Ты и говоришь, как будто ни словами, слезами. — Много желче в тебе. — Ты не знаешь, на кого излить ее, потому что виноват только сам. — Пусть, — сказал Александр. — Что ж ты хочешь? — Человек должен же хотеть чего-нибудь. — Хочу, чтобы мне не мешали быть в моей темной сфере, не хлопотать ни о чем и быть покойным. — Да разве это жизнь? — А по-моему, та жизнь, которую вы живете не жизнь, стало быть я прав. — Тебе бы хотелось переделать жизнь по-своему. Я вображаю, хороша была бы. У тебя, я думаю, среди розовых кустов гуляли бы все попарно любовники, да друзья, Александр ничего не сказал. — Петр Иванович молча глядел на него. Он опять похудел, глаза впали, на щеках и лбу появились преждевременные складки. Дядей испугался. Душевным страданием он мало верил, но боялся, не кроется ли под этим унынием начало какого-нибудь физического недуга. — Пожалуй, думал он, мало и рехнется, а там поди, разделывайся с матерью. Тота заведется переписка. Того, гляди, еще прикатит суда. — Да ты, Александр, разочарованный, я вижу. Сказал он, как бы, думал он, повернуть его назад, к его любимым идеям. — Постойка, я прикинусь. — Послушай, Александр, — сказал он, — ты очень опустился, стряхнись себя эту апатию, — нехорошо. — И от чего? — Ты, может быть, принял слишком горячо к сердцу, что я иногда небрежно отзывался о любви, о дружбе. Ведь это я делал шутя, больше для того, чтобы умерить в тебе восторженность, которая в наш положительный век как-то неуместно, особенно здесь, в Петербурге, где все уравнено, как моды, так и страсти, и дела, и удовольствия, все взвешено, узнано, оценено, всему назначены границы. Зачем одному отступать наружно от этого общего порядка? Неужели же ты в самом деле думаешь, что я бесчувственный, что я не признаю любви? Любовь, чувство прекрасное, — нет ничего святея союза двух сердец, или дружба, например, — я внутренне убежден, что чувство должно быть постоянно, вечно, — Александр засмеялся. — Что ты, — спросил Петр Иванович, — дико, дико говорите, дядюшка, — не прикажете ли сигару? Закурим, — вы будете продолжать говорить, а я послушаю. — Да что с тобой? — Так, ничего, — вздумали поддеть меня, — а называли когда-то неглупым человеком, — хотите играть мной как мячиком — это обидно. — Не век же быть юношей, — к чему-нибудь допригодилась школа, которую я прошел. — Как вы пустилися раторствовать, — будто у меня нет глаз. — Вы только устроили фокус, — а я смотрел, — не за свое дело взялся, — подумал Петр Иванович, — к жене послать. — Приходи к нам, — сказал он, — жена очень хочет видеть тебя, — не могу, дядюшка. — Хорошо ли ты делаешь, что забываешь ее? — Может быть очень дурно, но ради бога извините меня и теперь не ждите. — Погодите еще несколько времени, — приду, — ну как хочешь, — сказал Петр Иванович, он махнул рукой и поехал домой. Он сказал жене, что отступается от Александра, что как он хочет так пусти делает, а он, Петр Иванович, сделал все, что мог и теперь умывает руки. Александр, бежав Юлии, бросился в вихрь шумных радостей, он твердил стихии известного нашего поэта. Пойдем туда, где дышит радость, где шумный вихрь забав шумит, где не живут, но тратят жизнь и младость. Среди веселых игр за радостным столом, на час упившись с счастьем ложным, я приучусь к мечтам ничтожным, с судьбой примерюсь вином. Я сердце усмирю заботы, я думам не велю летать, не без, на тихое сияние я не велю глазам своим взирать и прочее. Явилась семья друзей, и с ними неизбежная чаша. Друзья созерцали лики своей в пенистой влаге, потом в локированных сапогах. Прочь, горе, восклицали они, ликуя, прочь заботы, и стратим, уничтожим, и спепелим, выпьем жизни, молодость, ура! Стаканы и бутылки с треском летели на пол. На некоторое время свободы, шумные сборища, безпечная жизнь, заставили его забыть Юлию и Тоску. Но все одно до одно, обеды у ресторатеров, те же лица смутными глазами, ежедневно все тот же глупый и пьяный бред собеседников, и вдобавок к этому еще постоянно расстроенный желудок. Нет, это не по нему. Слабый организм тела и душа Александра, настроенная на грустный и легический тон, не вынесли этих забав. Он бежал в веселых игр за радостным столом и очутился один в своей комнате, наединясь с собой с забытыми книгами. Но книга вываливалась из рук, перо не слушалось вдохновения. Шиллер, Герта, Байрон являли ему мрачную сторону человечества, светлый он не замечал, ему было не до нее. А как счастлив бывал он в этой комнате некогда. Он был не один, около него присутствовал тогда прекрасный призрак и осенял его днем за заботливым трудом, ночью бодрствовал над его изголовьем. Там жили с ним тогда мечты, будущее было одето туманом, но не тяжелым, предвещающим не насти, а утренним, скрывающим светлую зарю. Затем туманом таилось что-то, вероятно, счастье. А теперь не только его комната, для него опустел целый мир и в нем самом холод, тоска. Вглядываясь в жизнь, вопрошая сердце голову, он с ужасом видел, что ни там, ни сям, ни осталось ни одной мечты, ни одной розовой надежды. Все уже было на зади. Туман рассеялся, перед ним разослалась как степь голая действительность. Боже, какое необозримое пространство, какой скучный, безотрадный вид. Прошлое погибло, будущее уничтожено, счастье нет, все химеро, а живи. Чего он хотел и сам не знал, а как многого не хотел. Голова его была как будто в тумане, он не спал, но был, казалось, взабытьи. Тяжелые мысли, бесконечные вереницы, тянули из голове. Он думал, что могло увлечь его. Пленительных надежд, безпечности нет. Он знал все, что впереди. Почет стремление по пути частей. Да что ему в них? Стоит ли для каких-нибудь 20-30 лет биться, как рыба облет? И греет ли это сердце? Отрадна ли душе, когда тебе несколько человек поклонятся низко, а сами подумают, может быть, черт бы тебя взял? Любовь? Да, вот еще. Он знает ее наизусть, да и потерял уже способность любить. А услужливая память, как насмех, напоминала ему наденьку, но неневинную простодушную наденьку этого она никогда не напоминала, а непременно наденькую изменницу со всей обстановкой, с деревьями, с дорожкой, с цветами, и среди всего этого змеенок, с знакомой ему улыбкой, с краской неги, и стыда, и все для другого, не для него, он со стоном хватался за сердце. Тружба, подумал он, другая глупость, все изведано, нового ничего нет, старое не повторится, а живи. Он никому и ничему не верил, не забывался в наслаждении, вкушал его, как человек без аппетита вкушает лакомое блюдо, холодно, зная, что за этим наступит скука, что наполнить душевной пустоты ничем нельзя. В верице чувству оно обманет и только взволнует душу и прибавит еще несколько ран к прежним. Глядя на людей, связанных любовью, не помнищих себя от восторга, он улыбался иронически и думал. Погодите, опомнитесь. После первых радостей начнется ревность, сцены примирения, слезы. Живучи вместе надо идите друг другу смертельно, а расстанетесь вдвое заплачете. Сойдетесь опять еще хуже, сумасшедшие, беспрерывно, ссорятся, дуются друг на друга, ревнуют, потом мирятся на минуту, чтоб сильней поссориться. Это у них любовь, преданность. А все вместе с пеной на устах, иногда со слезами, отчаяния на глазах, упрямо называют счастьем. А дружба ваша, брось как кость, так что твои собаки. Желать он боялся, зная, что часто в момент достижения желаемого судьба вырвет из рук счастья и предложит совсем другое, чего вовсе не хочешь. Так, дрянь какую-нибудь, а если наконец и даст желаемое, то прежде измучит и стомит, унизит в собственных глазах и потом бросит, как бросают подачку собаки, заставив ее прежде проползти до лакомого куска, смотреть на него, держать на носу, завалять в пыли, стоять на задних лапах и тогда пиль. Его пугал и периодический прилив счастья и несчастья в жизни. Радостей он не предвидел, а горе все непременно впереди, его не избежишь, все подвержены общему закону, всем, как казалось ему, отпущено ровное доле и счастье и несчастье. Счастье для него кончилось, и какое счастье? Фантасмогория, обман. Только горе реально, а оно впереди. Там и болезни, и старость, и разные утраты. Может быть еще нужда? Все эти удары рока, как говорит деревенская тетра, стерегут его, а от рады какие? Высокое поэтическое назначение изменило, на него наваливают тяжкую ношу и называют это долгом. Остаются жалкие благо, деньги, комфорт, чины. Бог с ними! О, как грустно разделять жизнь, понять, какова она и не понять, зачем она? Так хандрил он и не видел исхода из омота этих сомнений. Опыты только по напрасну измяли его, а здоровье не подбавили в жизнь, не очистили воздуха в ней и не дали света. Он не знал, что делать. Ворочился сбоку на Бог на диване, стал перебирать в уме знакомых и пуще затосковал. Один служит отлично, пользуется почетом, известностью, как хороший администратор. Другой обзавелся семьей и предпочитает тихую жизнь всем суетным благам мира, никому не завидуя ничего не желая. Третий? Да что? Все, все как-то пристроились, основались и идут по своему ясному и угаданному пути. Один я только, да что же я такое? Тут он стал допытываться у самого себя. Мог ли бы он быть администратором, каким-нибудь командиром Аскадрона? Мог ли бы довольствоваться семейную жизнью и увидел, что ни то, ни другое, ни третье не удовлетворило бы его. Какой-то бессенок все шевелился в нем, все шептал ему, что это мелко для него, что ему бы летать выше, а где и как он не мог решить. В авторстве он ошибся. Что же делать, что начать? Спрашивал он себя и не знал, что отвечать. А досада так и грызла его. Ну, хоть пожалуй администратором или эскадронным командиром. Да нет, время ушло, надо начинать с азбуки. Отчаяние выдавило у него слезы из глаз, слезы досады, зависти, недоброжелательства ко всем, самые мучительные слезы. Он горько каялся, что не послушал матери и бежал из глуши. Маменька сердцем чуила отдаленное горе, думал он, там эти беспокойные порывы спали бы непробудным сном, там не было бы бурного бражения этой сложной жизни. Между тем и там посетили бы меня все человеческие чувства и страсти, и самолюбие, и гордость, и частолюбие. Все в малом размере коснулось бы сердце в тесной границах нашего уезда, и все бы удовлетворилось. Первый в уезде? Да, все условно. Божественная искра небесного огня, который, более или менее, горит во всех нас, сверкнуло бы там незаметно во мне и скоро потухло бы в праздной жизни, или зажглась бы в привязанности к жене и детям. Существование не было бы отравлено, я прошел бы гордо свое назначение. Путь жизни был бы тих, казался бы ты понятен мне, жизнь была бы по силам, я бы вынес борьбу с ней, а любовь она цвела бы пышным цветом и наполнила бы всю жизнь мою. Софья полюбила бы меня в тишине, я не терял бы веры, ни во что рвал бы одни розы, не зная шипов, не испытывая даже ревности за недостатком соперничества. Зачем же так сильно и слепо влекло меня вдаль в туман на неровную и неизвестную борьбу с судьбой? А как прекрасно понимал я тогда и жизни людей, так понимал бы их еще и теперь, ничего не понимая. Я ждал тогда от жизни так много, и не рассмотрев ее пристально, ждал бы там от нее чего-нибудь еще и до сих пор. Сколько сокровищ открыл я в душе своей, куда они делись? Я пустил их в размен по свету, я отдал искренность сердца, первую заветную страсть и что получил? Горькое разочарование! Узнал, что все обман, все непрочно, что нельзя надеяться ни на себя, ни на других, и стал бояться и других и себя. Я не мог среди этого анализа признать мелочи жизни и быть ими доволен, как дядюшка и многие другие, и вот теперь! Теперь он желал только одного непрошедшего спокойствия с на души. Он охлаждался более и более к жизни, на все смотрел сонными глазами. В толпе людской, в шуме собраний, он находил скуку, бежал от них, а скука за ним. Он удивлялся, как могут люди веселиться, беспрестанно заниматься, чем-нибудь увлекаться каждый день новыми интересами. Ему странно казалось, как это все не ходят сонные, и вместо того, чтобы болтать о погоде, не говорят о тоске и взаимных страданиях, а если и говорят, так о тоске в ногах, или в другом месте о ревматизме или геморрое. Одно тело наводит на них заботу, а души и в помине нет. Пустые, ничтожные люди, животные, думал он, а иногда таки впадал в глубокое раздумье. Их так много, этих ничтожных людей, говорил он себе с некоторым беспокойством, а я один, неужели все они пусты, не правы, а я? Тут ему казалось, что чуть ли не он один виноват, и он делался от этого еще несчастнее. Со старыми знакомыми он перестал видеться. Приближение нового лица обдавало его холодом. После разговора с дядей он еще глубже утонул в апатическом сне. Душа его погрузилась в совершенную дремоту. Он предался какому-то истуканному равнодушию. Жил праздно, упрямо удалялся от всего, что только напоминало образованный мир. Как бы не прожить, лишь бы прожить, говорил он. Всякий волен понимать жизнь как хочет, а там, как умрешь, он искал беседы людей с желчным, озлобленным умом, с ожесточенным сердцем и отводил душу, слушая злые насмешки над судьбой. Или проводил время с людьми неравными ему ни по уму, ни по воспитанию, всего чаще со стариком Костяковым, с которым заезжал и хотел познакомить Петра Ивановича. Костяков жил на песках и ходил по своей улице в локированном картузе, в халате, подпаясавшись носовым платком. У него жила кухарка, с которой он играл по вечерам в своей козыре. Если случался пожар, он являлся первый и уходил последний. Проходя мимо церкви, в которой отпевали покойника, он продирался сквозь толпу, взглянуть мертвому в лицо и потом шел провожать его на кладбище. Вообще он был страстный любитель всяких церемоний и веселых и печальных. Любил также присутствовать при разных экстроординарных происшествиях, как-то драках, несчастных смертных случаях, провалых потолков и тому подобное. И читал с особенным ослаждением, исчисления подобных случаев в газетах. Читал он, кроме этого, еще медицинские книги. Для того, говорил он, чтоб знать, что в человеке есть. Зимой Александр играл с ним в шашки, а летом за городом удил рыбу. Старик разговаривал о том, о семь, когда шли к полю, он говорил о хлебе, о посеве, по берегу, о рыбе, о судоходстве, по улице, делал замечания о домах, о постройке, о материалах и доходах, о отвлеченности никаких. На жизнь смотрел как на хорошую вещь, когда есть деньги и наоборот. Такой человек был не опасен Александру и душевных волнений пробудить не мог. Александр также усердно старался умертвить в себе духовное начало, как отшельники стараются об умершвлении плоти. На службе он был молчалив, при встрече с знакомыми отделывался двумя тремя словами и, отговаривая с недосугом, бежал прочь. Зато своим приятелем Костяковым он виделся каждый день. То старик сидит у него целый день, то зазовет к себе аду его на щи. Уж он выучил Александра делать настойку, варить селянку и рубцы. Они отправляются вместе куда-нибудь в окрестную деревню, в поле. У Костякова везде было много знакомых. С мужиками он рассуждал о их житие бытия, с бабами шутил и точно был был огур, как рекомендовал его заезжалов. Александр предоставлял ему полную волю говорить, а сам большую частью молчал. Он уже чувствовал, что идеи покинутого мира посещали его реже, управляясь в голове медлення и не находя в окружающем ни отражения, ни сопротивления, не сходили на язык и умирали не плодясь. В душе было дико и пусто, как в заглохшем саду. Ему оставалось уж немного до состояния совершенной о деревенелости. Еще несколько месяцев и прощай. Но вот что случилось. Однажды Александр с Костяковым удили рыбу. Костяков, вархалуки, в кожаной фуражке, подрузив на берегу несколько удочек разной величины и донных с поплавками, с бубенчиками и с колокольчиками, курил и с коротенькой трубки, а сам наблюдал, не смеем игнуть за всей этой батарей удочек, в том числе и за удочкой Адуева, потому что Александр стоял прислонять к дереву и смотрел в другую сторону. Долго так стояли они молча. Вдруг Шопотом сказал Костяков. Адуев посмотрел на воду и опять отвернулся. «Нет, это так показалось вам от Зыби», сказал он. «Смотрите, смотрите», закричал Костяков. «Клюет ей, богу клюет! Ай-ай, тащите, тащите, держите!» В самом деле поплавок нырнул в воду, леса проворно побежала за ним же, за лесой поползла и палка с куста. Александр ухватился на палку, потом за лесу. «Тише и полигоньку не так! Что вы это?» Кричал Костяков, проворно перехватывая лесу. «Патюшки, тяжесть какая! Не дергайте! Водите, водите, а то оборвет! Вот так, направо, налево, сюда, к берегу! Отходите дальше, теперь тащите! Тащите только не вдруг, вот так, вот так!» На поверхности воды показалась огромная щука. Она быстро свелась кольцом, сверкнув серебристой чешуёй, хлестнула хвостом направо, налево и обдала их обоих брызгами. Костяков побледнел. «Какая щука-то!» Закричал он, почти с испугом и распростёрся над водой. Падал, спытыкался о своей удочке и ловил обеими руками вертевшуюся над водой щуку. «Ну, на берег, на берег, туда, дальше! Там уж наша будет как не вертись! Видишь, как скользит словно бесс! Ах, какая! Ах!» Кто-то повторил сзади. Александр обернулся. В двух шагах от них стоял старик. Под руку с ним хорошенькая девушка, высокого роста, с открытой головой и с зонтиком в руках. Бровью не слегка нахмурились. Она немного нагнулась вперед и с сильным частьем следила глазами за каждым движением Костякова. Она даже не заметила Александра. Адуева смутила это неожиданное явление. Он выпустил из рук палку, щука бухнулась в воду, грациозно винула хвостом и умчалась вглубь, увлекая за собой лесу. Всё это сделалось в одном гновении. «Александр Фёдор, что вы это?!» Как бешеный закричал Костяков и начал хватать лесу. Дорнул её и вытащил только конец, но без крючка и без щуки. Он, весь бледный, обратился к Александру, показывая ему конец леса и с яростью посмотрел на него с минуту молча, потом плюну. «Никогда не пойду с вами рыбу ловить, будь я анафема», промолвил он и отошёл к своим удочкам. В это время девушка заметила, что Александр смотрит на неё, и отступила назад. Старик, по-видимому её отец, поклонился Адуеву. Адуев у Грюма отвечал на поклон, бросил удочку и сел в шагах 10 оттуда, на скамью под деревом. «И тут покоя нет», думал он. «Вот какой-то Эдиб с антигоной! Опять женщина, никуда не уйдёшь! Боже мой, какая их пропасть везде! Эх, вы, рыболовый!» Говорил между тем Костяков, поправляя свои удочки и поглядывая по временам злобно на Александра. «Куда вам рыбу ловить? Ловили бы вы мышей, сидя там у себя на диване. А то рыбу ловить! Где уж ловить? Коли из рук ушла. Чуть во рту не было, только что не жареное. Диво ещё, как у вас старелки не уходит!» «А есть клёв?» спросил старик. «Да, вот видите!» отвечал Костяков. «Вон у меня на шести удочка, хоть бы поганый ершишко» насмех клюнул. «А там об эту пору дивибенадонную, а то с поплавком вон, что привалило. Щука, фунтов в десять, да и тут прозевали. Вот, говорят, на ловца зверь бежит. Как не так? Сорвись-ка у меня, так я бы её в воде достал, а тут щука мавзубы лезет, а мы спим. Ещё рыболовы называются. Какие это рыболовы? Этоки или рыболовы бывают? Нет, настоящий ты, рыболов, хоть из пушки рядом поли не смегнёт, а то это рыболовы. Куда вам рыбу ловить?» Девушка между тем успела разглядеть, что Александр был совсем другого рода человек, и костюму Александра был не такой, как Костякова, Италия, и лета, и манеры, да и всё. Она быстро заметила в нём признаки воспитания, на лице прошла мысль, от неё не ускользнул даже и оттенок грусти. «Ну, что же он убежал?» Подумала она. «Странно, кажется, я не такая, чтобы бегать от меня». Она гордо выпрямилась, опустила ресницы, потом подняла их и неблагосклонно взглянула на Александра. Ей уж было досадно. Она увлекла отца, и величава прошла мимо Адуева. Старик опять рассланился с Александром, но дочь не удостоивал его даже взгляда. «Пусть узнает он, что им вовсе не занимаются», думала она, поглядывая краткой, смотрит ли Адуев. Александр, хотя и не взглянул на неё, однако невольно принял позу поживописнее. «Кого?» «Он и не смотрит», думала девушка. «Какая дерзость!» Костяков на другой же день повлёк Александра опять на рыбную ловлю, и таким образом по собственному заклятию стал анафемой. Два дня ничто не нарушало их уединения. Александр сначала оглядывался, будто с боязнью, но не видя никого, успокоился опять. Во второй день он вытащил огромного окуня. Костяков в половину помирился с ним. «Ну всё, это не щука», говорил он со вздохом. «Было счастье в руках, да не умели пользоваться, дважды этого не случится. А у меня опять ничего, на шесть удочек ничего». «А вы позвоните в колокольчике-то», сказал какой-то крестьянин, остановившийся мимоходом посмотреть на успех ловли. «Может, рыба на благовесто и того пойдёт?», Костяков злобно посмотрел на него. «Молчи ты необразованный человек», сказал он. «Мужик!» Мужик пошёл прочь. «Дубина!» кричал вслед ему Костяков. «Скот, так скоты есть! Шутил бы своим братом Анафемея такая! Скот, говорю тебе, мужик!» Божь сохранить, раздразнить охотников минуту неудачи. На третий день, когда они молча удили, устремив неподвижный взор на воду, сзади послышался шорох. Александр обернулся и сдрогнул, как будто его укусил комар, не более не менее. Старик и девушка были тут. Адуев, косясь на них едва отвечал на поклон старика, но, кажется, он ожидал этого посещения. Обыкновенно он ходил на рыбную ловлю очень небрежной одетой, а тут надел новое пальто и кокетливо повязал на шею голубую косыночку, волосы расправил, даже кажется, немного позавил и стал походить от леческого рыбака. Выждав столько времени, сколько требовало приличия, он ушел и сел под дерево. «Селепасет тут пермиссю?» Подумал антигонов, спыхнув от гнева. «Извините,» сказал Эдип Адуеву. «Мы, может быть, помешали вам? Нет», отвечал Адуев. «Я устал». «Есть ли Клев?» спросил старик Костякова. «Какой Клев, когда под руку говорят?» отвечал тот Эдита. «Вот тут прошел какой-то лешей, болтнул под руку и хоть бы клюнуло с тех пор. А вы видно, близко в этих местах изволите жить?» спросил он у Эдипа. «Вон наша дача с балконом», отвечал тот. «Дорого изволите платить?» «Пятьсот рублей за лето». «Дача, кажется, хорошая, хозяйственная и на дворе строение много. Тысяч тридцать чай встал о хозяину?» «Такс». «А эта дочка ваша?» «Дочь». «Такс, славная барышня, гулять изволите?» «Да, гуляем, на даче жить надо гулять». «Точно, точно, как не гулять, время стоит хорошее, не то, что на той неделе, какая была погода, ай-ай-ай, не приведи Бог, чай озим и досталось, Бог даст поправиться». «Дай Бог». «Так у вас нынче удовица?» «У меня ничего, а вот у них так вот изволите посмотреть». Он показал окуня. «Доложу вам», продолжал он. «Это редкость, как они счастливы. Жаль, что думают не об этом, а то бы с их счастьем мы никогда с пустыми руками не уходили. Упустить это кую щуку». Он вздохнул. Антигона начала живее вслушиваться, но костяков замолчал. Появление старика с дочерью стало повторяться чаще и чаще. И Адуев удостоил их внимание. Он иногда тоже перемолвит слово два со стариком, а с дочерью все ничего. Есть сначала было досадно, потом обидно, наконец стало грустно. А поговори с ней Адуев или даже обрати на нее обыкновенное внимание, она бы забыла о нем. А теперь совсем другое. Сердце людское только кажется и живет его речьями, не будь их, и его, как будто нет груди. Антигона обдумала было какое-то ужасное планмщение, но потом мало-помалу оставило его. Однажды, когда старик с дочерью подошел к нашим приятелям, Александр погодя немного, положил удочку на куст, а сам по обыкновению сел на свое место и машинально смотрел то на отца, то на дочь. Они стояли к нему боком. В отце он не открыл ничего особенного белая блуза, банковые панталоны и низенькая шляпа с большими полями подбитыми зеленым плюшем. Но зато дочь как грациозно оперлась она на руку старика. Ветер по временам отвивал то локон от ее лица, как будто нарочно, чтобы показать Александру прекрасный профиль и белую шею, то приподнимал шелковую мантилью и выказывал стройную талию, то заигрывал с платьем и открывал маленькую ножку. Она задумчиво смотрела на воду. Александр долго не мог отвести глаз от нее и почувствовал, что по телу его пробежала лихорадочная дрожь. Он отвернулся от соблазной и стал прутом срывать головки с цветов. «А, знаю я, что это такое», думал он. «Дай волю, оно бы и пошло! Вот и любовь готова! Глупо! Дядюшка прав! Но одно животное чувство меня не увлечет! Нет, я до этого не унижусь! Можно мне опудить?» Робка спросила девушка у Костякова. «Можно, сударыня, чего не можно?» Отвечал тот, подавая ей удочку Адуева. «Ну вот, вам и товарищ!» Сказал отец Костякову и, оставя дочь, пошел бродить вдоль берега. «Смотри, Жализа, налови рыбу к ужину!» Повел он. Несколько минут длилось молчание. «От чего это ваш товарищ такой угрюмый?» спросила Лиза тихо у Костякова. «Третий раз местом обошли, сударыня! Что?» спросила она, сдвинул слегка брови. «В третий раз мол, места не дают!» Она покачала головой. «Нет, не может быть!» подумала она. «Не то! Вы мне не верите, сударыня? Будь я анафема! И щук-то, помните, опустил всё от этого?» «Не то, не то!» подумала она уже с уверенностью. «Я знаю, от чего он опустил щуку!» «Ах, ах!» закричала она вдруг. «Посмотрите, шевелится, шевелится!» она дернула и ничего не поймала. «Сорвалась!» сказал Костяков, глядя на удочку. «Вишь, как червяката схватила! Большой окунь должен быть! Вы не умеете, сударыня! Не дали ему клюнуть хорошенько!» «Да разве тут надо уметь?» «Как и во всем!» сказал Александр машинально. Она вспыхнула и с живостью обернулась, уронив в свою очередь удочку в воду, но Александр смотрел уже в другую сторону. «Как же достичь этого, чтобы уметь?» сказала она с лёгким трепетом в голосе. «Чаще упражняться?» отвечал Александр. «А, вот что!» думала она, замирая от удовольствия. «То есть чаще приходить сюда? Понимаю. Хорошо, я буду приходить, но я помочь у вас, господин дикарь, за все ваши дерзости!» Так, кокетство перевело ей ответ Александра. А он в тот день больше ничего и не сказал. «Она подумает, пожалуй, Бог знает, что?» говорил он сам себе. «Станет же манится, кокетничать? Это глупо!» В тот день посещения старикой девушки повторялись ежедневно. Иногда Лиза приходила без старика с нянькой. Она приносила с собой работу, книги и садилась под дерево, показывая вид совершенно равнодушия к присутствию Александра. Она думала тем, затронуть его самолюбие и, как она говорила, помучить. Она на вслух разговаривала с нянькой о доме, о хозяйстве, чтобы показать, что она даже не знала. А он иногда и точно не видал ее, увидев же, сухо кланился и ни слова. Видя, что этот обыкновенный маневр ей не удался, она переменила план атаки и раза-два заговаривалась с ним сама, иногда брала у него удочку. Александр мало-помалу стал с ней разговорчивее, но был очень осторожен и не допускал никакой искренности. Расчет ли то был ни что не извлечило, как он говорил, только он был довольно холоден с ней и в разговоре. Однажды старик велел принести на берег самовар, Лиза разливала чай, Александру прямо отказался от чаю, сказав, что он не пьет его по вечерам. Все эти чаи ведут за собой сближение, знакомство, не хочу, подумал он. Что, до вчера четыре стакана выпили, сказал Костяков, и я на воздухе не пью, поспешно прибавил Александр. Напрасно, сказал Костяков, чай словнейший, цветочный поди рублев пятнадцать. Пожалуй-то,-ка еще сударня, да хорошо бы рамку принесли и ром. Старик зазывал Александр к себе, но он отказался на отрез. Лиза, услышав отказ, надула губки. Она стала добиваться от него в темности. Как нехитро наводила она разговор на этот предмет, Александр еще хитрее отделывался. Эта таинственность только раздражала любопытство, а может быть и другое чувство Лизы. На лице ее до тех пор ясном как летнее небо появилась облачка беспокойства задумчивости. Она часто устремляла на Александр грустный взгляд, со вздохом отводила глаза и потупляла в землю, а сама кажется думала как бы несчастливый, может быть обманутый, как бы я умела сделать вас счастливым, как бы берегла вас, как бы любила, я бы защитила вас от самой судьбы, я бы и прочее. Так думает большая часть женщин и большая часть обманывает тех, кто верит этому пению Сирин. Александр будто ничего не замечал, он говорил с ней, как бы говорил с приятелем, с дядей никакого оттенка той нежности, которая невольно вкрадывается в дружбу мужчины и женщины, и делает это отношение непохожими на дружбу. Оттого и говорят, что между мужчиной и женщиной нет и не может быть дружбы, что называемое дружбы между ними есть ничто иное, как или начало, или остатки любви, или наконец сама любовь. Но глядя на обращение Адуева с Лизой, можно было поверить, что такая дружба существует. Однажды только он отчасти открыл или хотел открыть ей образ своих мыслей. Он взял со скамьи, принесенную ей книгу и развернул. То был Чайль Горольд во французском переводе. Александр покачал головой, вздохнул и молча положил книгу на место. «Вам не нравится Байрон? Вы против Байрона?» сказала она. «Байрон, такой великий поэт и не нравится вам? Я ничего не говорю, а вы уж напали на меня», отвечал он. «Отчего же вы покачали головой? Так, мне жаль, что эта книга попалась вам в руки. Кого же жаль книги или меня?» Александр молчал. «Отчего же мне не читать Байрона?» спросила она. «По двум причинам», сказал Александр помолчав. Он положил свою руку на ее руку для большего убеждения или потому что у ней была беленькая и мягкая ручка и начал говорить тихо, мерно, поводя глазами, то по локонам лизы, то по шее, то по талии. По мере этих переходов возвышался постепенно и голос его». «Во-первых, потому», говорил он, «что вы читаете Байрона по-французски и, следовательно, для вас потеряна красота и могущество языка поэта? Посмотрите, какой здесь бледный, бесцветный, жалкий язык! Это прах великого поэта! Идеи его, как будто, были в воде. Во-вторых, потому бы я не советовал вам читать Байрона, что он, может быть, пробудит в душе ваши такие струны, которые бы век молчали без того. Тут он крепко и выразительно сжал ее руку, как будто хотел придать тем вес своим словам. Зачем вам читать Байрона? Продолжал он. Может быть, жизнь ваша протечет тихо, как этот ручей. Видите, как он мал, мелок. Он не отразит, целого неба в себе, не туч. На берегах его нет ни скал, ни пропастей. Он бежит и грива. Чуть-чуть лишь легкая зы прибит его поверхность. Отражает он только зелень берегов, клочок неба, да маленькие облака. Так, вероятно, протекла бы и жизнь ваша. А вы напрашивайтесь на напрасные волнения, на бурей. Хотите взглянуть на жизнь и людей сквозь мрачное стекло. Оставьте, глядите на все с улыбкой, не смотрите вдаль, живите день за днем, не разбирайте темных сторон в жизни и людях. А то, а то что? Ничего, сказал Александр, будто опомнившись. Нет, скажите мне, вы верно испытали что-нибудь? Где моя гудочка? Позвольте, мне пора. Он казался встревоженным, что высказался так неосторожно. Нет, еще слово, говорила Лиза. Ведь поэт должен пробуждать сочувствие к себе. Байрон – великий поэт, от чего же вы не хотите, чтобы я сочувствовала ему? Разве я так глупа, ничтожно, что не пойму? Она обиделась. Не то совсем. Сочувствуйте тому, что свойственно вашему женскому сердцу ищите того, что подладь ему, иначе может случиться страшный разлад и в голове и в сердце. Тут он покачал головой, намекая на то, сам жертва этого разлада. Один покажет вам, говорил он, цветок и заставит наслаждаться его запахом и красотой, а другой укажет только ядовитый сок в его чашечке. Тогда для вас пропадут и красота, и благоухание. Он заставит вас сожалеть о том, зачем там этот сок, и вы забудете, что есть и благоухание. Есть разница между этими обоими людьми и между сочувствием к ним. Не ищите же яду, не добирайтесь до начала всего, что делается с нами и около нас. Не ищите ненужной опытности, не она ведет к счастью. Он замолчал. Она доверчива и задумчиво слушала его. Говорите, говорите, сказала она с детской покорностью, я готова слушать вас целые дни, повиноваться вам во всем. Мне, сказал Александр холодно, помилуйте. Какое я имею право располагать вашей королей? Извините, что я позволил себе сделать замечание. Читайте что угодно. Чайлд Гороль, очень хорошая книга. Байрон, великий поэт? Нет, не притворяйтесь, не говорите так. Скажите, что мне читать? Он с педантическую важностью предложил, было ей несколько исторических книг, путешествий, но она сказала, что это ей и в пансионе надоела. Тогда он указал ей Вальтер Скотта, Купера, несколько французских и английских писателей и писательниц, из русских двух или трех авторов, стараясь при этом, будто нечаяно обнаружить свой литературный вкус и такт. Потом между ними уже не было подобного разговора. Александр, все хотел бежать прочь. Что мне женщины? Говорил он, любить я не могу, я отжил для них. Ладно, ладно, возражал на это костяков. Вот женитесь, как увидите, я сам бывала только бы играть с молодыми девками да бабами, а как пришла пара к венцу, условно кол в голову вбили, так кто-то и пихал жениться. И Александр не бежал, в нем зашевелились все прежние мечты. Сердце стало биться усиленным тактом, в глазах его мерещались то талия, то ножка, то локон Лизы и жизнь опять немного просветлела. Дня три уж не костяков звал его, а он сам тащил костякова на рыбную ловлю. Опять опять прежнее, говорил Александр, но я тверд, и между тем торопливо шел на речку. Лиза всякий раз с нетерпением поджидала прихода приятелей. Костякову каждый вечер готовилась чашка душистого чая с Ромом, и, может быть, Лиза отчасти обязана была тем, что они не пропускали ни одного вечера. Если они опаздывали Лиза, с отцом шла им навстречу. Когда ненасная погода удерживала приятелей дома, на другой день упреком и им и погоде не было конца. Александр думал, думал и решился на время прекратить свои прогулки, Бог знает с какой целью, он и сам не знал этого, и не ходил ловить рыбу целую неделю. И костяков не ходил, наконец пошли. Еще за версту, до того места, где они ловили, встретили они Лизу с нянькой. Она вскрикнула, завидя их, потом вдруг смешалась, покраснела, а Дуев холодно поклонился, костяков пустился болтать. «Вот и мы», сказал он. «Вы не ждали? Хе-хе-хе! Вижу, что не ждали, и самовара нет. Давненько, судары, недавненько не видались. Есть ли клев? Я все прывался, да вот Александр Федорович не мог уговорить, сиди дома, или не отбеж, все лежит». Она супреком взглянула на Адуева. «Что это значит?» спросила она. «Что, вы не были целую неделю?» «Да, кажется, с неделю не был». «Отчего же? Так, не хотелось». «Не хотелось?» сказала она с изумлением. «Да, а что?» она молчала, но кажется, думала «Да разве вам может не хотеться идти сюда? Я хотела послать папеньку в город к вам», сказала она. «Да не знала, где вы живете?» «В город, ко мне? Зачем?» «Прекрасный вопрос», сказала она обиженным тоном. «Зачем? Проведать не случилось ли с вами чего-нибудь? Здоровливый? Да что же вам? Что мне? Боже! Что Боже? Как что? Да ведь, у меня наши книги есть!» она смешалась. «Неделю не быть!» прибавила она. «Разве я непременно должен бывать здесь каждый день?» «Непременно? Зачем? Зачем?» она печально глядела на него и твердила. «Зачем? Зачем?» он взглянул на нее. «Что это? Слезы, смятения, и радость, и упреки? Она бледна, немного похудела, глаза покраснели. Вот что!» «Уже?» подумал Александр. «Я не ожидал так скоро!» Потом он громко засмеялся. «Зачем?» говорите вы. «Послушайте!» продолжала она. У ней в глазах блеснула какая-то решимость. Она по-видимому готовилась сказать что-то важное, но в ту минуту подходил к ним ее отец. «До завтра!» сказала она. «Завтра мне надо с вами поговорить. Сегодня я не могу. Сердце моё слишком полно. «До завтра вы придёте? Да, слышите, вы не забудете нас. Не покинете!» И побежала недождавшаяся ответа. Отец поглядел пристально на нее, потом наадуево и покачал головой. Александр молча смотрел ей вслед. Он будто и жалел, и досадовал на себя, что незаметно довел ее до этого положения. Кровь бросилась ему не к сердцу, а в голову. «Она любит меня!» думал Александр, «Боже мой, какая скука! Как это нелепо! Теперь нельзя и приехать сюда, а в этом месте рыба славно клюет. Досадно!» А между тем внутренне он кажется почему-то был не недоволен этим. Стал весел и болтал по минутно с Костяковым. Услужливое воображение как нарочно рисовало ему портрет Лизы во весь рост, с роскошными плечами, с койной талей, незабылой ножку. В нем зашевелилась странное ощущение, опять по телу пробежала дрожь, но не добралась до души и замерла. Он разобрал это ощущение от источника до самого конца. «Животное!» Бормотал он про себя. «Так вот какая мысль бродит у тебя в уме! А?» Обнаженные плечи, бюст, ножка воспользоваться доверчивостью, опытностью, обмануть. Ну хорошо, обмануть, а там что? Та же скука, да еще может быть угрызение с совести, а из чего? Нет, нет. Не допущу себя, не доведу ее. О, я тверд! Чувствую в себе довольно частоты души, благородства, сердца. Я не поду в опрах и не увлеку ее. Лиза ждала его целый день с трепетом удовольствия, у нее сжалось. Она орабела, самонезная от чего, стала грустна и почти не желала прихода Александра. Когда же урочный час настал, а Александра не было, нетерпение ее превратилось в томительную тоску. С последним лучом солнца исчезла всякая надежда. Она заплакала. На другой день опять ожила, опять с утра была весела, а к вечеру сердце стало пущеныть и замирать об этом и надеждой. Опять не пришли. На третий, на четвертый день тоже. А надежда все влекла ее на берег. Чуть вдали покажется лодка, и инверикнут по берегу две человеческие тени. Она затрепещит и из не может под временем радостного ожидания. Но когда увидит, что в лодке не они, что тени не их, она опустит уныло голову на грудь, отчаяния сильнее душу. Через минуту опять коварная надежда шепчет ей утешительный предлог промедления, и сердце опять забьется ожиданием. А Александр медлил, как будто нарочно. Наконец, когда она полубольная, с безнадежностью в душе, сидела однажды на своем месте под деревом, вдруг послышался ей шорох. Она обернулась и задражала от радостного испуга. Перед ней, сложа руки крестом, стоял Александр. Она с радостными слезами протянул ему руки и долго не могла прийти в себя. Он взял ее за руку и жадно также с волнением вглядывался ей в лицо. «Вы похудели?» сказал он тихо. «Вы страдаете?» Она вздрогнула. «Как вы долго не были?» Промолвила она. «А вы ждали меня? Я?» с живостью отвечала она. «О, если бы вы знали!» Она ответ к крепким пожатям его руки. «А я пришел проститься с вами!» сказал он и остановился, наблюдая, что будет с ней. Она с испугом и недоверчивостью взглянула на него. «Неправда!» сказала она. «Правда!» отвечала он. «Послушайте!» вдруг заговорила она, робко оглядываясь во все стороны. «Не уезжайте, ради Бога, не уезжайте! Я вам скажу тайну. Здесь нас увид папенька из окошек. Пойдемте к нам в сад, в беседку. Она будет в поле, я вас проведу.» Они пошли. Александр не сводил глаз с ее плеч, стройной талией и чувствовал лихорадышную друж. «Что за важность?» думал он, идучи за ней, что я пойду. Ведь я так только взгляну, как у них там, в беседке. Отец звал же меня, ведь я мог бы идти прямо и открыто, но я далек от соблазна ей Богу далек и докажу это. Вот нарочно пришел сказать, что я не еду, хотя и не еду никуда. Нет, демон, меня не соблазнишь. Но тут, кажется, как будто крылова бесенок, явившийся из-за печки за творнику, шепнул и ему. А зачем ты пришел сказать это? В этом не было надобности. Ты бы не явился и недели через две был бы забыт. Но Александру казалось, что он поступает благородно, являясь на подвиг самоотвержения, бороться с соблазным лицом к лицу. Первым трофеем его победы над собой был поцелуй похищенный им у Лизы. Потом он обнял ее за талию, сказал, что никуда не едет, что выдумывал это, чтобы испытать ее, узнать, есть ли в ней чувство к нему. Наконец, к довершению победы, он обещал на другой день явиться в этот же час в беседку. Идучи домой, он рассуждал о своем поступке, и его обдавало то холодом, то жаром. Он замирал от ужаса и не верил самому себе. Наконец решился не быть завтра и явился ранее назначенного часа. Это было в августе месяце. Уж смиркалось. Александр обещал быть в девять часов, а пришел в восемь, один, без удочки. Он, как вор, пробирался к беседке, то бы излево оглядывался, то бежал опрометью. Но кто-то опередил он. Тот, тоже торопливо запыхавшись, вбежал в беседку и сел на диван в темном углу. Александра как будто стерегли ей. Он тихо отворил дверь, в сильном волнении, на цыпочках, подошел к дивану, и тихо взял за руку отца Лизы. Александр вздрогнул, отскочил, хотел бежать, но старик поймал его за фолду и посадил насильно подле себя на диван. Как вы, батюшка, зашли сюда? спросил он. Я за рыбой. Бормотал Александр едва шевеля губами. Зубы у него стучали один на другой. Старик был вовсе не страшен, но Александр, как и всякий вор пойманный на деле, дрожал как в лихорадке. За рыбой повторил старик насмешливо. Знаете ли, что это значит ловить рыбу в мутной воде? Давно я замечаю за вами, и вот узнал на конец. А Лизу свою знаю успелен. Она добра и доверчива, а вы, вы опасный плут. Александр хотел встать, но старик удержал его за руку. Да, батюшка, не погневайтесь. Вы прикинулись несчастным, притворны избегали Лизы, завлекли ее, уверились. Да и хотели воспользоваться. Хорошее ли это дело? Как вас назвать? Клянусь честью я не предвидел последствий, сказал Александр голосом глубок в убеждение. Я не хотел? Старик молчал несколько минут. А может быть и то, сказал он. Может быть, вы не полюбви, а так, от праздности избивали с толку бедную девочку, не зная сами, что из этого будет. Удастся хорошо, не удастся нужды нет. В Петербурге много и таких молодцов. Знаете, как поступают с такими фантами. Александр сидел потупя взоры. У него не доставало духу оправдываться. А сначала я думал лучше об вас. Да ошибся, крепко ошибся. Видишь, ведь каким тихоньким прикинулся, слава Богу, что спохватился вовремя. Слушайте, терять времени некогда. Глупая девчонка того и гляди явятся на свидание. Я вчера подкараулил вас. Не нужно, чтобы она видела нас вместе. Вы уйдете и, разумеется, не воротитесь никогда. Она подумает, что вы обманули ее и это послужит ей уроком. Только смотрите, чтобы вас здесь никогда не было. Найдите другое место для рыбной ловли, а не то я провожу вас не ласково. Счастье ваше, что Лиза еще может прямо глядеть мне в глаза. Я целый день наблюдал за нею, иначе вы не этой дорогой вышли бы отсюда. Прощайте. Александр что-то хотел сказать, но старик отворил дверь и почти вытолкал его. Александр вышел, в каком положении пусть судит читатель, если только ему несовестно будет на минуту поставить себя на его место. У моего героя брызнули даже слезы из глаз, слезы стыда, бешенство на самого себя, отчаяние. Зачем я живу? громко сказал он отвратительная, убийственная жизнь. А я я... нет. Если у меня не достала твердости устоять против обольщения, то достанет духу прекратить это бесполезное, позорное существование. Он скорыми шагами подошел к речке. Она была черна. По волнам перебегали какие-то длинные, фантастические, уродливые тени. Берег, где стоял Александр, был мелок. Я сказал, что я не могу тут и умереть нельзя. Сказал он презрительно и пошел на мост, бывший оттуда в ста шагах. Александр облокотился на пиилы посредине моста и стал вглядываться в воду. Он мысленно прощался с жизнью, посылая вздохи к матери, благословлял тетку, даже простил наденьку. Слезы умеления текли у него по щекам. Он закрыл лицо руками. Неизвестно, что бы он сделал, как вдруг мост заколебался у него под ногами. Он оглянулся. Боже мой, он на краю пропасти. Перед ним зияет могила. Половина моста отделилась и отплывает прочь. Проходит барки еще минута и прощай. Он собрал все силы и сделал отчаянный прыжок на ту сторону. Там он остановился, перевел дух и схватился за сердце. Что, барин, испужался? Отпустил его сторож. Чего, братец? Чуть было в середину не попал? Отвечал дрожащим голосом Александр. Боже, храни, долгай до греха! Промолвил сторож, зевая. В за прошлом лете один барочник и так упал. Александр пошел домой, придерживаясь рукой за сердце. Он по временам оглядывался на реку, на разведенный мост и, вздрагивая, тотчас же начался и ускорял шаги. Между тем Лиза какетливо одевалась, не брала с собой ни отца, ни няньки и каждый вечер просиживала до поздней ночи под деревом. Настали темные вечера, она все ждала, но о приятелях ни слуху, ни духу. Пришла осень. Желтые листья падали с деревьев и усеяли берега. Зелень поленяла, река приняла свинцовый цвет, было постоянно сера, дул холодный ветер с мелким дождем. Берега и реки опустили, не слышно было ни веселых песен, ни смеху, ни звонки голосов по берегам, лодки и барки перестали сновать взаты вперед. Ни одно насекомое не прожужит в траве, ни одна птичка не защебетчат на дереве, только галки и вороны криком наводили уныние на душу и рыба перестала кливать. А Лиза все ждала. Ей непременно нужно было поговорить с Александром, открыть ему тайну. Она все сидела на скамье, под деревом, в кацавейке. Она похудела. Глаза у ней немного впали, щеки были подвязаны платком, так застал ее однажды отец. Пойдем, полно тут сидеть, сказал он, морщасть и дрожжа от холода. Посмотри, у тебя руки посинели, ты азиабла! Лиза, слышишь ли, пойдем. Куда? Домой, мы сегодня переезжаем в город. Зачем? спросила она с удивлением. Как зачем? Осень на дворе, мы одни только остались на даче. Боже мой, сказала она. Здесь и зимой будет хорошо, останетесь. Вот, что еще вздумало. Полно, полно, пойдем. Погодите, сказала она, умоляющим голосом. Еще воротятся красные дни, суший, отвечал отец, стрепляя ее по щеке и указывая на то место, где уделили приятели. Они не воротятся. Не воротятся. Повторила она вопросительно печальным голосом, потом подала отцу руку и тихо, склонив голову, пошла домой, оглядываясь по временам назад. А Адуев с Костяковым давно уже уделили где-то в противоположной стороне от этого места. Конец четвертой главы второй части. Иван Гончаров Обыкновенная история, часть вторая, глава пятая. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. Мало-помалу Александр успел забыть Элизу и неприятную сцену с ее отцом. Он опять стал покоен, даже весел, часто хохотал плоским шутком Костякова. Его смешил взгляд этого человека на жизнь, они строили даже уехать куда-нибудь подальше, выстроить на берегу реки, где много рыбы хижину и прожить там остаток дней. Душа Александра опять стала утопать в тине скудных понятий и материального быта. Но судьба не дремала и ему не удавалось утонуть совсем в этой тине. Осенью он получил от тетки записку с убедительнейшую просьбу проводить ее в концерт, приехал какой-то артист европейская знаменитость. Как в концерт, говорил Александр в сильной тревоге, в концерт опять в эту толпу в самый блеск мишуры, лжи, притворства, нет, не поеду. Поди, и чай еще 5 рублей встает, заметил бывший тут Костяков. Белет стоит 15 рублей, сказал Александр, но я охотно выдал 50, чтобы не ехать. 15? Костяков сплеснув руками. Вот, мошенники, анафемы, ездят сюда надувать, насобирать деньги, дармоеды проклятые. Не ездите, Александр Федорович, плюньте. Добро бы вещь какая-нибудь взял бы домой, на стол поставил и съел, а то послушал только да и на плате 15 рублей. За 15 рублей можно же ребенка купить. Иногда за то, чтобы провести с удовольствием вечер платят и дороже, заметил Александр. Провести вечер с удовольствием. Да знаете что, пойдемте в баню, славно проведем. Я всякий раз как соскучусь, иду туда и люба. Пойдешь часов 6, а выйдешь в 12, и погреешься, и тело почешишь, а иногда и знакомство приятное сведешь. Придет духовное лицо, либо купец, либо офицер, заведут речь о торговле, что ли, или о представлении света, и не вышел бы. А всего пожести гривен с человека, не знают, где вечер провести. Но Александр поехал, он со вздохом вытащил давно ненадеванный прошлогодний фраг, натянул белые перчатки. Перчатки 5 рублей, и того 20? Считал костяков, присутствовавший при туалете Адуева. 20 рублей, так вот в один вечер кинули. Послушайте, Агадива. Александр отвык одеваться порядочно. Утром он ходил на службу в покойном Вецмундире, вечером в старом Сёртуке, или в пальто. Ему было неловко во фраке, там теснило, тут чего-то не доставало, шея было слишком жарко в атласном платке. Тетка встретила его приветливо с чувством благодарности за то, что он решился для нее покинуть свое затворничество, но не слово, а его образе жизни и занятиях. Отыскав в зале места для Лезовета Александровны, Адуев прислонился к колонне, под сенью какого-то плечистого меломана и начал скучать. Он тихонько зевнул в руку, но не успел закрыть рта, как раздались оглушительные рукоплескания, приветствовавшие артиста. Александр и не взглянул на него. Заиграли интрадукцию. Через несколько минут оркестер стал стихать. К последним его звукам прицепились чуть слышно другие, сначала резвые и гриевые, как будто напоминавшие игры детства. Слышались точно детские голоса, шумные, веселые. Потом звуки стали плавнее и мужественнее. Они казалось, выражали юношескую беспечность, отвагу, избыток жизни и сил. Потом полились медленнее, тише, как будто звали нежное излияние любви за душевный разговор и ослабевая мало-помалу слились в страстный шопот и незаметно смолкли. Никто не смел пошевелиться. Масса людей замерла в безмолвии. Наконец вырвалось у всех единодушное «Ах!» и шопотом пронеслось по зале. Толпа было зашевелилось, но вдруг звуки снова проснулись, полились к решенду, потолкам, потом раздробились на тысячу каскадов и запрыгали тесня и подавляя друг друга. Они гремели, будто упреками ревности кипели бешенством страсти, ухо не успевало ловить их, и вдруг прервались, как точно у инструмента не стало более ни сил ни голоса. Из-под смычка стал вырываться то глухой, отрывистый стон, то слышались плачащие, умаляющие звуки и все окончилось болезненным, продолжительным вздохом. Сердце надрывалось, звуки как будто пели об обманутой любви и безнадежной тоске. Все страдания, вся скорбь души человеческой слышались в них. Александр трепетал. Он поднял голову и поглядел сквозь слезы через плечо соседа. Худощавый немец, согнувшись над своим инструментом, стоял перед толпой и могущественно повелевал ею. Он кончил и равнодушно отер платком руки и лоб. В зале раздался рев и страшные рукоплескания. И вдруг этот артист согнулся в свой черед перед толпой и начал униженно кланяться и благодарить. И он поклоняется ей. Думал Александр, глядя с робостью на эту тысячеглавую гидру. Он, стоящий так высоко перед ней, артист поднял смычок и все мгновенно смолкло. Заколебавшаяся толпа слилась опять в одно неподвижное тело. Потекли другие звуки. Величавые, торжественные. От этих звуков спина слушателя выпрямлялась, голова поднималась, нос вздергивался выше, они пробуждали в сердце гордость, рождали мечты о славе. Рестор начал глухо вторить, как будто отдаленный гул толпы, как народная молва. Александр побледнел и поник головой. Эти звуки, как нарочно, внятно рассказывали ему прошедшая, всю жизнь его горькою и обманутую. «Посмотри, какая мина у этого!» сказал кто-то, указывая на Александра. «Я не понимаю, как можно так обнаружиться. Я по гони не слыхал. Да у меня и мне шевельнулась.» Александр проклинал и приглашение тетки и артиста, а более всего судьбу, что она не дает ему забыться. «И к чему? С какой целью?» думал он. «Чего она добивается от меня? К чему напоминать мне моё бессилье, бесполезность прошедшего, которого не воротишь?» Проводив тетку до дому, он хотел было ехать к себе, но она удержала его за руку. «Не зайдёте?» спросила она с упрёком. «Нет. От чего же?» Теперь уже поздно, когда-нибудь в другой раз. «И это вы мне отказываете? Вам более, нежели кому-нибудь?» «Почему же?» — долго говорить, прощайте. Полчаса Александр, слышите? Не более. Если откажете, значит, вы никогда ни на волос не имели ко мне дружбы. Она просила с таким чувством так убедительно, что у Александра не стала духу отказаться, и он пошёл за ней, склонив голову. Пётр Иванович был у себя в кабинете. «Неужели я заслужил от вас одно пренебрежение, Александр?» спросила Лизавета Александровна, усадив его у Камина. «Вы ошибаетесь, это не пренебрежение?» отвечал он. «Что же это значит? Как это назвать? Сколько раз я писала к вам звала к себе? Вы не шли? Наконец перестали отвечать на записки. Это не пренебрежение. Что же? Так?» Александр и вздохнул. «Прощайте, мотант. Постойте, что я вам сделала? Что с вами, Александр? От чего вы такие? От чего равнодушны ко всему? Никуда не ходите. Живёте в обществе не по вас. Да так, мотант, этот образ жизни мне нравится. Так покойно жить. Хорошо. Это по мне. По вас? Вы находите пищу для ума и сердце в такой жизни с такими людьми?» Александр кибнул головой. «Вы притворяетесь, Александр. Вы чем-нибудь сильно огорчены и молчите. Прежде бывало вы находили, кому поверить ваше горе. Вы знали, что всегда найдёте утешение или, по крайней мере, сочувствие. А теперь разве у вас никого уж нет?» Никого. «Вы никому не верите?» Никому. «Разве вы не вспоминаете иногда о вашей матушке? А её любви к вам? Ласках? Неужели вам не приходило в голову, что может быть кто-нибудь здесь любит вас? Если не так, как она, то, по крайней мере, как сестра или ещё больше, как друг?» Прощайте, мотант. Сказал он. «Прощайте, Александр. Я вас не удерживаю более», отвечала тётка. У ней навернулись слёзы. Александр было взял шляпу, но потом положил и поглядел на Лизовето Александровну. «Нет, не могу бежать от вас. Не достаёт сил!» Сказал он. «Что вы делаете со мной? Вы опять прежним Александром хоть на одну минуту? Расскажите, поверьте мне всё!» «Да, я не могу молчать перед вами. Вам выскажу всё, что у меня на душе», сказал он. «Вы спрашиваете, от чего я прячусь от людей? От чего я ко всему равнодушен? От чего не вижусь даже с вами? От чего? Знаете же, что жизнь давно опротивила мне, и я избрал себе такой быт, где она меньше заметна. Я ничего не хочу, не ищу, кроме покоя, с надушей. Я изведал всю пустоту и всю ничтожность жизни и глубоко презираю её. Кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей. Деятельность, хлопоты, заботы, развлечения, всё надоело мне. Я ничего не хочу добиваться и искать. У меня нет цели, потому что к чему повлечёшься, достигнешь и увидишь, что всё призрак. Радости для меня миноваль, я к ним охладел. В образованном мире с людьми я сильнее чувствую невыгоды жизни, а у себя один вдалеке от толпы я одеревенел. Случись, что хочет в этом сне, я не замечаю ни людей, ни себя. Я ничего не делаю и не вижу, ни чужих, ни своих поступков и покоен. Мне всё равно счастье не может быть, а не счастье не поймёт меня. Это ужасно, Александр, сказала тётка. В эти лета такое охлаждение ко всему. Чему вы удивляетесь, мотант? Отделитесь на минуту от тесного горизонта, в котором вы заключены, посмотрите на жизнь, на мир. Что это такое? Что вчера велика, сегодня ничтожна? Чего хотел вчера не хочешь сегодня, вчерашний друг сегодня враг? Или хлопотать из чего-нибудь, любить, привязываться, ссориться, мириться, словом жить? Не лучше ли спать и умом и сердцем? Я сплю, оттого и не хожу никуда и к вам особенно. Я уснул было совсем, а вы будете и ум и сердце и толкаете их опять в омут. Если хотите видеть меня весёлым, здоровым, может быть живым, даже пожалуй по понятиям дядюшки счастливым, оставьте меня там, где я теперь. Дайте успокоиться этим волнением, пусть мечты улягутся, пусть ума цепенеет совсем, сердце окаменеет, глаза отвыкнут от слёз, губы от улыбки и тогда через год, через два, я приду к вам совсем готовой на всякое испытание. Тогда не пробудите, как не старайтесь, а теперь он сделал отчаянный жест. Смотрите, Александр живоперебил и тётка, вы в одну минуту сменились у вас слёзы на глазах. Вы ещё всё те же? Не притворяйтесь же, не удерживайте чувства, дайте ему волю зачем? Я не буду лучше от этого, я буду только сильнее мучиться. Нынешний вечер уничтожил меня в собственных глазах. Я ясно понял, что не имею права никого винить в своей таске, я сам погубил свою жизнь. Я мечтал о славе, Бог знает с чего, и всё к своим делам я испортил своё скромное назначение и теперь не поправлю прошлого поздно. Я бежал толпы, призирал её, а этот немец, с своей глубокой сильной душой, с поэтической натурой, не отрекается от мира и не бежит от толпы, он гордится её рокоплесканиями. Он понимает, что он едва заметное кольцо в бесконечной цепи человечества, он тоже ем у знакомы страдания, слышали как он рассказал в звуках всю жизнь, и радости, и горечью, и счастье, и скорбь души, она понятна ему. Как стал я сегодня вдруг мелок, ничтожен в собственных глазах с своей таской, с страданиями. Он пробудил во мне горькое сознание, что я горд и бессилен. А зачем вы вызвали меня? Прощайте, пустите меня. Чем же я виноват, Александр? Неужели я могла пробудить в вас горькое чувство? Я? Вот тот и беда, ваше ангельское доброе лицо, мотант, кроткие речи, дружеское пожать и руки, всё это смущает и трогает меня. Мне хочется плакать, хочется опять жить, томиться. А зачем? Как зачем? Останьтесь всегда с нами, и если меня хоть немного достойной у вашей дружбы, стало быть, вы найдете утешение, и в другой не одна я такая, вас оценят. Да, вы думаете, это всегда будет утешать меня? Вы думаете, я поверю этому минутному умелению? Вы точно женщина в благороднейшем смысле слова, Вы созданы на радость, на счастье мужчины, да можно ли надеяться на это счастье? Конечно, что сегодня, завтра судьба не обернет вверхдном этой счастливой жизни, вот вопрос. Можно ли верить чему-нибудь и кому-нибудь даже себе? Не лучше ли жить без всяких надежд и волнений, не ожидая ничего, не искать радостей, и стало быть не оплакивать потерь? От судьбы Вы нигде не уйдете, Александр, и там, где Вы теперь, она всё будет преследовать вас. Да, только там судьбе не над чем забавляться, больше забавляюсь, я над нею. Смотришь, что рыба сорвётся с удочки, когда уж протянул к ней руку, то дождь пойдёт, когда собрался загород, или погода хороша, до самому не хочется. Ну и смешно, у Лизавита Александровны не доставала более возражений. Вы женитесь, будете любить, сказала она нерешительно. Женюсь, вот ещё. Неужели Вы думаете, что я верю в своё счастье женщине, если б даже и полюбил её, чего тоже быть не может? Или неужели Вы думаете, что я взялся бы сделать женщину счастливой? Нет, я знаю, что мы обманем друг друга, и оба обманемся. Дядяшка Пётр Иванович и опыт научили меня. Пётр Иванович, да, он много виноват, сказала Лизавета Александровна со вздохом. Но Вы имели право не слушать его, и были бы счастливы в супружестве. Да, в деревне, конечно. А теперь нет, мотант, супружество нет для меня. Я теперь не могу притвориться, когда разлюблю и перестану быть счастлив. Не могу также не увидеть, когда жена притворится. Будем оба хитрить, как хитрите, например, Вы, дядюшка. Мы с изумлением и с испугом спросила Лизавета Александровна. Да, Вы, скажите-ка, так ли Вы счастливы, как мечтали некогда? Не так, как мечтала, но счастлива иначе, нежели мечтала разумнее, может быть больше? Не все ли это равно? С замешательством отвечала Лизавета Александровна. И Вы тоже разумнее, ах, мотант, не Вы бы говорили, так дядюшкой и отзывается. Знаю я это счастье по его методе. Разумнее так, но больше ли? Ведь у Его все счастье, несчастье нет. Бог с ним. Нет, моя жизнь исчерфана, я устал, утомился жить. Оба замолчали. Александр поглядывал на шляпу, тетка придумывала, чем бы еще остановить его. А талант? Вдруг, сказала она с живостью. Э, мотант, охота Вам смеяться надо мной. Вы забыли русскую пословицу, лежачего не бьют. У меня таланта решительно нет. У меня есть чувство, была горячая голова, мечты я принял за творчество и творил. Недавно еще я нашел кое-что из старых грехов, прочел, и самому смешно остало. Дядюшка прав, что принудил меня сжечь все, что было. Ах, если б я мог воротить прошедшее. Не так я распорядился им. Не разочаровывайтесь до конца, сказала она. Всякому нас послан тяжкий крест. Кому это крест? Спросил Петр Иванович, входя в комнату. Здравствуй, Александр. Тебе, что ли? Петр Иванович сгорбился и шел, едва передвигая ноги. Только не такой, как ты думаешь, сказала Лизавета Александровна. Я говорю о тяжком кресте, который несет Александр, что он там еще несет. Спросил Петр Иванович, опускаясь с величайшей осторожностью в кресло. Ох, какая боль, что это за наказание? Лизавета Александровна помогла ему сесть, подложила под спину подушку, под ноги подвинула скамеечку. Что с вами, дядюшка? Спросил Александр. Видишь, тяжкий крест несу. Ох, поясница! А вот, крест-то крест, дослужился таки до него. Ох, боже мой! Вольно же тебе так много сидеть, ты знаешь, здешний климат, сказала Лизавета Александровна. Доктор велел больше ходить, так нет. Утро пишет, а вечером в карты играет. Что ж, я стану разине рот по улицам ходить, да время терять. Вот и наказан. Этого здесь не минуешь, если хочешь заниматься делом. У кого не болит поясница. Это почти вроде знака отличия у всякого делового человека. Ох, не разогнешь спины. Ну, что ты, Александр, делаешь? Все то же, что прежде. Ааа, ну так у тебя поясница не заболит. Это удивительно право. Что ж ты удивляешься, не ты ли сам отчасти виноват, что он стал такой? Сказал Лизавета Александровна. Я? Вот это мне нравится. Я приучил его ничего не делать. Точно, дядюшка, вам нечему удивляться, сказал Александр. Вы много помогли обстоятельствам сделать из меня то, что я теперь. Но я вас не виню. Я сам виноват, что не умел или, лучше сказать, не мог воспользоваться вашими уроками, как следует, потому что не был приготовлен к ним. Вы, может быть, отчасти виноваты тем, что поняли мою натуру с первого раза, и, несмотря на то, хотели переработать ее. Вы, как человек опытный, должны были видеть, что это невозможно. Вы возбудили во мне борьбу двухразных взглядов на жизнь что ж вышло? Все превратилось во мне в сомнение в какой-то хаос. Ох, поясниться! Станал Петр Иванович. Хаос? Ну вот из хаоса я и хотел сделать что-нибудь. Да, а что сделали? Представили мне жизнь в самой безобразной ноготе, и в какие лета, когда я должен был понимать ее только с светлой стороны. То есть, я старался представить тебе жизнь, как она есть, чтобы ты не забирал себе в голову чего нет. Я помню, каким ты молодцом приехал из деревни. Надо ж было предостеречь тебя, что здесь таким быть нельзя. Я предостерег тебя. Может быть, от многих ошибок и глупости, если не я, ты бы их еще не столько наделал. Может быть. Но вы только выпустили одно из виду, дядюшка. Счастье. Вы забыли, что человек счастлив с заблуждениями, мечтами и надеждами. Действительность несчастливит. Какую ты дичь несешь? Это мнение привез ты прямо с азиатской границы. В Европе давно перестали верить этому. Мечты, игрушки, обман. Все это годится для женщины-детей. А мужчине надо знать дело, как она есть. По-твоему, это хуже, нежели обманываться. Да, дядюшка, что не говорите о счастье сотка на изолюзе, надежд, доверчивости к людям, уверенности в самом себе, потом из любви, дружбы. А вы твердили мне, что любовь вздор, пустое чувство, что легко и даже лучше прожить без него. Что любить страстно, невеликое достоинство, что этим не перещегаляешь животное. Да ты вспомни, как ты хотел любить. Сочинял плохие стихи и говорил диким языком, так что до смерти надоел этой твоей груне, что ли. Этим ли привязывают женщину? Чем же? Суха спросила Лизавета Александровна мужа. Ох, как кулит поясницу! Простанал Петр Иванович. Потом вытвердили, продолжала Александр, что привязанности глубокой, симпатической нет, а есть одна привычка, Лизавета Александровна молча и глубоко посмотрела на мужа. То есть, я, вот видишь ли, я говорил тебе для того, что ты того ой-ой, поясница! И вы говорили это, продолжал Александр, 20-летнему мальчику, для которого любовь все, которого деятельность, цель, все вертится около этого чувства, им он может спастись или погибнуть. Точно 200 лет назад родился, бормотал Петр Иванович, жить бы тебе при царе горохи. Вы растолковали мне, говорил Александр, теорию любви, обманов и обмен охлаждений. Зачем? Я знал все это прежде, нежели начал любить, а любя я уж анализировал любовь как ученик анатомирует тело под руководством профессора и вместо красоты в форм видит только мускулы, нервы. Однако, я помню, это не помешало тебе сходить с ума по этой как ее, Дашеньке, что ли? Да, но вы не дали мне обмануться. Я бы видел в измене Наденьке частную случайность и ожидал бы до тех пор, когда уж не нужно было и бы любви, а вы сейчас подоспели с теорией и показали мне, что это общий порядок и я в 25 лет потерял доверенность к счастью и к жизни и состарился душой. Дружбу вы отвергали, называли и ее привычкой, называли себя и то вероятно шутя лучшим моим другом, потому разве что успели доказать, что дружбы нет. И вот Реваныч слушал и поглаживал одной рукой спину. Он возражал небрежно, как человек, который казалось одним словом мог уничтожить все возводимые на него обвинения. И дружбу хорошо ты понимал, сказал он. Тебе хотелось от друга такой же комедии, какую разыграли, говорят в древности вот эти два дурака, как их, что один еще остался в зологе, пока друг его съездил повидаться. Что если все это так делали, ведь просто весь мир был бы дом сумасшедших. Я любил людей, продолжал Александр верил в их достоинство, видел в них братьев, простер было к ним горячее объятие. Да, очень нужно, помню твои объятия, перебил Петр Иванович, ты мне ими тогда порядочно надоел. А вы показали мне чего они стоят? Вместо того, чтобы руководствовать моё сердце в привязанностях вы научили меня не чувствовать, а разбирать, рассматривать и остерегаться людей. Я рассмотрел их и разлюбил. Кто ж тебя знал? Видишь, ведь ты такой прыткий, я думал, что ты от этого будешь только снисходительнее к ним. Я вот знаю их, да не возненавидел. Что ж, ты любишь людей? спросил Олизавета Александровна. Привык к ним? Привык. Повторила она монотонно. И он бы привык, сказал Петр Иванович. Да он уж прежде был сильно испорчен в деревне тёткой до жёлтыми цветами, от того так туго и развивается. Потом я верил в самого себя, начало опять Александр, вы показали мне, что я хуже других, я возненавидел и себя. Если б ты рассматривал дело похладнокровнее, только увидел бы, что ты не хуже других и не лучше, чего я и хотел от тебя, тогда не возненавидел бы ни других, ни себя, а только равнодушнее сносил бы людские глупости и был бы повнимательнее к своим. Я вот знаю цену себе, вижу, что нехорош, а признаюсь, очень люблю себя. А, тут любишь, а не привык, холодно заметила Лизавета Александровна. Ох, пысница! заохал Петр Иванович. Наконец, вы одним ударом, при достижении без жалости, разрушили лучшую мечту мою. Я думал, что во мне есть искропоэтического дарования. Вы жестоко доказали мне, что я не создан жрецом изящного, вы с болью вырвали у меня эту занозу из сердца и предложили мне труд, который был мне противен. Без вас я писал бы и был бы известен публике, как бездарный писатель, перебил Петр Иванович. Что мне до публики? Я хлопотал о себе, я приписывал бы свои неудачи злости, зависти, недоброжелательства и мало-помалу свыксибы с мыслью, что писать не нужно, и сам бы принялся за другое. Чему же вы удивляетесь, что я, узнавший все, упал духом? Ну, что скажешь? спросил Лизавета Александровна. Не хочется и говорить-то. Как отвечать на такой вздор? Я виноват, что ты, едучий суда, вображал, что здесь все цветы и любовь до дружба, что люди только и делают, что одни пишут стихи, другие слушают, да и изредка так для разнообразия примутся за прозу. Я доказывал тебе, что человеку вообще везде, а здесь в особенности надо работать, и много работать, даже до боли в пояснице, цветов желтых нет, есть чины, деньги, это гораздо лучше. Вот что я хотел доказать тебе. Я не отчаивался, что ты нёшь, наконец, что такое жизнь, особенно как ее теперь понимают. Ты и понял, да как увидел, что в ней мало цветов и стихов, и вообразил, что жизнь большая ошибка, что ты видишь это, и оттого имеешь право скучать, другие не замечают, и оттого живут припевающие. Ну, чем ты недоволен? Чего тебе не достает? Другой на твоем месте благословил бы судьбу. Ни нужда, ни болезнь, никакое реальное горе не дотрогивалось до тебя. Чего у тебя нет? Любви, что ли? Мало еще тебе, любил ты два раза, и был любим, тебе изменили, ты поквитался. Мы решили, что друзья у тебя есть, какие у другого редко бывают, нефальшивые, в воду за тебя правда не бросятся, и на костер не полезут, обниматься тоже неохотники, да ведь это до крайности глупо, пойми наконец. Но зато совет, даже деньги всегда найдешь. Это ли еще не друзья? Со временем ты женишься, карьера перед тобой. Займись только, а вместе с ней и фортуна делай все, как другие, и судьба не обойдет тебя. Найдешь свое, смешно воображать себя особенным великим человеком, когда ты не создан таким. Ну, о чем же ты горюешь? Я вас не виню, дядюшка, против. Я умею ценить ваши намерения, и от души благодарю за них. Что делать, что они не удались? Не вините же и меня. Мы не поняли друг друга, вот в чем наша беда, что может нравится и годится вам другому третьему, не нравится мне. Нравится мне другому третьему. Не то говоришь милый, разве я один так думаю и действую, как учил думать и действовать тебя, посмотри кругом, массу, толпу, как ты называешь ее, не то, что в деревне живет, туда это долго не дойдет, а современную, образованную, мыслящую и действующую, чего она хочет и к чему стремиться, как мыслит, и увидишь, что именно так, как я учил тебя, чего я требовал от тебя, не я все это выдумал. Кто же? спросил Элизавета Александровна. Век, так непременно и надо следовать что выдумывает твой век? спросила она. Так все и свято, все и правда, все и свято, сказал Петр Иванович. Как? Правда, что надо больше рассуждать, нежели чувствовать, не давать воли сердцу, удержаться от порывов чувства, не придаваться и не верить искреннему излиянию? Да, сказал Петр Иванович. Действовать везде по методе, меньше доверять людям, считать все надежным и жить одному про себя? Да. И это что любовь не главное в жизни, что надо больше любить свое дело, нежели любимого человека, не надеется ни ночью преданность, верить, что любовь должна кончаться охлаждением, изменой или привычкой, что дружба привычка, это все правда. Это была всегда правда, отвечал Петр Иванович. Только прежде не хотели верить ей, а нынче это сделалось общей известной и истинной. Свято и это, что все надо рассматривать, все рассчитывать и обдумывать, не позволять себе забыться, помечтать, увлечься, хоть и обманом, лишь бы быть оттого счастливым. Свято, потому что разумно, сказал Петр Иванович. Правда и это, что умом надо обнадействовать и с близкими сердцем, например, с женой? У меня еще никогда не болело так поясниться. Ох, сказал Петр Иванович, корчасть на стуле. А, поясниться. Хорош век, нечего сказать. Очень хорош, милая. Так из капризов ничего не делается. Везде разум, причина, опыт, постепенность и следовательно успех. Все стремится к совершенствованию и добру. В ваших словах дядюшка может быть есть и правда, сказал Александр, но она не утешает меня. Я по вашей теории знаю все, смотрю на вещи вашими глазами, я воспитанник вашей школы, а между тем мне скучно жить тяжело, отчего же это? А, от непривычки к новому порядку. Не один ты такой. Есть еще отсталые. Это все страдальцы. Они точно жалки. Но что ж делать? Нельзя же для горстки людей оставаться на зади целой массе. На все, в чем ты меня сейчас обвинил, сказал Петр Иванович, подумав, у меня есть одно и главное оправдание. Помнишь ли, когда ты явился сюда, я после 5 минутного разговора с тобой советовал тебе ехать назад? Ты не послушал. За что ж теперь нападаешь на меня? Я предсказал тебе, что ты не привыкнешь к настоящему порядку вещей, а ты понадеялся на моё руководство, просил советов, говорил высоким услогом о современных успехах ума, о стремлениях человечества, о практическом направлении века. Ну вот тебе! Нельзя же мне было нянчиться с тобой с утра до вечера, что мне за надобность? Я не мог не закрывать тебе рта платком на ночь от мух, не крестить тебя? Я говорил тебе дело, потому что ты просил меня об этом, а что из этого вышло, то уж до меня не касается. Ты не ребёнок и не глуп, можешь рассудить и сам. Тут чем бы своё дело делать, ты то стонешь от измены девчонки, то плачешь в разлуке с другом, то страдаешь от душевной пустоты, то от полноты ощущений. Ну что это за жизнь? Ведь это пытка! Посмотри-ка на нынешнюю, молодёжь, что за молодцы? Как всё кипит умственную деятельность и энергии, как ловко и легко управляются они со всем этим вздором, что на вашем старом языке называется треволнениями, страданиями. И чёрт знает, что ещё? Как ты легко рассуждаешь, сказал Олизавета Александровна, и тебе не жаль, Александра? Нет. Вот если бы у него болело поясниться, так я бы пожалел. Это не вымысел, не мечта, не поезья, а реальная горе. Ох! Научите же меня, дядюшка, по крайней мере, что мне делать теперь. Как вы в вашем ум разрешите эту задачу? Что делать? Да ехать в деревню. В деревню. Повторил Олизавета Александровна. В умели ты, Пётр Иванович, что он там станет делать? В деревню. Повторил Александр и оба глядели на Петра Ивановича. Да, в деревню. Там ты увидишься с матерью, утешишь её. Ты же ищешь покойной жизни. Здесь он тебя всё волнует. А где покойняя, как не там, на озере с тёткой? Право поезжай. А кто знает, может быть ты и того? Ох! Он схватился за спину. В дереве через две Александры вышел в отставку и пришел проститься с дядей и тёткой. Тётка и Александр были грустны и молчаливы. У Олизавета Александровны висели слёзы на глазах. Пётр Иванович говорил один. Ни карьеры, ни фортуны. Говорил он, качая головою. Стоило приезжать. Остромил рот одуевых. Да полно, Пётр Иванович, сказал Олизавета Александровна, ты надоел с своей карьерой. Семь лет ничего не сделать. Прощайте, дядюшка, сказал Александр. Благодарю вас за всё, за всё. Не за что. Прощай, Александр. Не надо ли денег на дорогу? Нет, благодарю мне станет. Что это? Никогда не возьмёт. Это, наконец, бесит меня. Ну, с Богом, с Богом. И тебе не жаль расстаться с ним? Промолвил Олизавета Александровна. Промычал Пётр Иванович. К нему. Помни же, Александр, что у тебя есть дядя и друг. Слышишь, если понадобится служба, занятие и презредный металл, смело обратись ко мне. Всегда найдёшь и то, и другое, и третье. А если понадобится участие, сказал Олизавета Александровна, утешение в горе, тёплое, надёжное дружба и искреннее излияние, прибавил Пётр Иванович. Так вспомните, продолжал Олизавета Александровна, и друг, ну этого, милая, и в деревне не занимать стать. Всё есть, и цветы, и любовь, и излияния, и даже тётка. Александр был расстроган. Он не мог сказать ни слова прощаясь с дядей, он простёр было к нему объятия, хоть и не так живо, как 8 лет назад. Пётр Иванович не обнял его, а взял только его за обе руки и, пожалуй, крепче, нежели 8 лет назад. Александровна залилась с лезами. «Ух, гора с плеч, слаба Богу!» сказал Пётр Иванович, когда Александру уехал. «Как будто и поясница легче стало. Что он тебе сделал?» промолвила сквозь слёзы жена. «Что? Просто мучение, хуже, чем с фабричными. Тех, если за дурят, так посечёшь. А с ним что станешь делать?» Тётка проплакала целый день, и когда Пётр Иванович просила обедать, ему сказали, что стола не готовили, что бара не заперлась у себя в кабинете и не приняла повара. «А всё, Александр!» сказал Пётр Иванович. «Что это за мука с ним?» Он поворчал, поворчал и поехал обедать в английский клуб. Дележанс рано утром медленно тащился из города и увозил Александра Фёдорича и Евсея. Александр, высунув голову из окна кареты, всячески старался построить себя на грустный тон и, наконец, мысленно разрешился монологом. Проезжали мимо куаферов, донтистов, модисток, барских палат. «Прощай!» говорил он, покачивая головой и хватая за свои жиденькие волосы. Прощай! Город поддельных волос, вставных зубов, ваточных подражаний природе, круглых шляп, город учтивый с песей, безчувств безжизненной суматохи. Прощай! Великолепная гробница, глубоких, сильных, нежных и тёплых движений души. Я здесь 8 лет стоял лицом к лицу с современную жизнью, но спиной у к природе и она отвернулась от меня. Я утратил жизненные силы и состарился в 29 лет. А было время? Прощай! Прощай! Город, где я страдал, где я любил, где сердце я похоронил. К вам простираю объятия широкие поля, к вам благодатные веси и пажите моей родины. Примите меня в своё лона, да оживу и воскресну душой. Тут он прочёл стихотворение Пушкина, художник, варвар, кистью сонной и так далее, отёр влажные глаза в глубину кареты. Конец пятой главы второй части.