 Юлий Айхенвальд. Силуэты русских писателей. Выпуск второй. Секция 17-я. Веневитинов. Эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Это один из тех поэтов, которые затеплили свои свечечки от Пушкинского огня, но и побледнели в его ослепительном сиянии. Кроме того, самая жизнь Веневитинова промелькнула так быстро, так трагически быстро, что он не успел допеть своих песен, а те богатые возможности ума и таланта, которые таились в его восторженной душе, не могли развернуться в яркое поэтическое дело. Перед нами отрывок, несколько стихотворений, несколько статей. И по этим намекам должны мы теперь восстановлять прекрасный облик юного певца. У него был перстень, найденный в могиле пыльной, и мистически настроенный Веневитинов всегда носил его с собой как талисман, и этот же перстень надели ему на палец и друзья в минуты его предсмертной огонии, так обвенчали его со смертью. Но еще более перстня охранял юношу другой, духовный талисман, его поклонение к красоте. Им оберег он себя от всякого дуновения пошлости. Хорошо умереть молодым. И светлый ушел из мира своей безвременной кончиной, повергнув многих в искреннюю печаль, в какое-то гористное недоумение. Душа разрывается, писал князь Адоевский. Я плачу как ребенок. Пушкин пенял его друзьям. Как вы допустили его умереть? Старик Дмитриев, дрожащий рукой, написал ему эпитафию, где скорбно удивляется своей старости, погребающей молодость. Свой поэтический вздох на его могиле оставил кольцов. Ибо с Веневитиновым умер глубокий внутренний мир, душа богатая собой, одетая в себя кристальное благородство, помыслов и стремлений. Веневитинов предчувствовал свою раннюю кончину. Внутренне обреченной смерти молодой жених ее, с нею повенченный персним талисманом, он и вложил в уста своему поету грустно пророческие слова. Душа сказала мне давно, ты в мире мол не ей промчишься, тебе все чувствовать дано, но жизнью ты не насладишься. Поэту тишает в этом не себя особолезнующего друга, сам он соглашается с тем, что у судьбы есть разные дары для разных людей, и если одному суждено процвесть с развитой силой и смертью жизни след стереть, то другой умрет рано, но будет жить засумрачной могилой. Веневитинов с лирой странствовал на свете, но талисман красоты он не только любил, он его и понимал. Художник он был и философ. Молодая мысль его, воспитанная на шеллинге, тяготела все выше и выше. И вот благоговейный друг и слушатель Пушкина он замечает ему, доступному гению, что он не доплатил еще своего долга каменом, что Пушкин не склонился еще перед гетой. После Байра на Ишинье ждет нашего русского протея еще и Великий Германиц. Наставник наш, наставник твой, он кроется в стране мечтаний, в своей Германии родной. Досель, хладеющие длани по струнам бегают порой и перерывчатые звуки, как после горестной разлуки старинной дружбы, милый глаз, к знакомым думам клонят нас. Досель в нем сердце не остыло, и верь, он с радостью живой в приюте старости унылый еще услышит голос твой. И, может быть, тобой плененный последним жаром вдохновенный ответ на лебедь запоет, и к небу с песню проецианья стремят оржественный полет в восторге дивного мечтания тебя, о Пушкин назовет. Как известно, существует гипотеза, что именно на это стихотворение Пушкина тозвался своей сценой из Фауста, и что Геоте действительно назвал Пушкина, посвятил ему четверостише. Но, верно это или нет, во всяком случае, знаменательна, что Веневитина взывал к Геоте по эту мудрости, по эту глубины, что юноша указывал на мирового старика. В пантеоне человечества есть у Веневитиного и другие любимые герои. Среди людей есть у него боги, и характерно, что он отождествляет их со своими личными, реальными друзьями. Он Шекспира называет верным другом, и на каждого писателя смотрит как на своего собеседника, если вообще писатель-читатель соотносительный, то в применении к Веневитинову это особенно верно, так как он всякую живую книгу считал написанный именно для него, при этом книги не подавляют его духа, и восприняву Шекспира так много опыта он не утратил непосредственной живости. В его фантазии богатый я полной жизнью ожил, и ранний опыт не купил восторгов раннюю утратой. Не успев потерять восторгов, с ними прошел он свою недолгую дорогу. Какое-то чистое кипение, святая тревога духа слышится на его страницах, и его задумчивые вежды скрывали огненный и страстный взор. Искреннее любопытство к жизни, гимн Её цветам и в то же время работа философского сознания — это соединение разума с пламеной душой, наиболее существенно для молодого поэта. Он уже всё знает, но ещё живо чувствует. Он всё понял, но ни к чему не охладел. По его собственному выражению он с хладной жизнью сочетал души горячей сновиденья. И в этом именно его привлекательность, его чары. Как философ, как мыслитель, он не может не заплатить Дани пессимизму, но не отступит ли холод жизни перед горячей душою. А жаре, об огне, об пламени часто говорит в своих стихах горячая душа Веневитинова. Он посвящает себя лучшему, чем жизнь, прекрасному, и от того она горит. Жизнь может обмануть, коварная сирена, и поэт не поклонится ей. Тебе мои скупы и дулани не принесут покорной Дани, и не тебе я обречён. У него есть об этой жизни замечательные идеи и слова. Сначала у неё ветренной крылышки легче, нежели у ласточки, а доверчиво берёт к себе на крылья резовую радость, и летит, летит, любуясь прекрасной ношей. Но философ Веневитинов знает, что радость имеет свою тяжесть, и жизнь стряхивается со своих утомлённых крыльев резовую радость, и заменяет её печалью, которая кажется ей не столь тяжёлую. Но и под ношей этой новой подруги крылья лёгкие всё более-более клонятся. И вскоре падает с них гостья новая, и жизнь усталая, одна безбремени летит свободнее. Лишь только в крыльях едва заметные от ношей брошенных следы остались, и отпечатались на лёгких перышках два цвета бледные, немного светлого отрезовой радости, немного тёмного от гости сумрачной. Жизнь в конце концов летит, медленно летит, одна усталая, безразличная, без радости, без горести. Но жизнь ли она тогда? И опять значит, не хорошо ли, что умер Веневитинов, что не дожил он до смерти до нравственной смерти? Мы привыкаем к чудесам, потом на всё глядим лениво, потом и жизнь постыла нам. Её загадка и завязка уже длина, стара, скучна, как пересказанная сказка усталому пред часом дня. Хорошие только сказки не пересказанные. Юный наш певец мог растеряться перед жизнью, перед её сложностью и переменчивыми волнами, не зная, что любить, что петь. Но мыслитель и поэт он скоро, после первых минут удивления уверовал в то, что мир сам, стройной системой, великим целым, симпатически войдёт в его родственное миру, сознание сольётся в единый образ и из души его гостеприимной души изторгнет высокую хвалу прекрасные гимны. Мир и сердце имеют одни и те же струны, они поймут друг друга и сольются в песне поэта. Веневитинов верит в поэта, он рисует его образ умными и оригинальными красками, и соответствует его общему мировоззрению, органически соединяющему элементы художества и философии. Поэт, вещатель слова, по своеобразной мысли Веневитинова молчит. Тихий день и размышление ему поставил от рождения печать молчанье на уста. Поэт усродни именно рыцарь без молвия, великий молчальник, он хранит в себе неразгаданные чувства. И если так прекрасны его немногие вдохновенные слова, то именно потому, что они рождаются в лоне молчания. И поэту сыну тишины, мудрый тишины, как бы стыдно делается за произнесенные слова. Как будто слышит он невозвратные порывы. Оттого и надо без шума проходить мимо поэта, чтобы не спугнуты были его тихие сны, его глубокое раздумье. И для самого себя Веневитинов хочет этой священной уединенности. Кангел ухранителю своему он взывает, чтобы тот стал верным стражем уврат его царство тайной. Ему страшны и другие насильственные посетители, другие тати. Лень с убитой душой, зависть с глазом ядовитым. Особенно замечательно это боязнь Лени, душу которой Веневитинов так верно называет убитой. Живой поэт, он больше всего, как и Пушкин, не хотел обратиться в мертвую душу. Он готов был отказаться от радости. От жени, от сердца радость. Она неверная жена. Он хотел мира и мысли, он не хотел только смерти, но именно она пришла физическая и погасила духовный огонь в его вселюбящей груди. Принимал Ливине Веневитинов жизнь посмертную. Мы только что видели, что он колебался в своем отношении к земной радости. Он то отказывался от нее жены неверной. То, как в стихотворении три участи, самым лучшим жребием считал долю того, кто безпечный питомец забавы и Лени. Эта раздвоенность сказывается и в том, что друг от этого он недовольный супруг радости жены неверной. Все же приписывал горячий протест против потустороннего сверхчувственного существования. Что за гробом? То не наше. А хочется своего? Хочется жизни в ее теплоте и осезательности. Я то люблю, что сердце греет, что я своим могу назвать, что наслажденье в полной чаше нам предлагает каждый день. Поэт умер с надеждой, что скажут про него, как знал он жизнь, как мало жил. Это, конечно, применимо и к самому Веневитенову. Он мало жил, но глубоко знал жизнь. Знал ее мыслью философа Дожника. Друг Гетте и Шекспира и Пушкина. Умный и сердечный. Он в русской литературе оставил о себе чистое воспоминание и печаль недопетой песни. Конец 17 секции. Юлий Айхинвальд. Силуэты русских писателей выпуск второй. Секция 18. Александр Адоевский. Это запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Князь Александр Иванович Адоевский живет для русских читателей не столько в собственных стихотворениях, сколько в знаменитой элегии, которую посвятил ему Лермонтов и в которой такими привлекательными чертами вырисовывается мой милый Саша. Соединив свое бессмертное имя с негромким именем своего кавказского товарища, Лермонтов оказал ему великую поэтическую услугу и приобщил его к собственной славе. Он уждается Адоевский в чужом сиянии, потому что сам он действительно унес в могилу летучий рой еще не зрелых темных вдохновений. И то немногое, что он дал нашей литературе, не блещит яркостью и художественной красотой. Не закончены его стихи, есть в них что-то вялое, какая-то милая небрежность и, правда, желанная поэтическая простодушия. Но помимо того, что и в этом скромном наследии порою звучат интересные и интимные мотивы загораются красивые образы, возникают очень значительные мысли. Адоевский, как Ирлеев, свою поэзию довершил своей жизнью. Он перенес и воплотил в свои стихотворения всю декабристскую трагедию свой Алексеевский Равелин, свои Сибирские Рудники и, если он называет поэзию страдательной и сладкой, то этим он, как и другие декабристы, неложно свидетельствует о том, что она служила ему единственной утехой и отрадой в его тюремном одиночестве и муках. Корнет Лейбгвардии иконного полка он по официальным данным участвовал в умы слебунта, а 14 декабря лично действовал в метеже с пистолетом в руках. Около 6 лет провел он на каторге, 5 лет жил на поселении. В 1837 году был переведен рядовым на Кавказ, но уже в августе 1839 года закончил свою тягостную жизнь. Находясь в сборном отряде генерала Раевского в экспедиции на Восточном берегу Черного моря, он заболел местной горячкой и умер. Не вернулся он на родину в свою Москву и восвещенный юношескими воспоминаниями и подвигом Петербург. Не дождался минуты сладкой. Под бедной походной болезнь его сразила. Жизнь полное лишение и обиды конечно наложила отпечаток на его стихи, и они льются какой-то унылой мелодией. Так горько и безотрадно звучит его жалоба. Сердце горю суждено, сердце надвое не делится, разрывается оно. В них этих стихах неделищегося, а разрывающегося сердца, много грусти и отречения христианства, смиренной покорности, которую едва прерывают отдельные, сейчас же замирающие ноты возмущения или безнадежного пессимизма. Он принял крепости к оторгу и песня его стала песню узника. Он дал поэзию темноты. Может быть вся Россия рисовалась ему как темница и так характерно для русского поэта, что он говорит не о союзниках, а о соузниках. Даже чужая могила ему художнику под невольной тьмы всегда напоминает собственную темницу. В ее уединении растит он никому невидимые, затененные цветы своей поэзии. Певец без слушателей, он подобен безмолвной лире, в которой звук таится, как искра в темных облаках. Тюрьма ужасна тем, что в ней душа не обновляется явлении новых красотой. Поверной и страшной мысли Одоевского, в заточении наступает вечность, единственное место на свете, на темном свете, где ее можно ощутить, где давит ее кошмар. День – это время, тьма – это вечность. Однообразно жизнь моя как океана бесконечность. Но океан кипит, а здесь под сводами крепости вечность застывшая в психическое море на всем своем громадном протяжении охваченное штилим, и мысль в себе не отражает великих мира перемен. Узник – это остановившийся, остановленный, кругом движения, перемена, все течет, и от этого мирового потока насильственно оторван один, вырвано из общего пламени и погашена его индивидуальная искра. И вот однообразный среди разнообразия, прежней, срединового, ничего не отражающий. Ведь человек живое зеркало, а здесь оно разбито. Без чужого, без другого, узник терпит всю скорбь своей безмерной отрешенности своего исключительного одиночества. К этой общечеловеческой трагедии присоединяется русская. В каземате Петропавловской крепости заточенный жалуется на свою мысль, что все прежний мир она объемлит и за оградой душных стен востока узница не внемлит восторгом западных племян. Тюрьма и Россия это восток, свобода это запад, сущность декабризма, тяготение к западу, адоевский не раз касается этой темы восток как ограда и в стихотворении к Волконской он говорит был край, слезам и скорби посвященный восточный край и это так символично у него русская мысль узница востока и всякая политическая тюрьма в России является карой за приобщение востоком западных племен. Особенно во времена Адоевского, стена, отделявшая Россию от Европы это была именно стена тюремная, ведь и так можно осветить западничество и славинофильство и кто томится за нею, за русскою стеной, тому далеко не только до Запада, но и до родных жизни и родных могил. Умер Адоевского грибоедов поэт страстно хочет оросить горькими слезами его могилу, согреть ее своим дыханием, и так проникновенно изливается его печаль. Я с ненасытимым страданием вопьюсь очами в прах его исполнюсь весь моей утратой и горсть земли с могилой взятой прижму, как друга моего как друга он смешался с нею и вся она родная мне я там один стаской моей в ненарушимой тишине придамся всей порывной силе моей любви любви святой и прирастук его могиле, могилый памятник живой. Здесь двойственные Адоевскому живые и своеобразные мысли вся земля нам родная, потому что с ней смешались те, кто был нам друг и дорог земля вся общая могила из землею мы вечно роднимся ближе и ближе не только в своей, но и в чужой смерти и прирастук его могиле могилый памятник живой какой это прекрасный и глубокий образ мы живые памятники мертвых и многие из нас так прирастают к чьей-нибудь могиле что самая жизнь наша становится только памятником последней и жизнь свой смысл получает в смерти но как не хочет поэт прийти на могилу друга он этого не может он сам в гробу то есть в темнице где что год, что день то связи рвутся в двойне умирают для того, кто заключен одно смерть близкого для свободных другое для заточенных и потому всякая смерть мучительно говорит Адоевскому, что и сам он мертв вся природа лежит перед ним обширная гробница а поля и горы это цепь развален он объят темнотою и свою сильную местами прекрасную поэму о князе Васильке он сложил едва ли не потому что в Васильке ослепленном нашел созвучие собственной темноте и тишине обоим им русская судьба посулила и послала черный путь и поэт у дверей тюрьмы как Василька перед ослеплением мог бы с тоской разлуки взглянуть на утреннюю зарю ясную предшественницу дня невесту дня так хорошо описывает Адоевский солнце и прощание с ним идет во всем величии жених день полый, закраснеющий невестой пылает солнце небо из полин живит весь мир и пламенная ока встречает взор прощальной Василька как радости на восход по долгой ночи и узник в память с жадностью очей врезает мир блестящий от лучей надо наглядеться на мир, прежде чем уйти из него ослепленного Василька повели в душную и мрачную темницу но что большего что худшего даст темнице тому, кто тёмен зачем да вид по сумрой ночей уже ему не светится деница и целый мир как мрачная темница Василька Мадоевский поэт нравственно ослеплённый лелеял в душе все образы прошлого старался их сохранить жил воспоминаниями звёздами своего прежнего неба которое теперь над ним померкло и звёзды потухли и упали с высоты могильными камнями обычные метеоры человечества что шаг, то гроб на жизнь ответной жизни нет в жизни каждого должно быть две жизни и горе одинокому одноживущему сам Адоевский не мог жить один были ему нужны другие был нужен друг и хотя по вину есть силе времени тускнели, гасли стирались в его сердце иные образы прошлого но то что сохранилось отец Грибоедов Веневитинов было обвеяно у него лаской и элегической теплотою певец другого друга он до некрасово воспел русскую женщину даже и русская она не была по происхождению ту девушку которая совершила далекий путь в Сибирь во след декабристу Ивашову с его женой прилетела к нему как птичка домовитая Друзья желанны были Адоевскому как аазисы в жизненной пустыне в этом зноепылающей могилы и другу Янушкевичу разделившему с ним ветку с могилой лаурой единственную память юга перенесенную на север посвятил он нежное ихотворение, которое кончается такой печальной и прекрасной нотой и что осталось в память солнца южного одну лишь ветку ты хранил с могилой лаурой полный чувство дружного и ту со мной разделил так будем же печалями заветными делиться здесь в отчизне в юг и крыльями для мира незаметными перелетать на чудный юг туда, где дол цветет весною яркою под шопот авианьонских струй и мысль твоя с лаурой и петраркою слилась как нежный поцелуй в пустынной вечности своего заточения он утешает себя, как мы уже видели на нее, Божий глагол и выражает глубокую идею, что поэт в свой тесный стих вдыхает жизнь и вечность как сам Господь вдохнул в свой Божий свет в конечный мир всю духа бесконечность мир тесен для Бога стих для поэта и тем не менее Бог и поэт учают в свои произведения дух и вечность в том и состоит задача поэзии, чтобы в конечном выразить бесконечное в этом замысел Творца и Творца с большой буквы в элегической поэзии Адоевского есть и звуки бурные, сладострастные он в отрывке чалма поет одолиску на себя я шарбет не допил твой и одолиска жалеет его, христианина жалеет, потому что когда он умрет его бесплотный дух взлетит на пустые небеса скучной жизни бесконечной не утешит где вы вечной вечно юная краса нет царства небесного и пустые небеса без гурии но конечно это лишь эпизод в творчестве Адоевского а по сути своей оно имеет такой же благостный и религиозный характер монит как жизни цель от радных спасов крест какой отличает и поэзию его союзника Рылеева как у последнего в стихотворениях Адоевского треатизма и даже пансловизма, который ему поэту грезился в виде хоровода славянских дев так ненормально что славянские девушки поют розно, поют не в голос единой не сходные песни и странно вспоминать что мятежникам написаны все эти стихи посвященные солнышку царю или торжеству брака Грузии и царством над которым властвует железная рука или звучная, мажорная Ода на приезд в Сибирь наследника Цесаревича которого такими словами приветствует наш простивший и покаившийся поэт надежда северной державы лавр полуночного винца цвети под сенью русской славы достойным первенцем отца декабрист поет хвалу достойному первенцу Николая декабрист говорит что еще не совершен возвышенный урок самодержавия впрочем здесь скрывается лишь присущая многим декабристам романтика царя и власти кроме того, если он и говорит про Сибиряков и себя, и мы лобзали со слезами простительную длань то это была длань будущего освободителя и молил его Одоевский о том чтобы он извел в свет великий, сидящих в узах темноты той самой темноты которая в ее противоположении огню и свету была душой и мукой всей его страдательной поэзии самые выражения об огне у него обычный даже небо в оригинальном образе было для него ничто иное как потухший океан а луна золотой челнок кормилом которого управляет ангел светлых звезд потухшая и мертвая теготела над ним певцом выселька в своей долгой скорбной теме простирал он руки к родной липе зеленому морю родных полей и рощей и холмов но была ему заказа на родина и хотя он умер на юге солнце как он и ожидал, там его души не отогрела словно предчувствуя собственную смертельную болезнь он писал о какой-то страдалице молодой, что не дуг напряг ее жилы нежные как струны по ним и в ответ она, тоскующий человеческий инструмент вся звучит и страхом и страданием он сжжет тебя мертвит своим дыханием и по листу срывает жизни цвет не только не дуг, но и вся жизнь ударяла по чутким струнам его души и вот извлекла из нее стихотворение в которых живут и страх и страдание и неисцелимая печаль певец ослепленного Василька, которому из света сделали темницу он кончил рано элегию своей жизни и своей поэзии он верил в жизнь иную может быть он и обрел ее но здешняя жизнь могла только создать прекрасную декорацию для его вечного ту, которую воспел Лермонтов немая степь синеет и венцом серебряным кавказ его объемлит над морем он, нахмурясь тихо дремлит как великан, склонившись над щитом рассказом волн, качающих в немая а море черное шумит, не умолкая но только в одном не прав Лермонтов, будто дела Адоевского и мнения и думы все исчезло без следов как легкий пар вечерних облаков нет, следы остались и хотя море черное шумит, не умолкая но сквозь этот шум сквозь тревожный шум истории из могилы неизвестной поэта все же слышатся тихие песни и тихие пени на русскую судьбу конец 18 секции Юлий Айхинвальд в силуэты русских писателей второй выпуск секция 19-я Полежаев это запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии в некоторых отношениях поэзия Полежаева звучит Лермонтовскими тонами правда в ней гораздо меньше силы и больше элементарности она без глубины без тонких изгибов мыслей она откровенно и наивна любит посмеяться и насмеяться иногда поспешно но мы слышим как у Лермонтова ноты страстного метежа бурный вызов первые выклики русского анархизма то и дело сверкает анархический булат а затем конечный отказ от борьбы борьбы с самим собой и со всяческим самовластьем которая в лице Николая первого так жестоко обрушилась на Полежаева и за неприличную грубую поэму Сашка за некрасивую шалость юных лет в корне испортила ему жизнь изгнанием с ссылкой под невольной солдатчиной вероятно этим и объясняется то что в нашей литературе Полежаев выступил как поэт отчаяния своенравно недовольный он создает какие-то изступленные стихи он часто говорит о своей погибели о том что он не расцвел и отцвел в утре пасмурных дней о том что ему всегда мой злобный гений мой злобный гений торжествовал у него сосредоточено мрачные жалобы трагическое безумие и самоупоение безысходности страстность печали он возможный самоубийца но к этому психологически необходимо присоединилось в юноше и то что ему было его несчастьея лестно показалось быть или по крайней мере слыть отверженным и преступным и он не хотел бы чтобы истина извлекла его из тьмы ожесточения он почувствовал обаяние тьмы радости, гордости, сгнанничества ему сделалось бы не по себе если бы дух упорный его гонитель на земле слишком рано оставил его в покое и мало по малу полежаев в гордыне своей скорби в восторге отчаяния признал себя люцифером, кайном некроманом и возомнил о себе что на него атеиста бог обращает свое мстительное внимание и дышит все в создании любовью и живые червь и прах и лист а я злодей как овелевой кровью запечатлен я атеист ему никогда не приходило на мысль, что бог равнодушен к его безбожию ему радостно было считать себя выключенным из природы, как звено выпавшее из цепи бытия он злоупотреблял адом нельзя, однако, сказать, чтобы он рисовался манерничал иллюзия его была искренней и мнимое перешло в действительное чувствуя себя исключением однажды внушив в себе этот аристократизм несчастья он метался по земле опустошенный, страдающий живой мертвец он без смерти умер в белом свете вампир гробовой он видел в себе какой-то призрак тягостное человеческое недоразумение он верил в свою смерть уже наступившую смерть без памятника предшественниц сутой физической гибели которая часто рисовалась ему в виде казни и безвестной нет ни камня ни креста ни огородного шеста над гробом узника тюрьмы жильца ничтожества и тьмы и даже обращаясь к дыму своей трубки в стихотворении табак он так безнадежно взывает курись же вейся вылетай дым сладостный если можно исчезай и жизнь с ним невозуратна он воображал себя живым погребальным факелом который горит в безмолвии ночном страшная мысль о человеке как о собственном факеле мысль о жизни как о самопохоронах прости природа говорит преступник перед казнью и этим полежая в намечает и собственное сиродство в мироздании мучительную оторванность от живого и тот ужас казни который отделяет ее от смерти естественной казнь идет против стихии кощунственно ее нарушает из безбожной преднамеренностью насилует природу и вот о каменян как хладный камень ожесточен как серный пламень полежая встречал уже в своей душе последний день и тень последней ночи и погибал я погибал мой злобный гений торжествовал обычный патетический мотив его поэзии и в гибели своей он вспоминал как много было ему дано яркую жизнь какое буйство душевных сил сменяет с собой онравственная смерть много чувства много жизни я роскошно потерял в роскошной расстрате бурно протекало его душа и теперь она убита попрано, унижена но зачем живы убиты силы мощные души или были вы сокрыты для бездействия в тиши или не было вам волей в этой пламенной груди как в широком чистом поле пышным цветом расцвести и не только тоска удручает его по этой былой орги и душевных напряжений, но и ненависть к тем, кто его погубил к безответственному разбою и он призывает небо чтобы оно громами своими покорало землю тиранов где же вы, громы истребители что же вы кроетесь в Англии между тем, как притеснители властелины на земле страстности его внутренних сил могла отвечать война в которую он был послан война с кавказскими горцами с этими людьми орлами и она действительно вдохновила его на несколько ярких поэм, где колорит нарисуется баталья изыскательные штыки кровавый пир сражения и весь этот прекрасный в своей мятежности кавказ свидетель про метеевой казни но и там, где витействует беллона среди кровавого красноречия войны кроет, ставший солдатом не находит себе покоя и все чувствует на себе как пленный ирокезец его песни чужие цепи оковы рока это космическое самовласть от которого гибнет атом, караемый судьбой жертва политического самодержавия он последнее расширял и придавал ему размеры что ж мне в жизни безизвестной что в отчизне повсеместной повсеместная отчизна все равно, что отсутствие всякой отчизны в пафосе своем полежаев и море меряет жадными очами чтобы пред лицом его поверить силы духа своего безмолвный поединок человека и моря обычное состязание и свободной стихии и он атом, предлагает безбрежному морю глубокие космогонические вопросы что ты откуда из чего игра случайная природы или орудие свободы воззвавшей все из ничего надолгаль влажная порфира твоей бесстрастной красоты для мира из недор бездонной пустоты тот же пафос пламенное горение духа сказывается у полежаева и в его отношении к женщине ненасытным огнем трепещит его любовь и он часто воспевает свидания любовь неутоляющие когда он говорит о женских глазах эти глаза непременно черные огневые стрелы черных глаз и локон тоже черный локон смоленой какой-то чад у него в уме и сердце и разгулин праздник его чувственности на которой он зовет цыганку дарящую африканские цветы наслаждения он отдается в кавычках преступной мечте об алом шелковом бешмете ему сладостно преодолеть ускорную стыдливость женщины и самый стыд превратить в безстыдство да она взошла моя звезда моя венера золотая когда молодая мать стоит уколыбили своего ребенка и его укачивает то грешно ее баюшки бою и дитя свое называет она постылый сорванец и в сердцах желает ему уснуть навсегда потому что ждет ее возлюбленный и ребенок мешает ее любви ради рая магометанского рая полежая в готов стать ренегатом сорвать со своей груди знак священный и войти в горем но не даром в его поэзии разгулся читается с легией и от безумия от самоупоенного отчаяния наш страстный певец был спасен его творчество показывает нам возрождение Кайна певец Аримана отверженец природы озлобленный своей беспомощной отомностью в мире в его повсеместной отчизне то есть в повсеместной чужбине он как-то не мог разобраться в самом себе злодея ли он или безвин нагонимый он долго перекорствовал судьбе он погибал излобный гений его торжествовал и он тонул в жизненной пучине он сам нарисовал эту страшную картину все чернее свод надзвездный все страшнее воют бездный ветер свистит гром гремит море стонет тонет мой челнок но не утонул его челнок и узнал плавец благосклонную тишину когда печать проклятий уже клеймилась на его челе и в душе безбожной надежды ложной он не питал и из эреба мольбы на небо не высылал и в эту последнюю минуту вдруг нежданный надежды луч как свет богряный блеснул из затуч какой-то скрытый но мной забытый издавна бог из тьмы открытый меня извлек рукою сильный остав могильный вдруг оживил и каин новый неотразимый он снова влил в грудь атеиста и лже софиста огонь любви это был тот самый бог который спас и грешницу тем что не осудил ее и не позволил осудить другим об этом сам Полежаев во след Евангелию рассказал в своем стихотворении и как спасен был поэт его ожесточения и от своего бездействия так и от сашки от цыганки, от греховности спасла его истинная женщина та которая написала его портрет он умелен был тем что любимая женщина нарисовала его черты и этим его воскресила и Полежаев стал дорог стал нужен самому себе портрет доказывает важность и значительность оригинала с восхищением с признательной радостью обращается наш автор к желанной художнице своей кто кроме вас творящими перстами единым очарком холодного свинца дает огонь и жизнь сменувшими страстями чертам бездушным мертвеца он нравственно возродился но его уже подстерегала смерть он заболел чехоткой роковой и она пристально поглядела ему в глаза и он безвременно умер погубленный своим тяжким временем не расцветший и не отцветший в утре своих и русских пасмурных дней он оставил родине стихи полные энергии изжатости решительные и сильные выразительностью звучит его любимый двухстопный размер в немногие слова которого вложено так много чувства и мощи иногда и сатиры на гроб пушкина он всплел венок художественных звуков в нашей литературе слова Полежаева из самых громких истрадальческих и может быть по яркости окраски, по силе темперамента немногим уступит из признанных поэтов это одаренная душа растоптанная суровой петою русского самовластия конец девятнадцатой секции Юлий Айхинвальд силуэты русских писателей второй выпуск секция двадцатая языков эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии Гоголь передает, что когда стихи языкова появились к книгой, Пушкин сказал с досадой зачем он назвал их стихотворение языкова их было следовало назвать просто Хмель человек с обыкновенными силами ничего не сделает подобного тут потребна буйство сил и потом, в известном послании к автору Хмельной книжки Пушкин повторил свое определение нет не кастальской водой ты воспоил свою камену пегас иную и покрену копытом вышиб пред тобой она нехладно и льется влагой но пенится Хмельной убрагой она разымчива пьяна однако Белинский именно эту опьяненность языкова и что еще тяжелее для поэта не верил в нее и действительно теперь когда читаешь стихи ваг хруской поэзии невольно приходит на мысль что-то неуклонная планомерность с какой он поет вино далека от непосредственной удали разгула и имеет в себе немного искреннего и утомляют бесконечные и однообразные воспоминания о студентских попойках или сравнительная оценка шампанского рейнвейна и молаги неубедительны слова святые пей и пои в теоретическом пьянстве языкова, как в безумии гамлета видна система и может быть он больше поет вино чем пьет его но если не пьянит обильное и скрокипучее вино языковских стихотворений то как хмель действует их буйная фонетика энергия полнозвучности водобег звуков по поводу которого говорил гоголь имя языков пришлось ему не даром владеет он языком как араб диким конем своим и еще как бы хвастает со своей властью что выражает силу молодости нерасслабленной но могучей полной будущего стало вдруг предметом стихов его так и брызжет юношеская свежесть от всего к чему он не прикоснется у него талант слово охотный он любит не только льющийся кристалл разговора но непременно разговор шумный по его стихам обильно рассыпаны эпитеты звуковые всякая хвала громоподобию громозвучию гудящему колоколу шуму широководной реки топоту бурноногого коня многогромной войне и главное неиссякаемой кошнице звучности русскому языку метальный звонкий самогодный разгульный меткий наш язык звучность языкова влияет почти физиологически и то громкая звонкая самозвонная что есть в его стихах пробуждает в самом авторе и в его читателях соответственные эмоции до сих пор распивают эти вольные мужественные боевые песни языкова из страны страны далекой или день и ночь шумит оно в роковом его просторе много бед погребено смело братья ветром полный парус мой направил я полетит наскольские волны быстро крылая ладья облака бегут над морем крепнет ветер зып черней будет буря и помужествуем с ней сила сопутствует ему и когда он говорит о природе ему больше нравится не ее пейзаж а ее волненье вообще он сердцем пламенным уведал музыку мыслей и стихов он поэт динамического и от того так гибель наподействовал на него что он остановился однажды прерванного движения он уже не мог восстановить хмель звучности скоро стал у языкова как будто самоцелью и взменящий сосуд раскатистого стиха порою очень красивого в стакан стихов уже не вливалось такое содержание которое говорило бы о внутреннем мужестве из чаши когда-то разгульный стал пить охладительный настой ослабело жизни милозабубенной крепкое вино и метал все языков на разных концах этой жизни между своими и чужими краями между родиной и чужбиной не здесь ни там не воскрешая уже прежние кипучести у него сохранился прежний стих бойкий емп четвероступный мой говорливый скороход но мало иметь скорохода надо еще знать куда и зачем посылать его языков кончился уже я не то что был я встар брожу по свету как раз стрига мне жизнь как старый календарь как сто раз читанная книга настал какой-то знойный полдень который изодушил его поэзию как своеобразно говорил прежний поэт теперьшний не поэт попечитель винограда летний жар ко мне суров он противен мне из мулада он томящий до упада рыжий враг моих стихов ротливо и ломко слово жмется в мерный строй и выходит стих не емкой стих растянутый негромкой сонной слабой и плохой некогда у Гоголя вызывала слезы патриотической строфа языкова посвященная самопожертвованию Москвы которая испепелила себя чтобы не достаться на палеону пламень в небо упирая лют пожар москвы ревет золотоглавая святая ты ли гибнешь русь вперед громче буря истребление крепче смелый ей отпор это жертвенник спасенья это пламя очищенья это фениксов костер но патриотизм языкова скоро выродился в самую пошлую брань против Немчюры свои студенческие годы поэт провел в Дерпте он стал хвалиться тем, что его русский стих тогда еще не было выражения истинно русский восстает на врагов и не христь злую и что любит он долефортовскую Русь он благословлял возвращение Гоголя из этой нехристи немецкой на Русь к святыне москварецкой а про себя про свою скуку среди немцев писал мои часы не снос навяло идут как бестоланный стих от рады нет она от рада когда перед моим окном площадку гладким хрусталем оледенит година хлада от рада мне тогда глядеть как немец скользкою дорогой идет с подскоком жидко ногой и бац-дебац наголеть красноречивая картина для русских глаз люблю ее шутка может быть но шутка характеризующая и то серьезная что было в языкове он любил карамзина как почтенного собеседника просто сердечной старины не наемника навязны он был враг нещадный тех жен которые от нас и православного закона своей родительской земли под ветра ротленные знамена заморской нехристи ушли он любил Петра Киреевского за то что тут был свое народности подвижник просвященный но в грубом и крикливом патриотизме самого поэта именно нет ни подвига, ни просвященности вообще чувствуется что поэзия как и наука, как и мысль не вошла в его органическую глубь скользнула по его душе но не пустила в ней прочных корней даже слышится у самого языка налет скептицизма по отношению к поэзии к ее гармонической лыжи он был поэт на время он пел и отпел говоря его собственными словами так гудившиеся поляны слетают темные туманы не гармон создал даже такое понятие и такое слово как не поэт нет гибкости и разнообразия в его уме очень мало внутренней интеллигентности подозреваешь пустоту слышишь звонкость пустоты но было время когда в нем происходило души цветенья когда он был поэтом и покуда он был им он высоко понимал его назначения и с его легкомысленных струн раздавались тогда несвойственные им песнопения и гимны у него была таска по святости он сознавал что поэт посвященный в мистерии муз таинственник Камен в своей прекрасной торжественности именно священно действует что вдохновение это какой-то фемиам который несется к небу не утолив жизненной жажды своим излюбленным вином он хотел высоты без вдохновений мне скучно в поле бытия он знал что надо быть достойным жизни сподобиться ее и что не всякая жизнь на чести бытия библейской силой дышит его воззвание к поэту которого он роднит с пророком и свойствами которого он считает могучие мысли, свет и жар и огнедышащее слово иди ты в мир да слышит он пророка но в мире будь величествен и свят не лобезай сахарных пророка и не проси и не бери наград привет на листьяне единицы ужасен ли судьбиной произвол невинен будь как голубица смел и отважен как орел иначе если поэт исполнится земной суеты его жертв лукавых дым и гром размечут их и жрец отпрянет дрожащий страхом и стыдом дивны его подражания псалмам кому, о господи, доступны твои сионские высоты на сионские высоты он изредка всходил и впоследствии когда на время оживая писал, например, своё землетрясение которое Жуковский считал нашим лучшим стихотворением здесь языков тоже зовёт поэта на святую высоту на горные вершины веры и богообщения в стихотворении мечтания у него есть замечательная мысль и замечательное слово от той заслуги поэта что он спасает от всякого материализма и телесности пламенные творения его не отучняют желаний не понижают дум и уносят их в разнообразный мир красоты далеко от тягостной обители телесных мыслей и забот тучность желаний материализация духа её боялся но от неё не оградил себя он не знал ни языков он был ниже своих требований и про себя так верно сказал он сам он кое-что не худа пел но музою не вдохновённый перед высоким он не мел но даже не одно великое побуждало его часто не меть и другие моменты жизни нередко оставляли его в глубине души не по этом например, у него есть страстные чувственные мотивы упоения женской наготой блажен, кто мог наложен очи тебя руками обогнуть челом в чело очами в очи устав-уста и грудь на крудь но, собственно и любовь не очень нужна ему он может обойтись без нее и он славит Бога за то, что больше не влюблен и не обманут красотою этот мнимый ваг был в конце концов равнодушен и квакханком сионские высоты горние дали оказались недоступными но уже то разумеется ценно, что в отдельные минуты он возвышался над своей обыкновенностью всегда же страдал от своего раздвоения междунизменным и возвышенным этот контраст является самую выразительную чертой его поэзии из других черт языков отметим его остроумии так хороша в этом отношении его преднамеренно разнастильная и анохронистическая сказка о жар птице с ее царем высловом с видящим несчастья в своей стране которая наполнится всякой республикой и жалующимся на трудность своего ремесла а говорят, что царствовать легко согласен я оно легко, покуда нет важных дел но лишь пришли они так нелегко, а не стерпимо трудно хоть самого сократа посади на мой престол по случаю жар птицы и сам сократ задумается или с другим ее царем долматом который больше всего хочет спать и оттого прерывает сказку в том месте где она кажется ему прекрасной и нравственной и где догадывается он верно будет переход к чему-нибудь дальнейшему у него есть красивые пейзажи а у него есть другое он сближает с ними соответственные душевные переживания например финлянская суровость вызывает у него представление о злых годах которые своей толпой настигают человека и становятся над ним темной свитой как эти соусны гробовые угрюмой движемый грозой или прилестен внутренней и внешней музыкальности в текущий вечер прохладен воздух был в стекле спокойных вод звездами убранный лазурный небо с вод светился темные покровы ночи сонной струились по коврам долины благовонной над берегом в тени раскидистых ветвей и трелил как призраки мелькая влюбленный юноша и дева молодая бродили вдоль реки казалось для них сей вечер нежился так сладостен и тих для них лучами звезд играло вод равнина для них туманами окрестная долина скрывалась и в тени раскидистых ветвей и трелил и вздыхал и щелкал соловей дорого то что сияет на нем отблеск Пушкина и желанен он русской литературе как собеседник великого поэта они встречались там где берег сороти от Логий где соседствуют Михайловская и Тригорская живое воспоминание соединяет его с этими местами в шельнический жил Пушкин где был приют свободного поэта непобежденного судьбой языков понимал какая на нем благодать от того что он был собеседником Пушкина и как это обязывает его вечную память или леял он об их совместных вечерах памятных и для всей русской словесности трогательно воспел он няню Пушкина свет радионовна забуду ли тебя а когда она умерла он чисто сердечно обещал я отыщу тот крест смиренный под коем между чужих гробов твой прах улегся изнуренный трудом и временем годов кто в литературе сказал хоть одно настоящее слово того литература уже не забывает а языков среди лишнего и пустого сказал несколько благородных и священных слов и хотя патриотизм его враждался в нечто мелкое но и чужая красота красота Италии в его лучшие минуты заставляла сладкой болью сжиматься его сердце к тому же он соединил с большими именами он сам это сознавал и при громе восклицаний в честь увенченных имен сбереженных без прозваний умной людскостью времен кстати вместе возгласится имя добрая мое да, среди имен других кстати возгласится искромная отзвучавшая имя языкова поэта невысокой содержательности конец двадцатой секции Юлий Айхинвальд силуэтой русских писателей выпуск второй секция двадцать первая Бенедиктов это запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии Бенедиктов вокруг имени которого давно уже образовалась атмосфера и пренебрежения как раз в последнее время встретил себе признание и оценку со стороны поэтов новой школы так Федор Сологуб считает его предшественником одного из выдающихся наших модернистов есть все основания думать что автор имеет в виду Бальмонта с которым Бенедиктова роднит необычайная звучность стиха, фонетическая законченность и какой-то малиновый звон искрометной рифмы и когда мы читаем самого Сологуба невольно припоминается что у Бенедиктова уже есть такие стихи Луна здесь греет нежит грудь и чары деят блеском сладостный мона что у него уже есть характерный Сологубовский эпитет злой злая ночь готова юга блещи шлютой ты красой мысль о природе олицетворяемой возле и так поэт осмеенный Белинским ославленный как ритр и любитель звуковой мешуры берется теперь под защиту тонкими знатоками и вертуозами слова и в их глазах у него есть уже та заслуга что он защищал и создавал такой стих который был смованный на сквозь в чьей-бы пользу не решить эту тяжбу за старого поэта несомненным остается одно Бенедиктов совершенно забыт нынешними читателями и забыт не только внешним образом и случайно как многие писатели на самом деле заслуживающие памяти и чтения но и внутренней потенциальной жизни не имеют и они не могут встретить себе гостеприимство у современных людей объясняется это тем, что они целиком внешне что они именно стихотворения не больше они сделаны, может быть иногда и сотворены в порыве искреннего нехолодного восторга но во всяком случае в них форма как бы отделилась от содержания и настроения форма вышла наружу и блестит и переливается на просторе звуковыми волнами Плоть слова оказалась у Бенедиктова независимой от его духа стихотворение его это вещи очень красивые нарядные, хотя часто и банальные вещи но сами бездушные они и не трогают чужой души вы остаетесь к ним безразличны и вам что в то же, сам по себе а его стихотворение сами по себе, его нет в его собственных произведениях его нет дома в этом отношении очень показательно его воззвание к поету пиши, поэт, слагай для милой девы симфонии любовные свои переливай в гримучие напевы полящий жар страдальческой любви чтобы выразить таинственные муки чтобы сердце огонь в словах твоих изник, изобретай неслыханные звуки выдумывай неведомый язык гримучие напевы это было самое излюбленное для Бенедиктова именно гримучесть словесный шум наиболее отличают его творчество образы его часто не выдержаны для читателя ясно, что сам поэт их не видел не созерцал не мог, например, видеть в смех завернутой слезы вообще зрение его значительно уступает его слуху он увлечен звуками но не красками и уж совсем бледен и не верен у него рисунок извучный, самый звучный из наших стихотворцев родственный и в других отношениях гюго, которого он усердно переводил, Бенедиктов гюго ухудшенный остался верен своему же завету изобретай неслыханные звуки выдумывай неведомый язык выразительны и гармоничны все эти стихи но говорит ли за поэтичность свидетельствует ли о стихийности самое требование изобретения и выдумки когда в сердце горит настоящий огонь то он сам собою изникает в словах неизобретенных и невыдуманных Бенедиктов же действительно поэт-изобретатель поэт-механик, выдумщик ему принадлежит много неологизмов но из них очень немногие получили себе право гражданство в русском языке у него изысканность деланность хотя бы и красивая оборудование и характеристик так корабль для него белопарусный алтарь или белопарусный вольноборец колесница небес безотъездная женщина души моей поэма правда все или почти все неологизмы Бенедиктова этого, как он сам себя называл ремейслени Ковославу красоты показывают, что у него живое чувство языка слово даётся ему легко он не ищет его далеко и хотя выбор слов у него часто неблагородный но Бенедиктов имеет ту косвенную заслугу, что его стихотворение с их неожиданно открывающейся росыпью слов лишний раз показывают как богат и в своей действительности и в своих возможностях наш русский язык поэт искренне любит его и считает грехом в русском слове чужеречить рвать язык родной увечить Богом данный нам глагол и может быть в наряде и звони стиха в разных вычурах своих Бенедиктов искал убежища от собственной прозаичности от того неприглядного имперического существа каким являлся он по свидетельству своих биографов от своего внутреннего провинциализма даже возлюбленная его живет за нефской стороне и едва ли не в связи именно с этим находится и то конечное впечатление которое выносишь от его поэзии он вызывает жалость этот бедный просторожденец этот обладатель одних только словесных эффектов характерно его как будто инстинктом самосохранения порожденное заступничество за какетку жрится художественных дел ту который предназначено к устам примеривать улыбку которая играет мерзлую корою чужого пустого сердца и старается хоть тень хоть призрак жизни вызвать из могил хоть чем-нибудь соблазном ложью поддельной в этих персях дрожью притворным пламенем в крови притравой жгучей сладострастья лечиной муки маска счастья карикатурой любви как эта какетка бенедиктов был искренен и никогда не рисовался он сам верно изобразил крикливость и дурной тон своей музы литавры и бубны ее созвучий дикоразметанные волосы по обнаженной груди убор слишком прихотливый блестящий невмеру изысканный и амврый через чур и мускусом напрысканный но впротивоположность миру которому она оказалась какеткою пустой продажной прелестью бездушной красотой потому что она не промотала святых даров творца и он совершенно прав в следующей характеристике ее ты не румянила и в юности лица ты от природы так красна была и цельный кудрявый локон твой был локон неподдельный да, неподдельно была кудрявость его поэзии эти пресловутые кудри она от природы была такой но самая природа ее была не поэтично знаменательно, что бенедиктов видел такие причудливые соединения вечерних облаков про которые, будь они перенесены на полотно художника все сказали бы хорошо, но как ненатурально ненатуральность лежала в самой натуре его но эффект ненатуральный остается эффектом и из него не рождается поэзия она и не возникла у бенедиктова мы читаем его книгу и особенно если читаем ее вслух, изумляемся порой у громкой красоте его стихотворений его богатейших рифм и всей вообще не принужденности и развязности его стиха но лишь изредка с отрадою останавливается какой-нибудь спокойной и тихой задушевной пьесе которая не кричит о себе что она стихотворения таковы например строки где он вспоминает глухую лесную природу своей родины над озером шумным в дремучем лесу правда он искажает эти воспоминания придуманные мишурой о смоленных слезах которые в минуту прощанье о зимней коры его родных деревьев но все же в его устах слишком привыкших к искусственности так хорошо звучит этот живой порыв к природе к любимому лесу о я разорвал бы печали за весу минувшую жизнью дохнул бы вполне лишь дайте мне лесу дремучего лесу отдайте лишь волю озеро шумное на раздолье Карелии дикой вдохновило его и на следующее небенедиктовские стихи я помню при воле широких дубров я помню край дикий там в годы забав ребяческой резвостью полный я видел синело, шумело вода далёко, далёко не зная куда снились всё волны доволны я отраком часто убрега стоял без мысли, но с чувством на влагу взирал и всплески мне ноги лобзали вдали бесконечной виднились леса туда мне хотелось у них небеса на самых вершинах лежали забуду ли ваш вольный стремительный бег полные силы и полный нег, разгульные шумные воды забуду ли тот берег где дикый суров закинувший тоню певец Рыболов затягивал песню свободы нет врезалось озеро в память ты мне в твоей благодатной святой тишине в твоём бушеванье угрюмом научилась кипеть и любить и ныне хотела бы ропот свой слить с твоим упоительным шумом но дорогой нашему писателю упоительный шум риторический каскад своими словесными водами от этой простой правды увлекает его жертву слова жертву громкого звука в царство безвкусия бенедиктов точит балясы играет на амонимах и несуразных гипербалах и главное зло употребляет своей властью властью по это всё оживотворять и олицетворять он придает жизнь тому, что жизни недостойно и от того в нестерпимой детальности своих персонификаций терпит заслуженное крушение он может уверять нас что под ножкой тоскующей красавицы томится влюбленно изнывает паркет у него отсутствует говоря словами Ницше пафос дистанции чувство меры и расстояния он насильственно сближает далёкое и от этого далёкое становится только ещё дальше у него нет уважения пиетета к великому пиарный совсем он не сознаёт разницы между важным и мелким восприятие сходства у него не поправляется восприятием различия в странности своих непочтительных ассоциаций он нашоптовает любимой женщине что лучше всяких шкаликов и плошек лучше иллюминации её глаза две лишь лампады прекрасные с чистым елеем любви он утешает мельника что крест его мельницы это его орден звезду, глядящую в окно небесную страницу которая кажется близкой но на самом деле убегает от его протянутой руки он сравнивает с кокеткой женщиной, обманщицей плутовкой облака он уподобляет подушки новорождённая земля округлила свой детский вид и запеленалась водным шаром искусство стало пятой на грудь природы и когда он видит пару танцующую вальс то это наводит его на мысль что каперника система торжествует и что всё в пределах естества вечный вальс от аврической природе её унижая что она празднует бал здесь мороженого чаша для гостей припасена четвердакские ледники неблагоговейный служитель в храме искусства священник не знающий трепета перед собственным божеством мященин в поэзии которую он называет поэзии занощечевая блаж он охотно в покорные ему вонкие стихи облекают и пошлое ему остался чужды дух собственного завета не трать же о поэт священного железа на гвозди эпиграм при всяком удобном и чаще неудобном поводе гремя летаврами и бубными созвучий он профанирует поэзию ему свойственно вульгаризация красоты свой любитель звезд поэт астроном он не стесняется сказать что созвездия люстр горят на зависть небесам точно небеса похожи на бенедиктова точно и они способны удивляться и умиляться малому слишком гостеприимное воображение его всегда настроено в добавок еще на какой-то неприятно влюбчивый гад фантазия его наполнена картинами непристойными у него есть фетишизм женского тела женской груди эротическая греза оттеняя вероятно отсутствие реальности возбуждена у него не то чтобы его отличало свободная и молодая чувственность язычески бесстыдная как он сам говорит сушной и добродетели сухой нет в его помыслах точно царят неосуществленные позы комплименты его пошлы детали его любовных стихотворений оскорбительны даже когда он смотрит на пожар то безвкусно и незаконно олицетворя его он рисует себе такую ситуацию что младенец пламя наше гулять и жадной грудью прельнул сладострастно к млеющим грудам роскошного здания влажным лапзанием целуются с озером весла везде мерещится ему грубая физиология любви его знаменитые кудри которые ему хочется навивать на пальцы поцелуем прижигать мять, любовью являются лишь одним из бесчисленных проявлений его неприятного сладострастия его бесчисленных словословий во имя неги неги шелковая нить неги жаркий пух теоретическое сладострастие не могло конечно заглушить в нем естественный человеческой неудовлетворенности что сквозь фанфара его стихов слышит сонота печали и безрадостного одиночества или чистая нежность к молодой девушке ко всей этой молодости которая входит в жизнь когда он из нее выходит вы все туда а я оттуда он чувствует грабеж годов времен разбой в осеннюю пору жизни осень который поверит ли весна он знает сердечные музыки мучительную гамму и в жизни злую эпиграмму на все прекрасное прочел и распространяя свою печаль на весь мир он жалуется все так же льется слез природы неестощимая река но все же нет у него идеализма возвышенности средоточие он блуждает по темам ни его пафоса ни его ландшафтов ни его сатиры как-то не принимаешь всерьез порой кажется будто у него совсем нет внутреннего мира во всяком случае его чувства никогда не закончены не глубокий у него только начало и уже в самой хитросплетенности его порой возмутительных сравнений сказывается его конечная равнодушия оно не замаскировано аффектациями бенедиктова его постоянной склонностью жизнь усиливать, подчеркивать ее книгу, раскрашивать поверхностный непривередливый, неразборчивый он ни против чего не протестует в том реальности готов все принимать и поетизировать он касательная только касательная к жизни ему все равно на что бы не тратить свое поетическое освещение и изображение его умиляет даже борода кучера и окладиста горда серебрица и сверкает в снежных искрах борода его страницы стихотворное переложение формулы все благополучно не хочется оскорблять поета но возмущенному читателю иногда приходит на ум что бенедиктов молчален нашей поэзии несмотря даже на свою позднейшую гражданственность столь умеренную и неубедительную только на первый взгляд ему присуща чувство движения его моторная поэзия будто кружится не звергается в стремительных подъемах и падениях он любит всякие взмахи и порывы змеистов сброшенные руки но по существу он остается на месте он часто говорит остро, метко, сжато ему не чужда афористическая отточенность но в его остроумии есть нечто неприятное и та шутливость и легкомыслии, с которыми он подходит даже к высокому тоже изобличают его странно внешнее отношение к жизни и к самому себе он в общем несерьезен для него привычны общие места и даже случается что истинно-философская идея теряет под его руками свою несомненную значительность мысль у него не в мысль и философия ему не в прок но в звонкой пустыни его стихов среди искусственных и насильственных сближений все-таки с удовлетворением встречаешь порою некоторые аазисы, слова и мысли например этот энергичный призыв умри в ком будущего нет это меткое распределение жизни между Каином и Авелем город мой мне всю душепчет Каин а велю отведены поля или поэтическое размышление о людском прости об этом грустном слове человеческой разлуки в которой утешает себя автор тем что земное прости глагол разлуки смир, глагол свидания с божеством кто прощается с землею тот встречает небо или на смерть Каратыгина написанные стихи абортисти когда он умирает занове запускается навсегда кулисы вечности задвинулись, не выйдет на этой сцене мир его уже не увидит или у него природа помолится не успевает днем предвечному творцу занятой своей дневной суетою человек и природу заставляет проводить рабочий светливый день а вечером когда в малельню тихую земля превращена все умолкает и природа молится или художник Бог поставил художника человека не подражателем природе но подражателем ему и вообще среди скал над безднами и космоса нет даже природы а есть только двое Бог и ты человек или с указанной уже склонностью во всем видеть физиологию любви брачность мира бенедиктов сочувствует дню в том что когда бы он не подходил к ночи она старательно уносится от него но физиология оставляет писателя в заключительной этого стихотворения жалобы дня где он утешает день что тот встретит свою возлюбленную как пройдет времен тревога и окончив грустный пир отдохнуть на персе Бога истомленный ляжет мир образ такой прекрасный и так оригинально мысль об отдыхе истомленного мира долго сменявшего в своей панораме дни и ночи череду и тревогу времен а теперь в последнем отдыхновении на персях Бога слившего день и ночи в одно космическое целое в одну великую вечность за это хотя и редкое дыхание вечного простится бенедиктову то бренное и суетное что есть в его стихах и любитель слова любовник слова он в истории русской словесности должен быть упомянут именно в этом своем качестве в этой своей привязанности к музыке русской речи конец 21 секции