 Иван Гончаров, Обрыв, Часть Третья, Глова 14. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. Райский видел этот постоянный взгляд глубокого умеления и почтительной сдержанности, слушал эти тихие, с приместью невольно прорывавшейся нежности речи Тушина, обращаемые к вере. И не одному только ревниван наблюдательному взгляду Райского, или заботливому вниманию бабушки, ну и равнодушному свидетелю нельзя было не заметить, что и лицо, и фигура, и движения, лесничьего, были исполнены глубокой симпатией к вере, сдерживаемой каким-то трогательным уважением. Этот атлет по росту и силе, по-видимому неведующей никаких страхов и опасностей здоровяк, рабел перед красивой, слабой девочкой, жался от ее взглядов в угол, взвешивал свои слова при ней, очевидно, сдерживал движение, кроулил ее взгляд, не проччет ли в нем какого-нибудь желания, боялся не сказать бы чего-нибудь неловко, не промахнуться, не показаться неуклюжим. И это должно быть тоже раб. Подумал Райский и следил за ней, что она. Он думал, что она тоже выкажет смущения, не сумеет укрыть от многих глаз своего сочувствия к этому герою. Он уже решил, наверное, что лесничий герой, ее романа и той тайной, которую вера укрывала. И кому, как ни ему, писать на синий бумаги, думал он. Ему любопытно было наблюдать, как она скажется, трепетом, мерцанием взгляда или окаменелым безмовием. А ничего этого не было. Вера явилась тут еще в новом свете. В каждом ее взгляде и слове, обращенном к Тушину, Райский заметил прежде всего простоту, доверие, ласку, теплоту, какой он не заметил у ней в обращении ни с кем, даже с бабушкой и Марфенькой. Бабушке она как будто остерегалась. Марфенькой немного пренебрегала, а когда глядела на Тушина, говорила с ним, подавала руку, видно было, что они друзья. В ней открыто высказывалась та дружба, на которую намекала она и ему Райскому, и которой он добивался и не успел добиться. Чем же добился ее этот лесничий? Что их связывает друг с другом? Как они сошлись? Сознательно ли, то есть отыскав и полюбив один в другом известную сумму приятных каждому свойств? Или просто угадали взаимно характеры, и бессознательно без всякого анализа привязались один к другому? Три дня прожил лесничий по делам в городе и в доме Татьяны Марковны, и три дня Райский прилежно искал ключа к этому новому характеру, к его положению в жизни и к его роли в сердце веры. Иваны Ивановича лесничьим прозвали потому, что он жил в самой чаще леса, в собственной усадьбе, сам занимался с любовью этим лесом, растил, холил, берег его с одной стороны, а с другой рубил, продавал и сплавлял по волге. Лесу было несколько тысяч десяти ин, и лесное хозяйство устроено и ведено было средкую аккуратностью. У него одного. В той стороне устроен был паровой пильный завод, и всем заведывал, над всем наблюдал сам Тушин. В промежутках он ходил на охоту, удил рыбу, с удовольствием посещал холостых соседей, принимал иногда у себя и любил изредка покутить, то есть заложить несколько троек, большую частью горячих лошадей, понестись с ватагой приятели верст за сорок к дальнему соседу и там проперовать суток троя, а потом с ними вернуться к себе или поехать в город возмутить тишину сонного города такой громадной пирушкой, что дрогнет все в городе, потом пропасть месяца натри у себя, так что о нем ни слуху, ни духу. Там он опять рубит и сплавляет лес, или с двумя ягерями, разрезывает его вдоль поперек, не то объезжает тройки купленных на ярмарке новых лошадей, или залезет зимой в трущобу леса и выжидает медведя, колотит волков. Ни раз от этих потех тушен недели по три лежал с завязанной рукой, с попорченным ухарской тройкой плечом, а иногда с исторапанным медвежей лапой лбом. Но ему нравилась эта жизнь и он не покидал ее. Дома он читал увражи по агрономической и вообще по хозяйственной части. Держал следующего немца, специалиста по лесному хозяйству, отдавался ему в опеку, требовал его советов, а распоряжался сам с помощью двух приказчиков и артелью в своих и нанятых рабочих. В свободное время он любил читать французские романы, это был единственный оттенок из нежности, в этой, впрочем, обыкновенной жизни многих обитателей наших отдаленных углов. Райский узнал, что тушен встречал веру у священника и даже приезжал всякий раз нарочно туда, когда узнавал, что вера гостит у Попадией. Это сама вера, сказывала ему и вера с Попадией бывали у него в усадьбе, прозванный Дымок, потому что издали с горы в чаще леса она только и подавала знак своего существования, выходившим из труб Дымом. Тушен жил с сестрой, старой девушкой Анны Ивановной и к ней ездили вера с Попадией. Эту же Анну Ивановну любила и бабушка, и когда она являлась в город, то Татьяна Марковна была счастлива. Ни с кем она так охотно не пила кофе, ни с кем не говорила так охотность секретов, находя, может быть, ванне Ивановне сходство с собой в склонности к хозяйству, а больше всего глубокое уважение к своей особе, к своему роду, фамильным приданием. Оттушени с первого раза нечего больше сказать. Это простая фигура, как будто вдруг вылилась в свою форму и так и осталась цельную, с крупными чертами лица, как и характера, с неразбавленным на тонкие оттенки складом ума, чувств. В нем все открыто, все сразу видно для наблюдателя, все слишком просто, не заманчиво, не таинственно, не романтично. У него нельзя было сказать умный человек, в том смысле, как обыкновенно говорят о людях, замечательно наделенных этой силою, ни остроумием, ни находчивостью его тоже упрекнуть было нельзя. У него был тот ум, который даётся одинаково, как тонко развитому, так и мужику, ум, который, не тратясь на роскошь, прямо обращается в житейскую потребность. Это ум не одной головы, но и сердца, и воли. Такие люди не видны в толпе, они редко бывают на первом плане. Острые и тонкие умы с бойким словом часто затмевают блеском такие личности, но эти личности большей участию бывают невидимыми вождями, или регуляцией, или регуляцией, или регуляцией, или регуляцией, или регуляторами деятельности, и вообще жизни целого круга, в которой поставит их судьба. В обхождении его с верой Райский заметил уже постоянное монотонное обожание, высказывавшееся во взглядах, словах, даже доробости, а с её стороны монотонное доверие, открытое, тёплое обращение. И только как не ловил он какой-нибудь знак, какой-нибудь намёк, знаменательное слово, обмененный особый взгляд, ничего. Та же простота, свобода и доверенность с её стороны, тоже проникнутая нежностью, уважения и готовность послужить ей, как медведь со стороны Тушина и больше ничего. Опять не он от кого же письмо на синей бумаге? Что это за лесничий? Спросил на другой же день Райский, забравшись пораньше к вере и что он тебе? Друг отвечала Вера. Это слишком общее родовое понятие. В каком смысле, друг? В лучшем и тесном смысле. Вот как. Не тот ли это счастливец, на которого ты намекала и которого имя обещала сказать? Когда? А до твоего отъезда? Я не помню. Какой счастливец, какое имя, что я обещала? Какая же у тебя дурная память! Ты забыла и письмо на синей бумаге? Да, да, помню. Нет, брат, память у меня не дурна, я помню всякую мелочь, если она касается или занимает меня. Но признаюсь вам, что на этот раз я ни о чем этом не думала, мне в голову не приходил ни разговор наш, ни письмо на синей бумаге. Не я сам, может быть? Она улыбнулась и кипнула в знак согласия головой. Весело же, должно быть тебе там. Да, мне там было хорошо. Сказала она, глядя в сторону рассеяна. Никто меня не допрашивал, не подозревал. Так тихо, покойно. И при том, друг был под ли, она опять кипнула утвердительно головой. Да, он этот лесничий? С корговоркой спросил райский и улыбку. Она не слушала его. За ее обыкновенной, вседневной миной крылась другая. Она усиливалась и при том с трудом скрадывать какое-то ликование, будто прятало блеставшую в глазах в улыбке зарю внутреннего удовлетворения, которым, по-видимому, не хотел делиться ни с кем. Трепет и мерцание проявлялись реже, недоверчивых и недовольных взглядов незаметно, но в лице, во всей ее фигуре была тишина невозмутимой покой. В глазах появлялся иногда лучик стаза, как будто она черпнула счастье. Райский заметил это. Что это за счастье? Какое и откуда? Ужель от этого лесного друга. Терялся он в догадках. Но она не прячется, сама трубит об этой дружбе. Где же тайна? Ты счастлива, Вера? Сказал он. Чем? Спросила она. Не знаю. Но как ты не прячешь свое счастье, оно выглядывает из твоих глаз. В самом деле с улыбкой спросила она и с улыбкой глядел она Райского и все задумчиво молчала. Ей не хотелось говорить. Он взял ее за руку и пожал. Она отвечала на пожатие. Он поцеловал ее в щеку. Она обернулась к нему. Губы их встретились. И она поцеловала его. И все не выходя из задумчивости. И этот, так долго ожидаемый поцелуй, не обрадовал его. Она дала его машинально. Вера, ты под наитием какого-то счастливого чувства. Ты в экстазе. Сказал он. А, что? Вдруг спросила она, очнувшись от рассеянности. Ничего. Но ты будто отдалела какое-то препятствие. Не то победила, не то отдалась победе сама и этим счастливо. Не знаю что, но ты торжествуешь. Ты должна быть вступила в самый счастливый момент. Ах, как еще далеко до него? Прошептала она про себя. Нет, ничего особенного не случилось. Прибавила она в слух рассеянно, стараясь казаться беззаботной. И смотрела на него ласково, дружеский. Так ты очень любишь этого человека? Да, очень. Сказала она. Таких людей немного, он из лучших, даже лучший здесь. Опять ревностью кусила райского. То есть лучший мужчина, рослый, здоровый, бурь ему ни почем, медведей бьет, лошадьми правит как самфеб, и красота, красота. Гадко, Борис Павлович. Тебе досадно, что не зводят спидистала любимого человека? Ведь он герой тайны и синего письма. Скажи, ты обещала, обещала? Ах да, да, вы все о том. Да, он, так что же? Ничего. Сильно покрасневше сказал райский, не ожидавший такого скорого сюрприза. Сила-то, мышцы-то, рост. Говорил он. А вы сказали, что страсть все оправдывает? Я и ничего. Судрый в плечах произнес райский. Видишь, покоен. Ты выйдешь за него замуж? Может быть. У него говорят лес, у нас сколько-то тысяч. Гадко, Борис Павлович. Ну, теперь я могу и уехать. Он выснулся из окна, кликнул какую-то бабу и велел вызвать Егорку. Принеси чмадан с чердака ко мне в комнату, я завтра еду. Сказал он, не замечая улыбки веры. Что ж, я очень рад. Злым голосом, говорил он, стараясь не глядеть на нее. Теперь у тебя есть защитник, настоящий герой с ног до головы. Человек с ног до головы. Повторила Вера. А не герой Романа. Да вяжется ли у него человеческие идеи в голове? Ним вроде этот прототип всех спортсменов и кумбальд, оба люди. Но между ними, я не знаю, как и Ван Иванович человек, какими должны быть все и всегда. Он что скажет, что задумает, то и исполнит. У него мысли верные, сердце твердое и есть характер. Я доверяюсь ему во всем. С ним не страшно ни что, даже сама жизнь. Вот как. Особенно вгрозуясь его лошадьми. Насмешливый добавил райский. И весело с ним? Да, и весело. У него много природного ума есть, только он не блестит, не сарит этим везде. Словом молодец мужчина. Ну что же, поздравляю Вера. И затем прощай. Куда вы? Я завтра рано уеду и не зайду проститься с тобой. Почему же? Ты знаешь почему. Не могу же я быть равнодушен. Я не дерево. Она положила свою руку, ему на руку и, как кошечка, лукава с дрожащим от смеха и взглянула ему в глаза. А если я не хочу, чтобы вы уезжали? Ты? Да я? Зачем? Он жадным взглядом ждал объяснения. Угадайте, чего же ты хочешь, чтобы я на свадьбе твоей был? Она все глядела на него с улыбкой и не снимая с его руки своей. Хочу, сказала она. А когда это будет? Сухо спросил он. Она молчала. Он взглянул на нее. Она, против обыкновения, почти хохочет. Не он, не он, не лестничий ее герой. Тайна осталась в синем письме. Заключил он. У него отлигло от сердца. Он стал весел, запел, заговорил, посыпалась соль, послышался смех. Велите же Егора убрать чемодан. Сказала она. Зачем ты остановила меня, Вера? Спросил он. Скажи правду. Помни, что я покоряюсь всему. Всему? Да, безусловно. Чтобы ты не сделала со мной какую бы роль не дала мне, только не гони с глаз. Я все принимаю. Все, все, подтвердил он в слепом увлечении. Смотрите, брат, теперь и вы в экстазе. Не раскайтесь после, если я приму клянусь тебе Вера. Говорил он, скачив. Нет желания, нет каприза, нет унижения, которого бы я не принял и не выпил до капли. Если оно может, хоть одну минуту, довольна, я принимаю. И вы теперь твой раб? Да, скажи, скажи. Хорошо. Сказала она, поглядев на него, русалочным взглядом. Так мне остаться? Оставайтесь. Что за перемена? Зачем вдруг ты захотела этого? Зачем? Она глядела на него, а он упивался этим бархатным, неторопливо смотревшим в его глаза взглядом полным какого-то непонятного ему значения. Затем, чтобы вам завтра несовестно было самим велеть убрать чемодан на чердак. С карговоркой добавила она, ведь вы бы не уехали. Нет, уехал бы. Она отрицательно покачала головой. Даю тебе слово. Вы бы не уехали бы. От чего так? От того, что я не хочу. Ты, ты, ты, Вера, хорошо ли я слышу, не ошибаюсь ли я? Нет, повтори еще. Я не хочу, чтобы вы уехали, и вы останетесь. Зачем? Страстным шопотом спросил он. Хочу. Повелительным шопотом подтвердила она. Вера, молчи, ни слова больше. Если ты мне скажешь теперь, что я твой идол, твой бог, что ты умираешь, сходишь с ума по мне, я всему поверю. Всему. И тогда, что тогда? Тогда не будет в мире дурака глупее меня. Я надоем тебе жестоко. Нужды нет, я не боюсь. Ты, ты сама позволяешь мне любить тебя. Блаженствовать, безумствовать, жить. Вера, Вера. Он поцеловал в ней руку. Вы этого хотели? Просили сами, я и сжалилась. С улыбкой сказала она. С тобой случилось что-нибудь. Ты счастлива и захотела брызнуть счастьем на другого. Чтобы не было за этим, я все принимаю, все вынесу. Но только позволь мне быть с тобой. Не гони, дай остаться. Останьтесь, повелеваю. Подтвердила она славского иронии. Счастье, как думал он, вдруг упала на него. Правду, бабушка говорит. Радовался он про себя. Когда меньше всего ждешь, оно и дается. За смирение утверждает она. И я отказался совсем от него, смирился. И вот. О, благодетельная судьба. Он вышел от Веры, опьяневший. В синях встретил Егорку с чемоданом. Назад, назад неси. Сказал он, прибежал в свою комнату, лег на постель и в нервных слезах. Внезапный порыв волнения. Это она. Страсть. Страсть. Шепталон рыдая. Лесничий уехал. Все пришло в порядок. Райский стал глубоко счастлив. Его страсть обратилась почти в такое же безмолвное и почтительное обожание, как у Лесничьего. Он также боязливо кроулил взгляд Веры, стал бояться ее голоса, шаги начинал оправляться, переменял две-три позы и в разговоре взвешивал слова, соображая, понравится ли ей то, другое или нет. Она была тоже в каком-то ненарушимо тихом, торжественном, покое счастье или удовлетворение, молча чем-то наслаждалась, была добра, ласкова с бабушкой и марфенькой и только в некоторые дни приходило в беспокойство, уходило к себе или в сад или собрыва в рощу и так лишь нахмуривалось, когда райский или марфенька тревожили ее уединение в старом доме или напрашивались ей в товарищей в прогулке. А потом опять была равна, покойна, за обедом и по вечерам была сообщительна, входила даже в мелочи хозяйства, разбирала с марфенькой узоры, подбирала цвета шерсти, поверила некоторые счеты бабушки, наконец поехала с визитами к городским дамам. С райским говорила о литературе, он заметил из ее разговоров, что она должна была много читать, стал завлекать ее дальше в разговор, они читали некоторые книги вместе, но непостоянно. Она часто отвлекалась то в ту, то в другую сторону, в ней даже вспыхивал минутами не только экстаз, но какой-то хмель порывистого веселья. Когда она в один вечер в таком настроении исчезла из комнаты, Татьяна Марковна и райский устремили друг на друга в опросительный и продолжительный взгляд. Что это с верой? спросила бабушка. Кажется, выздоровела. Боюсь, бабушка не пущили захворала. Что ты, Борюшка, видишь, как она весела? Совсем другая стала, живая, говорливая, ласковая. Да прежня ли, такая ли она как всегда была? Я боюсь, что это не веселье, а раздражение, хмель. Правда, она никогда такой не была. А что? Она в экстазе. Разве не видите? В экстазе. Со страхом повторила Татьяна Марковна. Зачем? Ты мне на ночь говоришь? Я не уснул. Это беда, экстаз, девушки. Да не ты ли чего-нибудь наградил ей? От чего ей приходить в экстаз? Что же делать? Поглядим, что дальше будет. Бабушка поглядела на райского тревожными глазами. Он засмеялся. Тебе все смешно. Сказала она. Послушай, строго прибавила потом. Ты там с Савельем и с Мариной, с Полиной Карповной или с Ульяной Андреевной сеченяй, какие хочешь, стихи или комедии, а с ней не смей. Тебе комедия, а мне трагедия. Конец 14 главы Третьей части Иван Гончаров Обрыв Часть третья Глава 15-я Это звукозапись «Бревокс» является общественным достоянием. Не только райский, но и сама бабушка вышла из своей пассивной роли и стала из-под тежка пристально следить за верой. Она задумывалась не на шутку, бросила почти хозяйство, забывала всякие ключи на столах, не толковала с Савельем, не сводила счетов и не выезжала в поле. По шутку не спускалась нее по обыкновению глаз. А на вопросу селисы что делает бароня отвечала Шепчет. Татьяна Марковна печально паникала головой и не знала, чем и как вызвать веру на откровенность. Сознавши, что это почти невозможно, она ломала голову, как бы хоть стороной узнать и отвратить беду. Влюблена в экстазе. Это казалось ей страшнее всякой оспы, корей, лихорадки и даже горячки. И в кого бы это было? Дай Бог, чтобы вы, Ванна Ивановича, она умерла бы покойно, если б вера вышла за него замуж. Но бабушка, поженский, проникла в секрет их взаимных отношений и со вздохом заключила, что если тут и есть что-нибудь, то с одной только с другой, то есть со стороны лесничьего, а вера платила ему просто дружбой или благодарностью, как еще вернее догадалась Татьяна Марковна за баловство. Обожает ее, говорила она, а это всегда нравится. Кто же, кто? Из окрестных помещиков, кроме Тушина, никого нет, с кем бы она видалась, говорила. С городскими молодыми людьми она видится только на балле общика, у вице-губернатора раза-два в зиму и они мало посещают дом. Офицеры, советники давно потеряли надежду, понравятся ей и она с ними почти никогда не говорит. Не в папажу влюбилась «Ах, ты, Боже мой, какое горе» заключила она. Так она волновалась, смотрела пристально и подозрительно на веру, когда та приходила к чаю, пробовала было последить за ней посаду, но та заметив бабушку издали, прибавляла шагу и была такова. «Вот так в глазах исчезла, как дух!» пересказывала она райскому. Хотела было за ней, да куда со старыми ногами. Она, как птица, врощу и точно упала собрыво в кусты. Райский пошел после этого рассказа врощу, прошел ее насквозь, выбрался в чесовне и, встретив Якова, спросил, не видал ли он барышню. «Вон они, там у чесовни, сию минуту видел!» сказал Яков. «Что она там делает? Мой отца Богу!» Райский пошел к чесовне. Молиться начала в раздумье шепталон. Междуроще и проезжей дорогой стояла в стороне на лугу уединенная деревянная чесовня, почерневшая и полуразвалившаяся с образом спасителя византийской живописи в бронзовой оправе. Икона почернила от времени, краски местами облупились, едва можно было рассмотреть черты Христа. Только в веке были полуоткрыты и из-под них задумчиво глядели глаза намолящегося, да видны были сложенные в благословение персты. Райский подошел по траве к чесовне. Вера не слыхала. Она стояла к нему спиной, устремив сосредоточенный и глубокий взгляд на образ. На траве у чесовне лежала соломенная шляпа и зонтик. Ни креста ни слагали пальцы ее, ни молитвы не шептали губы, но вся фигура ее, сжавшаяся неподвижно, затаенная дыхание и не мигающий устремленный на образ взгляд, все было молитва. Райский боялся дохнуть. А чо молится? думал он в страхе. Просит радости, или слагает горе у креста, или внезапно застиг ее тут порыв бескорыстного излияния души перед всеутешительным духом. Но какие излияния души испытующие силы в борьбе или благодарной плачущей за луч счастья? Вера вдруг будто проснулась от молитвы. Она оглянулась и вздробнула за мете «Что вы здесь делаете?» спросила она строго. «Ничего я встретил Якова, он сказал что ты здесь, я и пришел бабушка, кстати о бабушке перебила она. Я замечаю что она с некоторых пор начала следить за мной. Не знаете ли что этому за причина? Она зорка глядела на него он покраснел. Они шли в это время кроще через лук. Я думаю, она всегда начал он нет не всегда. И в голову не пришло бы следить. «Послушайте, раб мой, полно смешливо продолжала она без всяких уверток скажите вы сообщили ей ваши догадки обо мне, то есть о любви, о сенем письме? Нет, о сенем письме кажется ничего не говорил. Стало быть только о любви. Что же сказали вы ей? Он молчал и даже начал поглядывать к лесу. Мне нужно это знать. И по тому говорите, настаивала она вы ведь обещали исполнять даже капризы а это не каприз. Вы сказали ей, да? Конечно, вы не скажете, нет. Зачем столько слов? Прикажи и я выдам тебе все тайны. Был разговор о тебе. Бабушка стала догадываться, от чего ты была задумчива, а потом стала вдруг весела. Ну, я и сказал только, не влюбленна ли мол, она это уже давно. Что же бабушка испугалась? Чего? Больше всего. А вы и об экстазе сказали. Она сама заметила, что ты стала очень весела и даже обрадовалась было этому. А вы испугали ее? Нет, я только назвал по имени твоё состояние. Она испугалась слово экстаз. Послушайте. Сказала она серьезно. По кой бабушке мне дорог, дороже, нежели может быть она думает? Нет, живоперебилорайский. Бабушка верит в твою безграничную кофе, только сама не знает почему. Она мне это говорила. Слава Богу! Благодарю вас, что вы мне это передали. Теперь послушайте, что я вам скажу и исполните слепо. Подите к ней и разрушьте в ней всякие догадки о любви, об экстазе, все, все. Вам это не трудно сделать, и вы сделаете, если любите меня. Чего бы я ни сделала, чтобы доказать это, нет, сию минуту. Когда я ворочусь к обеду, чтобы глаза ее смотрели на меня как прежде, слышите? Хорошо, я пойду, говорил райский, не двигаясь с места. Бегите, сию минуту! А ты домой? Она указала ему почти повелительно рукой к дому, чтобы он шел. Еще одно слово. Остановила она. Никогда с бабушкой не говорите обо мне, слышите? Он замялся. А если она станет, возразил было он. Вы только молчите. Честное слово? Хорошо. Мерси. И бегите теперь к ней. Хорошо, бегу! Сказал он и еле-еле шел, оглядываясь. Она махала ему, чтобы шел скорее и ждала на месте следя, идет ли он. А когда он повернул за угол аллеи и потом проворно вернулся ее уже не было. Да, правда бабушка говорит, как дух пропала. Шепнул он. В эту минуту вдали внизу обрыва раздался выстрел. Это кто забавляется? Спрашивал себя райский, идущий к дому. Вера явилась своевременно к обеду и как не вонзались в нее пытливые взгляды райского, никакой перемены в ней не было. Ни экстаза, ни задумчивости. Она была такой, какой была всегда. Бабушка, раза два покосилась на нее, но, не заметив ничего особенного, по-видимому успокоилась. Райский исполнил поручение Веры и рассеял ее живые опасения, но искоренить подозрения не мог. И все трое, поговорив о неважных предметах, погрузились в задумчивость. Вера даже взяла какую-то работу, на которую и устремила внимание, но бабушка сказала, что она продевает только взад и вперед шел ковинку, а от райского не укрылось, что она вы на и минуты вздрагивает или бы излива поводит глазами вокруг себя, поглядывая в свою очередь подозрительно на каждого. Но через день, через два прошло и это. И когда Вера являлась к бабушке, она была равнодушна, даже умеренно весела, только чаще прежнего запиралась у себя и огонь в комнате по ночам. Что она делает? Вертелась у бабушки в голове. Читать не читает, у ней там нет книг. Бабушка это уже знала. Разве пишет? Бумага и чернильница есть? Всего обиднее и грустнее для Татьяны Марковны была таинственность. Тайком от нее девушка переписывается, может быть переглядывается с каким-нибудь вертопрахом из окна. И кто же? Внучка, дочь ее, ее милая дитя, веренная ей матерью. Ужас, ужас. Даже руки и ноги холодеют. Шептала она, не подозревая, что это отнерв, в который она не верила. Она ждала, не откроет ли чего-нибудь случай, не проговорится ли Марина? Не проболтается ли Райский? Нет. Как не ходила она по ночам, не оглядывала и спрашила Марину, как не подсылала, Марфеньку спросить, что делает Вера? Ничего из этого не выходило. Вдруг у бабушки мелькнула счастливая мысль. Доведаться о том, что так ее беспокоила, попытаться вывести на свежую воду внучку, стороной, или аллегорией, как она выразила с Райскому, то есть примером. Она вспомнила, что у ней где-то есть норовоучительный манн, который еще она сама в молодости читывала и даже плакала над ним. Тема его состояла в изображении гибельных последствий страсти от неповиновения родителям. Молодой человек и девушка любили друг друга, но разлученные родителями виделись с балкона издали, перешоптывались, переписывались. Сношения эти были замечены посторонними, девушка потеряла репутацию и должна была идти в монастырь, а молодой человек послан отцом в изгнание куда-то в Америку. Татьяна Марковна разделяла со многими другими веру впечатанное слово вообще, когда это слово было назидательно, а на этот раз, в столь близком ее сердцу деле, она поддалась и некоторой суеверной надежде на книгу, как на какую-нибудь ладонку или нашоптование. Она вытащила из сундука, из подхлама книгу и положила у себя на столе, под для рабочего ящика. За обедом она изъявила обеим сёстрам желания, чтобы они читали ей слух попеременно, по вечерам, особенно в дурную погоду, так как глаза у ней плохи и сама она читать не может. Это случалось иногда, что Марфенька прочтёт ей что-нибудь, но бабушка к литературе была довольно холодна, и только охотно слушала, когда Тит Никоныч приносил что-нибудь любопытное по части хозяйства, каких-нибудь событий вроде убийств, больших пожаров или гигиенических наставлений. Вера ничего не сказала в ответ на предложение Татьяны Марковной, а Марфенька спросила, а конец счастливый бабушка, да идёшь до конца, так узнаешь, отвечала та, что это за книга, спросил райский вечером, потом взял, посмотрел и засмеялся. Вы лучше сонник купить и дочитаете, какую старину выкопали. Это вы бабушка должно быть читали, когда были влюблены в Титон Никоныча. Бабушка покраснела и рассердилась. Оставь, глупые шутки Борис Павлович, сказала она, я тебя не приглашаю читать, а им не мешай. Да это допотопное сочинение. Ну, ты после потопа родился, а и сочиняй свои драмы и романы, а нам не мешай. Вера равнодушно покорилась, а Марфенька старалась заглянуть на последнюю страницу, не говорится ли там о свадьбе, но бабушка не дала ей. Читай сначала, дойдёшь, какая нетерпеливая, сказала она. Райский ушёл, и бабушки на комната обратилась в кабинет чтения. Вере было неименосимо скучно, но она не знала, что она не знала. Началось длинное описание, сначала родители молодого человека, потом родители девицы, потом история раздора двух фамилий, вроде мантекки и капулетти, потом наружности и свойств молодых людей, давно роших и воспитанных вместе, а потом разлучённых. Вечера через три-четыре терпеливого чтения дошли наконец-то, к нему. Вечера через три-четыре терпеливого чтения дошли наконец до взаимных чувств молодых людей до объяснений их до первого свидания наедине. Вся эта история была безукоризненно нравственна, чиста и до нестерпимости скучна. Вера задумывалась, а бабушка при каждом слове о любви из-под тишка глядела на неё, что она волнуется, краснеет, бледнеет? Нет, вон, зевнула. А потом прилежно отмахивается от назолевой мухи и следит, куда-то полетела. Опять зевнула до слёз. На третий день Вера совсем не пришла к чаю, а потребовала его к себе. Когда же бабушка прислала за ней послушать книжку, Вера не было дома, она ушла гулять. Вера думала, что отделалась от книжки, но неумолимая бабушка без неё не велела читать и сказала, что на другой день вечером чтение должно быть возобновлено. Вера с тоской взглянула на райского. Он понял её взгляд и предложил лучше погулять. А после прогулки почитаем, сказала Татьяна Марковна, подозрительно поглядев на Веру, потому что заметила её тоскливый взгляд. Нечего делать Вера покорилась вполне. Неусталость и нескуки она уже не обнаруживала, и сосредоточенно слушала вялый рассказ. Райский послушал, послушал и ушёл. Точно мочалку во снежь её, сказал он, уходя про автора и рассмешил надолго Марфеньку. Вера не зевала, не следила за полётом мух, сидела не разжимая губ и сама читала внятно, когда приходила её очередь читать. Бабушка радовалась её внимания. Глава Бову слушается, замечает, мотает наул с авось. Думала она. Длинный рассказ уже тянулся о том, как разгорались чувства молодых людей, и как родители усугубляли над ними на отзор, придумывали нравственные изтизания, чтобы разлучить их. У Марфеньки навёртывались слёзы, а Вера улыбалась изрыдка, а иногда и задумывалась или хмурилась. Думала Татьяна Марковна, слава тебе, господи. Наконец всему бывают конец. В книге оставалось несколько глав, настал последний вечер. Ирайский не ушёл к себе, когда убрали чай, и уселись около стола, оканчивать чтение. Тут был и Викентиев. Ему не сиделось на месте, он вскакивал, подбегал к Марфеньке, просил дать ему почитать вслух, а когда ему давали, то он вставлял в роман целые терады и читал разными голосами. Когда говорила угнетённая героиня, он читал тоненьким, жалобным голосом, а за героя читал своим голосом, обращаясь к Марфеньке, от чего та поминутно краснела и делала ему сердитое лицо. В лице грозного родителя Викентиев представлял Нила Андреевича. У него отняли книгу и велели сидеть смирно. Тогда он за спиной бабушки сопровождал чтение одной Марфеньке видимой Мимикой. Марфенька предательски указала на него тихонько бабушки. Татьяна Марковна выпроводила его в сад погулять до ужина и чтение продолжалось. Марфенька огорчалась тем, что книги осталось немного, а всё ещё рассказывается жалко, и свадьбы не предвидятся. «Что тебе за дело?» спросил Райский. «Как бы не кончилось счастливо или несчастливо. Как это можно? Я плакать буду не усну», сказала она. Драма гонений была в полном разгаре родительские увещания в длиннейших и нестерпимо скучных сентенциях гремели над головой любящихся. «Замечай за верой», шепнула бабушка Райскому. «Как она слушает? История попадает не в бровь, а прямо в глаз. Смотри, морщице поджимает губы». Любящихся застали в саду. Герой свил из полотенницы носовых платков лестницу, героиня сошла по ней к нему. Они плакали в объятиях друг друга, как вдруг их осветили факелы гонителей, крики ужаса, негодования, проклятия отца, героине в обмороке, герой на коленях перед безжалостным отцом. Потом заточение. Любящимся не дали проститься, взглянуть друг на друга. Через месяц печальный колокол посвящал обряд пострижения в монастыре, а героям мчал корабль из Гамбурга в Америку. Родители остались одни и потом с кукой и одиночеством всю жизнь платили за свое жестокосердие. Последнее слово было прочтено, книга закрыта и между слушателями выдворилось глубокое молчание. «Эх, кэ дич!» Сказал Райски немного погодя. Марфенька утирала слезы. «А ты что скажешь, Верочка?» спросила бабушка. Там молчала. «Гадкая книга, бабушка!» сказала Марфенька. «Что они вытерпели, бедные? А что ж делать? Вот чтобы этого не терпеть!» говорила бабушка стороной, глядя на Веру. «И надо бы было этой кунигунди спроситься у тех, кто уже пожил и знает, что значит страсти!» Райски насмешливо кивнул ей за ним головой. «А то вот и довели себя до добра!» продолжала бабушка. «Если бы она спросила отца или матери, тогда этого бы не дошло? Ты что скажешь, Верочка?» Верочка пошла вон, но на пороге остановилась. «Бабушка, за что вы мучили меня целую неделю заставившись слушать такую глупую книгу?» спросила она, держая за дверь и не дождавшись ответа, перешагнула бабушка воротила ее. «Как за что?» сказал она. «Я хотела тебе удовольствие сделать?» «Нет, вы хотели за что-то наказать меня. Если я провинюсь в чем-нибудь вы, вперед, лучше посадите меня на неделю на хлеб и на наводу. Она оперлась коленом на скамеечку у ног бабушки. «Прощайте, бабушка, покойной ночи!» сказала она. Татьяна Марковна нагнулась поцеловать ее и шепнула на ухо. «Не наказать, а остеречь хотела я тебя, чтобы ты не провинилась когда-нибудь. А если б я провинилась?» шептал в ответ Вера. «Вы заперли бы меня в монастырь, как к унигунду?» «Разве я зверь?» обидчиво отвечала Татьяна Марковна. «Такая же, как эти злые родители из Верги. Грех, Вера, думать это о бабушке. Знаю, бабушка, что грех и не думаю. Так зачем же глупой книгой остерегать? Чем же я остерегу? Фуберегу, укрой у тебя детямою. Скажи успокой!» Вера хотела что-то ответить, но остановилась и погляделась минуту в сторону. «Перекрестите меня!» сказала потом, и когда бабушка перекрестила ее, она поцеловала у нее руку и ушла. Раськи взял книгу со стола. «Мудрая книга! Что ж, как подействовала прекрасная кунигунда?» спросила он с улыбкой. Бабушка болезненно вздохнула в ответ. Ей было не до шуток. Она взяла у него книгу и велела по шутке отдать в людскую. «Ну, бабушка!» заметил Райский. Веру вы уже наставили на путь. «Теперь, если Егорка с Мариной прочитают эту аллегорию, тогда от добродетелей некуда будет деваться в доме. Конец 15 главы третьей части. Иван Гончаров обрыв, часть третья, глава 16. Это звукозапись «Лебревок» съявляется общественным достоянием. Викентиф вызвал Марфеньку в сад. Райский ушел к себе, а бабушка долго молчала, сидела на своем конопе, погруженная в задумчивость. Уже книга не занимала ее. Она отрезвилась от печатной морали и сама внутренне стыдила себя за пошлое средство. Взгляд ее смотрел уже умнее и сознательнее. Она что-то обдумывала, может быть, перебирала старые уснувшие воспоминания. На лице ее появлялась для тех, кто умеет читать лица и проницательная догадка, и умеление, и страх, и жалость. Между тем Марина, Яков и Василиса, по очереди, приходили напоминать ей, что ужин подан. «Не хочу», отвечала она задумчиво. Марина пошла звать к ужину барышень. «Не хочу», сказала ей Вера. «Не хочу», сказала к изумлению ее и Марфенька, никогда без ужины не ложившееся. «Я в постель подам», предложила она. «Не хочу», было ответ. «Что за чудо? Этого никогда не бывало, надо барони доложить», сказала Марина. Но к изумлению ее Татьяна Марковна не удивилась и в ответ сказала только «Убирайте». Марина ушла, а Василиса молча стала делать барони постель. Пока Марина ходила спрашивать, что делать с ужином, Егорка, узнав, что никто ужин от не будет, открыл крышку соусника, понюхал и пальцами вытащил какую-то штучку попробовать, как объяснил он заставшему его Якову, которого также пригласил отведать. Яков покачал головой, однако перекрестился по обыкновению и тоже пальцами вытащил штучку и стал медленно жевать, пробуя. «Тут должно быть есть лобровый лист», заметил он. «А вот отведайте этого, Яков Петрович», говорил Егорка, запуская пальцы в заливных стерледей. «Смотри, как бы барони не спросила», говорил Яков, вытаскивая другую стерледь, и когда Марина вошла, они уже доедали цыпленка. — Слопали! С изумлением произнесла она ударив себя по бедрам и глядя, как проворно уходили Яков и Егорка, оглядываясь на нее как волки. — Что я мог завтраку подам? — и постель сделана. Все затихло в доме. Татьяна Марковна наконец очнулась от задумчивости, взглянула на образ и не стала, как всегда, на колени перед ним и не молилась, а только перекрестилась. Тревога превозмогала молитву. Она села на постель и опять задумалась. — Как остеречь тебя? — Перекрестите, — говорит, вспоминала она со страхом дверой. — Как узнать, что у ней в душе? Утро вечера мудренее, а теперь лягу? — подумала потом. Но ей не суждено было уснуть в ту ночь. Только что она хотела лечь, как кто-то поцарапался к ней в дверь. — Кто там? — спросила она со спугом. — Я, бабушка, отварите! — говорил голос Марфеньки. Татьяна Марковна отварила. — Что ты, дитя мою? Проститься Бог, благословить тебя! От чего ты не ужинала? Где Николай Андреевич? — сказала она, но взглянув на Марфеньку испугалась. — Что ты, Марфенька, что случилось? На тебе лица нет, вся дрожишь. Здоровали, испугалась чего-нибудь? — посыпались вопросы. — Нет, нет, бабушка, ничего, ничего. Я пришла, мне нужно сказать вам. — говорила она, прижимаясь к бабушке в страхе. — Сядь, сядь, что случилось? — Нет, бабушка, я сяду к вам, а вы лягте. Я все расскажу и свечку потушите. — Да что случилось? Ты меня пугаешь? — Ничего, бабушка, лежим поскорей. Я все вам на ушко расскажу. — Бабушка поспешила исполнить ее требования, и Марфенька рассказала ей, что случилось с ней после чтения в саду. А случилось вот что. Когда Викентиф после чтения вызвал Марфеньку в сад, между ними нечаянно общая сцена. Он звал ее вроще, слушать силовья. — Пока вы там читали, я все слушал. — Ах, как поет, как поет. Пойдемте. — Говорил он. — Теперь темно, Николай Андреевич, — сказала она. — Разве вы боитесь? Одна боюсь, а с вами нет. — Так пойдемте. А как хорошо поет. Слышите? Слышите? Отсюда слышно. Тут Филин было в дупле начал кричать, и тот замолчал. Пойдемте. Она стояла на крыльце и сошла волею нерешительно. Он подал ей руку. Она шла медленно, будто нехотя. — Какая темнота. Дальше не пойду. Не трогайте меня за руку. Почти сердиток говорила она, а сама все подвигалась невольно, как будто ее вели насильно, хотя Викентиф выпустил ее руку. — Поближе, сюда! — шепталон. Она делала два шага, точно ощупью и останавливалась. — Еще-еще, не бойтесь. Она подвигалась еще шаг. Сердце у нее билось и от темноты и от страха. — Темно, я боюсь, — говорила она. — Дополните, чего бояться? Здесь никого нет. Вот сюда еще. Смотрите, здесь канава. Обопритесь на меня. Вот так. Что вы оставьте? Я сама. — Говорила она в испуге, но не успела договорить, как он, обняв ее за талию, перенес через канаву. Они вошли в рощу. Я дальше не пойду, не шагу. А сама понемногу подвигалась, пугаясь треска сучев под ногой. — Вот, станемте здесь. Тише, — шепталон. — Слышите? Соловей лил свои трели. Марфеньку обняла обаяние теплой ночи. Мгла, легкий шелест листьев и щелканя Соловья наводили на нее друж. Она оцепенела в молчании и по временам от страха ловила руку Викентева. А когда он сам брал ее за руку, она ее отдергивала. — Как хорошо, Марфа Васильевна, какая ночь! — говорила он. Она махнула ему рукой, чтобы он не мешал слушать. В ней только что начинало разыгрываться сладость нервного раздражения. — Марфа Васильевна! — шепталон чуть слышно. — Со мной делается что-то такое хорошее, такое приятное, чего я никогда не испытывал. Точно все шевелится во мне. — она молчала. Теперь вскочил бы на лошадь и поскакал бы во всю мочь, чтобы дух захватывала, или бросился бы в волгу и переплыл на ту сторону. — А с вами ничего? — она вздрогнула. — Что вы, испугались? Уйдемте отсюда, послушали довольно, а то бабушка рассердится. — Ах нет, еще минуту, ради бога! — умолял он. Она остановилась как вкопанная. Соловей все заливался. — О чем он поет? — спросил он. — Не знаю. — А ведь что-нибудь да высказывает. Не на ветер же он свищит. Кто-нибудь его слушает. Мы слушаем. — шепнула Марфенька и слушала. — Боже мой, какая прелесть! Марфа Васильевна. — шепнул Викентиф и задумался. — Где вы, Николай Андреич? — спросила она. — Что вы молчите? Точно вас нет? Тут ли вы? — Я думаю у Соловей поет то самое, что мне хотелось бы сказать теперь, да не умею. — Ну, говорите по-соловьяному, — сказала она, смеясь. — Почем вы знаете, что он поет? — знаю. — Но, говорите, он поет о любви. — А какой любви? — Кого ему любить? Он поет о моей любви к вам. — Он и сам было испугался своих слов, но вдруг прижал ее руку к губам и осыпал ее поцелуями. В одну минуту она вырвала руку, бросилась опрометью назад, сама перескочила канаву и едва дыша пробежала ее сада, вбежала на ступени крыльца и остановилась на минуту перевести дух. Он бросился за ней. — Не шагу дальше, не смейте, — сказала она, едва переводя дух и держась за ручку двери. — Идите домой. Марва Васильевна, Ангел, друг, как вы смеете меня так называть? Что я сестра вам или кузина? Ангел, прелесть, — вы все для меня, ей-богу, я закричу Николай Андреич, падите домой. Повелительно прибавила она, не переставая дрожать. — Послушайте, скажите, от чего вы стали не такие с некоторых пор дичитесь меня, не ходите одни со мной? Мы не дети, пора перестать шалить, — — говорила она. — А то и бабушка, что бабушка? Ничего, вы слышали, что сейчас читали в книге о Ричардии Кунигунде? Что им за это было? Как же вы позволили себе? — Этого ничего не было, Марва Васильевна, эту книгу сочню должно быть Ниландреевич. Идите домой, Бог знает, что люди говорят о нас. — Вы разлюбили меня, Марва Васильевна. — Уныло сказал он, и даже не поирошил против обыкновения волос. — Разве я вас любила? — С бессознательным кокетством спросила она. — Кто вам сказал, какие глупости? — С чего вы взяли? Я вот бабушке скажу. — Я и сам скажу. Что вы скажете? — Ничего вы не можете сказать про меня. — Задорно и отчасти с беспокойством говорила она. — Что вы это сегодня думали? Нашло на вас? — Да, нашло. Вы слушайте меня, Ангел Марфа Васильевна, на коленях прошу. — Он встал на колени. — Уйду, если станете говорить. Дайте мне только оправиться, а то я перепугаю всех, я вся дрожу. — Сейчас же к бабушке? — Он встал, решительно подошел к ней, взял ее за руку, и почти насильно увел волею. — Я не хочу, не пойду. Вы дерзкий, забывайтесь. Говорила она, стараясь не идти за ним и вырывая у него руку, и против воли шла. — Что вы делаете, как смеете? Пустите, я закричу. Не хочу слушать вашего Соловья. — Не Соловья, а меня слушайте, — сказал он нежно, но решительно. — Я не мальчик теперь, я тоже взрослый. Вы слушайте меня, Марфа Васильевна. Она вдруг перестала вырываться, оставила ему свою руку, которую он продолжал держать и сбьющимся сердцем, и напряженным любопытством послушно окаменело на месте. — Вы или бабушка правду сказали, мы больше не дети, и я виноват только тем, что не хотел замечать этого, хоть сердце мое давно заметило, что вы не дитя. Она была рванула опять свою руку, но он стихой силой удержал ее. Вы взрослая, и потому не бойтесь выслушать меня, я говорю не ребенку. Вы их резвы, молоды, так милы, что я забывал с вами мои лета, и думал, что еще мне рано, да, мне по летам может быть рано говорить, что я, я уйду. Вы что-то опять страшное хотите сказать, как вроще. Пустите, — говорила шепотом Марфенька, и дрожала, и рука ее дрожала. Уйду не стану слушать, я скажу бабушке все. Непременно, Марфа Васильевна и сегодня же вечером, поэтому не бойтесь выслушать меня, я так сроднился, сблизился с вами, что если нас вдруг разлучить теперь, вы хотите этого, скажите. Она молчала. Марфа Васильевна, хотите расстаться? Она молчала, только сделала какое-то движение в темноте. Если хотите, расстанемтесь, вот теперь же. Уныло говорил он. Я знаю, что будет со мной. Я попрошусь куда-нибудь в другое место, уеду на бург, на край света. Если мне скажут это, не Татьяна Марковна, не маменька моя. Они пожалуй не скажут, но я их не послушаю. А если скажете вы? Я сейчас же с этого места уйду, и никогда не ворачусь сюда. Я знаю, что уж любить больше в жизни никогда не буду. Ей Богу не буду. Марфа Васильевна, она молчала. Вы скажите только слово, можно мне любить вас? Если нет, я уеду. Вот прямо из сада, и никогда вдруг Марфенька заплакала на взрыт, и крепко схватила его за руку, когда он сделал шаг от нее. Видите? Видите? Разве вы не ангел? Неправду я говорил, что вы любите меня? Да, любите, любите, любите. Кричал он ликуя. Только не так, как я вас. Нет. Как вы смеете? Говорите мне это. Сказала она, обливаясь слезами. Это ничего, что я плачу. Я я котенки плачу, и птички плачу. Теперь плачу от Соловья, он растревожил меня до темнота. При свечке или днем я умерла бы, а не заплакала бы. Я вас любила, может быть, да не знала этого. И я почти не знал, что люблю вас. Все Соловей наделал, он открыл наш секрет. Мы так и скажем на него, Марфа Васильевна, и я бы днем ни за какие сокровища не сказал вам. Ей богу не сказал бы. А теперь я вас ненавижу, презираю. Сказала она. Вы противны, вы заставили меня плакать, а сами рады, что я плачу. Вам весело. Весело и вам весело. Ей богу весело. Вы так только. Дай бог здоровья Соловью. Вы гадкий, нечестный. Нет, нет. Перебил он и торопливо поирошил не говорите этого. Лучше назовите меня дураком, но я честный, честный, честный. Я никому не позволю сомниться. Никто не смеет, а я смею. Задорно сказала Марфенька. Вы не честный. Вы заставили бедную девушку высказать по неволе, чего она никому, даже богу, отцу Василью не высказала бы. А теперь боже мой, какой сырам. И этот божий младенец, по выражению Татьяны опять залился искренними слезами раскаяния. Не честно, не честно. Твердила она в тоске. Я вас уже теперь не люблю. Что скажу? Что подумают обо мне? Я пропала. Друг мой, ангел, опять вы за свое вспомните, что вы не дитя, уговаривал ее Викентиф. Как вы странно говорите? Вдруг остановила она его, перестав плакать. Вы никогда не были таким. Я вас никогда таким не видала. Разве вы такой, когда вече были, когда с головой ушли врожь, перепела передразнивали, а вчера за моим котенком на крышу лазили? Давно ли намельница нарочно выпочкались в муке, чтобы рассмешить меня? От чего вы вдруг не такой стали? Какой же я стал, Марфа Васильевна? Дерзкий. Смейте говорить мне такие глупости в глаза. А вы сами разве такая, какие были недавно, еще сегодня вечером? Разве вам приходила в голову стыдиться или бояться меня? Приходили вам на язык такие слова, как теперь? И вы тоже изменились? От чего же это вдруг случилось? Соловей все объяснил нам. Мы оба выросли и созрели сию минуту, вот там вроще. Мы уж не дети. От того и не честно было говорить мне, что вы сказали. Вы поступили как ветренник, не честно дрожнить девушку, вырвать у ней секрет. Не век же ему оставаться секретом, когда-нибудь и кому-нибудь сказали бы его? Она подумала. Да, сказала бы, бабушке на ушко, и потом спрятала б голову под подушку на целый день. А здесь, одни, боже мой. Да сказала она, кидая взгляд ужаса на небо. Я боюсь теперь показаться в комнату, и у меня лицо. Бабушка сейчас заметит. Ангел, прелесть, говорил он, нагибаясь к ее руке. Да будет благословенно темнота, роща и соловей. Прочь, проч! повторила она, убегая снова на крыльцо. Вы опять задерзости, а я думала, что честнее и скромнее вас нет в свете. И бабушка думала тоже, а вы как же было честно поступить мне? Кому мне сказать свой секрет? На другое ушко бабушке, и у ней спросить, люблю ли я вас? Вы ей нынче все скажете? Это все не то будет. Я уж виновата перед ней, что слушала вас, расплакалась. Она огорчится, не простит меня никогда, а все вы простит Марфа Васильевна, обоих простит. Она любит меня. Вам кажется, что все вас любят. Какое сокровище! Она даже говорит, что любит меня как сына. Это она так, от того, что вы кушаете много, а она всех таких любит, даже и опенкина. Нет, я знаю, что она меня любит, и если только простит мне мою молодость, так позволит нам жениться. Какой ужас! Да чего вы договорились? Она хотела уйти. Марфа Васильевна, сойдите сюда, не бойтесь меня, я буду как статуя. Она медлела, потом вдруг сама сошла к нему со ступеней крыльца, взяла его за руку и поглядела ему в лицо с строгой важностью. Ваша маменька знает о том, что вы мне говорите теперь здесь. Спросила она. А? Знает? Говорите, да или нет? Нет еще. Тихо сказал он. Нет. Со страхом повторила она. Несколько минут они молчали. Как же вы смели говорить мне это? Спросила она потом. Даже до свадьбы договорились, а мама вам Ваша не знает, честно ли это сами скажите? Узнает завтра. А если не благословит? Я не послушаюсь. А я послушаюсь. И без ее согласия не сделаю ни шагу, как без согласия бабушки. И если не будет этого согласия, Ваша нога не будет в доме здесь, помните это, месье Викентьев, вот что. Она быстро отвернулась от него плечом и пошла в ночь. Я уверен в ней как в себе, в ее согласии. И надо было после ее согласия заставить меня плакать. Уже ли вы так уйдете, не простите меня за это увлечение? Мы не дети, чтобы увлекаться и прощать. Грех сделан. Все грешны. Простите сегодня в ночь, я буду в колчине а к обеду завтра здесь и с согласием. Простите дайте руку. Тогда может быть. Сказала она подумавши, потом поглядела на него и подала было руку. И только он потянулся к ней, она в ужасе отдернула. Боже мой, что еще скажет бабушка? Ступайте прочь, прочь и помните, что если мамам Ваша будет вас бронить, а меня бабушка не простит, вы и глаз не кажите, я умру со стыда, а вы на всю жизнь останетесь нечестной. Она ушла и он проворно бросился вон в крадо. Господи, Господи, что скажет бабушка? Думала Марфенька, запершись в своей комнате и трясясь как в лихорадке. Что мы наделали? Мучилась она мысленно. И как я перескажу, что мне будет за это? Не сказать ли прежде верочки? Нет, нет, бабушки, кто там теперь в ней? Она волновалась, крестилась глядя на образ, пока Яков пришел звать ее к ужину. Не хочу. Сказала она из-за двери. Марина пришла. Не хочу. Стаской повторила она. Что бабушка делает? А бар они не ужинали, спать ложаться? Сказала Марина. Марфенька едва дождалась, пока затихла все в доме, и как мышь прокралась к бабушке. Долго шептали они, много раз бабушка крестила и целовала Марфеньку, пока наконец-то заснула на ее плече. Бабушка тихо сложила ее голову на подушку, потом уже встала и молилась в слезах, призывая благословение на новое счастье и новую жизнь своей внучки. Но еще жарче молилась она о вере. В смысле о ней она под долгу склоняла седу и голову к подножию креста и шептала горячую молитву. Ложась осторожно под ищущей Марфеньке, бабушка перекрестила ее опять, а сама подумала, добро бы вера, а то Марфенька как кунигунда тоже в саду. Точно на смех вышла, эта судьба забавляется. Конец 16 главы третьей части Иван Гончаров обрыв часть третья глава 17-я. Это звукозапись Либревокс в честном достоянии. Викентий вздержал слово, на другой день он привез к статье Немарка мне свою мать и, впустив ее в двери, сам дал стричка, как он говорил, не зная, что будет, и сидел как на иголках в канцелярии. Мать его, еще почти молодая женщина, лет 40 с небольшим, была такая же живая и веселая, как он, но с большим запасом практического смысла. Ею и сыном была вечная комическая война на словах. Они спорили на каждом шагу за всякие пустяки и только за пустяки. А когда доходила до серьезного дела, она другим голосом и другими глазами, нежели как обыкновенно, предъявляла свой авторитет, и он, хотя сначала протестовал, но потом сдавался, если требование ее было благоразумно. Между ними происходил видимый разлад невидимая гармония. Таков был наружный образ их отношений. На день это, скажет Мария Егоровна, как это можно? Лучше это, переговорит он. Съездник Михайлу Андреевичу помилуйте, мамал, у него непроходимая скука, отвечал он здоров, ты поедешь. Нет, мамам, не за что, хоть убейте. Николка, будешь ты слушаться? Всегда, мамал, только не теперь. Но, однако, если ей в самом деле захочется, он поедет с упреками, жаловыми и протестами до тех пор пока потеряется из вида. Этот вечный спор шел с утра до вечера между ними с промежутками громкого смеха. А когда они были уж очень дружны, то молчали как убитые, пока тот или другой не прервет молчание каким-нибудь замечанием, вызывающим непременно противоречие с другой и пошло опять. Любовь его к матери наружно выражалась так же бурно и неистого до экстаза. В припадке нежности он вдруг бросится к ней, обеими руками обобьет шею и ослепит горячими поцелуями, тут уже между ними произойдет буквально драка. Она ловит его за уши, дерет, щиплет за щеки, откликнет толсторуку и толстобедрую ключницу-мавру и лит оттащить проч волчонка. После разговора с Марфенькой Викентиф в ту же ночь укатил за волгу и, ворвавшись к матери, бросился обнимать и целовать ее по-своему. Потом, когда она, собрав все силы, толкнул его проч, он стал перед ней на колени и торжественно произнес. Мать, бей, но выслушай, решительная минута жизни настала. Я с ума сошел, да сказала она. Откуда взялся точность цепи сорвался, как смел без спросу приехать, испугал меня, взбудоражил весь дом, что с тобой? Спрашивала она, оглядывая его с изумлением с ног до головы и оправляя расстрепанное им волосы. Не угадываешь, мать? Спрашивала он, не без внутреннего страха от каких-нибудь еще невидомых ему препятствий и опровержений. На проказнячил что-нибудь, верно опять под арест хотят посадить, говорила она зорка, глядя ему в глаза. Он покачал отрицательной головой. За сто верст не отгадала. Ну, говори, скажу только противоречить не могли. Она с недоумением и тоже не без страха, глядела на него, стараясь угадать. Задолжал, он качал головой. Опять не вгусар или затеял пойти? Нет, нет. Почем я знаю, какая блаж забралась в тебя, от тебя все станется. Говори, что не станешь спорить? Стану, потому что верно вздор затеял. Сейчас говори жениться хочу. Чуть слышно, сказал он. Что? Спросила она, не слушавшись. Жениться хочу. Она взглянул на него быстро. Мавра, Антон, Иван, Кузьма, закричала она, все идите скорей сюда, скорей! Мавра одна пришла, зови всех людей. Николай Андреич помешался. Христос ним, что вы, матьушка, испужали до смерти, говорила Мавра, тыча рукой в воздух. Викентиф махнул Мавре, чтоб шла вон. Я не шучу мать, сказал он, удерживая ее за руку, когда она встала. Пойти прочь, не трогай! Сердита перебила она и начала в волнении ходить взато по комнате. Я не шучу, подтвердил он резко. Завтра я должен ответ дать, что ты скажешь. Веллю запереть тебя, знаешь куда, шепнула она видимо забоченная. Он вскочил и между ними начался один из самых бурных разговоров. Долго ночью слышали люди горячий спор, до крика почти до визга, по временам смех, скакание его, потом поцелуи, гневный крик барони, веселый ответ его, и потом гробовое молчание, признак совершенной гармонии. Викентиф одержал по видимому победу, впрочем, уже подготовленную. Если обманывались на счет своих чувств Марфенька и Викентиф, то бабушка и Марья Егоровна давно поняли, к чему это ведет, но вида друг другу и им не показывали, а сами молча, каждая про себя, давно все обдумали, взвесили, рассчитали и решили, что это свадьба, дело подходящее. Но Марья Егоровна по свойству своих отношений к сыну не могла, как и он, с своей стороны, тоже уступить, а он взять ее согласие иначе, как сбою, и при том самого упорного и горячего. Еще что Татьяна Марковна скажет, говорила раздражительно, как будто с досадой уступая Марья Егоровна, я уже лошади были поданы, чтобы ехать в город. Если она не согласится, я тебе никогда не прощу этого срама, слышишь? Не беспокойся, она любит меня больше родной матери, я вовсе тебя не люблю, отстань, волчонок, крикнула она, сбоку посмотрев на него. Он хотел было загрести ее за шею рукой и обнять, но она грозно замахнулась на него зонтиком. Только смей, если и замнешь шляпку, я не поеду, прибавила она. Он присмирел от этой угрозы «Тут даже с этих пор жениться!» ворчала она. Он, не слушая ее, перелез из коляски на козлы и отняв у кучера воджи, погнал, что есть мочи лошадей. Конец 17 главы третьей части Иван Гончаров обрыв часть третья глава 18. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. Мария Егоровна разредилась в шелковое платье, кружевную мантилью, надела желтые перчатки, взяла вейер и так, как кетлево и хорошо оделась, что сама смотрела невестой. Лишь только Татьяне Марковне доложили о приезде Викентиевой, старуха, принимавшей ее всегда запросто, радушно-дружеский, тут вдруг, догадываясь, конечно, после признания Марфинки зачем она приехала, приняла другой тон и манеры. Она велела просить ее подождать в гостиной, а сама бросилась одеваться, приказав Василисе посмотреть в щелочку и сказать ей, как одета гостья. И Татьяна Марковна надела шумящая шелковая с серебристым отливом платья, турецкую шаль, попробовала было надеть массивные бриллианты и серги, но с досадой бросила их. Уши заросли, сказала она, велела одеваться Марфинки, верочки и приказал мимоходом Василисе достать парадное столовое белье, старинное серебро и хрусталь к завтраку и обеду. Повару кроме множества блюд велела еще варить шоколад, послала за конфектами, за шампанским. Одевшись, сложив руки на руки, украшенный на этот раз старыми дорогими перстнями, торжественный поступью вошла она в гостиную и обрадовавшись, что увидела любимое лицо доброй гости, чуть не испортила своей важности, но тот час оправилась и стала серьезно. Та тоже обрадовалась и проворно встала со стула и пошла ей навстречу. А мой-то сумасшедший что затеял, начала она и остановилась, поглядев на бережкову, орабела и стояла в недоумении. Обе они церемонно раскланились и Татьяна Марковна посадила гостью на диван и села под для нее. «Какова нынче погода?» спросила Татьяна Марковна, поджимая губы. «На волге нет ветру? Нет, тихо. Вы на пароме? Нет, в лодке с грибцами. А коляска на пароме? Да, кстати, Яков, Егорка, Петрушка, кто там? Что это вас не дозовешься? — сказала Бережкова, когда все трое вошли. Велите отложить лошадей к Малье Егоровны, дать им овса и накормить кучера. Все бросились исполнять приказания, хотя и без того коляска была уже отложена. Пока Татьяна Марковна наряжалась подвезена под сарай, а кучер полагурил в людской за бутылкой пива. — Нет, нет, Татьяна Марковна, — говорила гостя, — я на полчаса. Ради Бога не удерживайте меня, я за делом. — Кто же вас пустит? — — Татьяна Марковна голоса не требующим возражения. — Если бы вы были здесь, не другое дело, а то из-за Волги, что мы первый год знакомы с вами, или обидеть меня хотите? — Ах, Татьяна Марковна, я вам так благодарна, так благодарна, вы лучше родной, и Николая моего избаловали до того, что этот поросенок сегодня мне вдруг дорогой слил пулю. — Татьяна Марковна говорит, любит меня больше родной матери. Хотела я ему уши надрать, да на козлы ушел от меня, и так гнал лошадей, что я всю дорогу дрожала от страху. Вот Татьяна Марковна, вся важность опять сбежала с лица. — А ведь он чуть-чуть неправду сказал, — начала она, — ведь он у меня как свой, наградил Бог вас с сынком. Помилуйте, он мне вот не шагу без спора и без ссора не ступит, милые бронятся только тешатся. — Вот вы его избаловали, Татьяна Марковна, он и забрал себе в голову. — Марья Егоровна замялась, и начала топать ботинкой опол, оглядывать и обдергивать на себе мантилью. Татьяна Марковна вдруг выпрямилась и опять напустила на себя важность. — Что такое? Освідомилась она с притворным жениться вздумал, чуть не убил меня до смерти вчера. Валяется по ковру, хватает за ноги, я бронится, а он по целу ими зажимает рот и смеется и плачет. — В чем же дело? — спросила Берешкова церемонно, едва выслушив эти подробности. — Просит, молит поехать к вам просить руки Марфы Васильевны. Конфузливо, — досказала Мария Егоровна. Татьяна Марковна с несвойственным ей жиманством слегка поклонилась. — Что я ему скажу теперь? — добавила Викентева. — Это такое важное дело, Мария Егоровна, подумавши с достоинством, сказала Татьяна Марковна, потупив глаза в пол. — Что вдруг решить я ничего не могу? Надо подумать и поговорить тоже с Марфенькой, хотя девочки мои исповиновения мы его не выходят, но все я принуждать их не могу. — Марфа Васильевна согласна, она любит Николеньку. Мария Егоровна чуть не погубила дело своего сына. — А почему он это знает? — вдруг вспыхнув, — сказала Татьяна Марковна. — Кто ему сказал? — Кажется, он объяснился с Марфой Васильевной. Пробормоталась конфуженная бароня. — За то, что Марфенька отвечала на его объяснение, она сидит теперь в заперти в своей комнате в одной юбке без башмаков. — солгала бабушка для пущей важности. — А чтоб ваш сын не смущал бедную девушку, я не велела принимать его в дом. — Опять солгала она для окончательной важности и с достоинством поглядела на гостю, откинувшись к спинке дивана. — Та тоже вспыхнула. — Если б я предвидела, — сказала она глубоко обиженным голосом, что он вспутает меня в неприятное дело, я бы отвечала вчера ему иначе. Но он так уверил меня, да и я сама до этой минуты была уверена в вашем добром расположении к нему и ко мне. — Извините, Татьяна Марковна, и поспешите освободить из заключения Марфу Васильевну. Виноват во всем мой, он и должен быть наказан. А теперь прощайте, и опять прошу извинить меня, прикажите человеку подавать коляску. Она даже потянулась к звонку. Но Татьяна Марковна остановила ее за ароку. — Коляска ваша отложена. Кучера, я думаю, мои люди напоили пьяным, и вы, милая Марья Егоровна, останетесь у меня и сегодня, и завтра, и целую неделю. Помилуйте после того, что вы сказали, после гнева вашего на Марфу Васильевну и на моего Колю он действительно заслуживает наказания. Я понимаю, у Татьяны Марковны пропала вся важность. Маршины разгладились и радость засияла в глазах. Она сбросила на диван шаль и чепчик. — Мочень от жарко. Извините, душечка, скиньте лью, вот так, и шляпку тоже. Видите, какая жара. Ну, мы их накажем вместе Марья Егоровна. Женем, у меня будет еще внук, а у вас дочь. Обнимите меня душенько. Ведь я только старый обычий хотел поддержать. Да видно, не везде пригод же они эти старые обычи. Вон я хотел остеречь их моралью, и даже норовоучительную книгу в подмогу взяла. Целую неделю читали-читали и только кончили, а они в ту же минуту почти все это проделали в саду, что в книге написано. Вот вам и мораль. Какое свотовство и церемония между нами. Обе мы знали, к чему дело идёт, и если б не хотели этого, так не допустили бы их слушать целовья. Как вы напугали меня Татьяна Марковна, не грех ли вам? Сказала гости, обнимая старушку. Не вас бы следовало его напугать. Заметила Татьяна Марковна. Вы уж не погневайтесь, а я пожурю Николая Андреевича. Послушайте, помолчите, я его постращаю. Каков затейник? Как я вам буду благодарна, ведь не поехала ни за что к вам так скоро, если б он не напугал меня вчера тем, что уж говорил с Марфой Васильевной. Я знаю как она вас любит и слушается, и при том она, дитя, сердце моё чуяло беду. Что он ей там наговорил, думала я всю ночь, и со страху не спала, не знала, как показаться к вам на глаза. От него не добьёшься ничего, скачет, прыгает как ртуть по комнате. Я признаюсь и согласилась больше для того, чтобы он отстал, не мучил меня, думаю, после дам ему нагоняй и назад возьму слово. Даже хотела подучить вас отказать, что будто не я, а вы не поверите, всю и стрепал и змял крику, что у нас было шуму, ах ты, господи, какое наказание с ним и я не спала. Моя-то смиренница ночью приползла ко мне, вся дрожит, липечет, что я наделала бабушка, простите, простите, беда вышла, я испугалась, не знала, что и подумать. На силу она могла пересказать, раз-пять принималась пока кончила. Что же у них было? Что ей мой наговорил? Татьяна Марковна с усмешкой махнула рукой. Уже не знаю, кто из них лучше он или она, как голубей. Татьяна Марковна пересказала сцену переданной Марфенькой с стенографической верностью, и обе засмеялись сквозь слезы. Давно я думаю, что они пара, Марья Егоровна, говорила Берешкова. Боялась только, что молоды уж очень оба, а как погляжу на них, да подумаю, так вижу, что они никогда старше и не будут. С летами придет и ум, будут заботы и созреют, договорила Марья Егоровна. Оба они росли у нас на глазах, где им было занимать мудрости, ведь не жили совсем. Викентиф пришел, но не в комнату овсад и выжидал, не выглянет ли из окна его мать. Сам он выглядывал из-за кустов, но в доме тишина. Мать его и бабушка уж ускакали в это время за сто верс вперед. Они слегка и прежде всего порешили вопрос о приданам, потом перешли куча сте детей, где и как им жить, служить ли молодому человеку и зимой жить в городе, а летом в деревне так настаивала Татьяна Марковна и ни за что не соглашалось на предложение Марья Егоровны отпустить детей в Москву, в Петербург и даже за границу. «Испортить хотите их?» говорила она, что бы они нагляделись там всякого нового распудства. «Нет, дайте мне прежде умереть. Я не пущу Марфеньку, пока она не приучится быть хозяйкой и матерью». И, рассуждая так, они дошли чуть не до третьего ребенка, как вдруг Марья Егоровна увидела из-за кустату высунец эту спрячется чья-то голова. Она узнала сына и указала Татьяне Марковне. Обе позвали его, и он решился войти, но прежде долго возился впередний, будто чистился и оправлялся. «Милости, просим, Николай Андреич». Едовито поздоровалось с ним Татьяна Марковна, а мать смотрела на него иронически. Он быстро взглядывал то на тут, то на другую, и ерошил голову. «Здравствуйте, Татьяна Марковна». Сунулся он, поцеловать у нее руку. «Я вам привез в концерт и в билет». Начало он с короговоркой. «Что ты, Мелли, шапомнись!» остановила его мать. «Ох, билеты в концерт, благотворительный. Я взял и вам, маменька, и Веря Васильевне, и Марфи Васильевне, и Борису Павловичу. Отличный концерт, первая певица из Москвы. «Зачем нам в концерт?» сказала бабушка, глядя на него искоса. «У нас соловьи вруще хорошо поют. Пойдем их слушать даром». Мария горовно закусила от смеха губу. Викентиф сконфузился, потом засмеялся, потом вскочил. «Я в канцелярию теперь пойду», сказал он, но Татьяна Марковна удержала его. «Сядьте, Николай Андреевич, да послушайте, что я вам скажу». Серьезно заговорила она. Он видел, что собирается гроза, и начал метаться в беспокойстве, не зная, чем отвратить ее. Он поджимал себя ноги, и клал церемонно шляпу на колени, или вдруг вскакивал, подходил к окну и высовывался из него почти до колен. «Сиди же смирно, когда Татьяна Марковна с тобою говорить хочет», — сказала мать. «Что ваша совесть говорит вам?» начала пилить Берешкова. «Как вы оправдали моё доверие? А еще говорите, что любите меня, и что я люблю вас как сына. А разве добрые дети так поступают? Я считала вас скромным, послушным. Тумала, что вы сбивать с толку бедную девочку не станете? Пустяков ей не будете болтать!» Она остановилась. Он мрачно посмотрел на мать. «Что?» — сказала она. «По делом тебе? Татьяна Марковна, я не успел нынче позавтракать. Нет ли чего?» Вдруг попросил он. «Я голоден. Видите, какой хитрый!» сказала Берешков, обращаясь к его матери. «Он знает мою слабость, а мы думали, что он дитя. Не поддели, не удалось, хоть и просите из женихи.» Викентиф обернул шляпу вергном и забрабанил по ней пальцами. «Не треплите шляпу! Она не виновата. А лучше скажите, с чего это вы вздумали, что за вас отдадут Марфеньку?» Вдруг у него краска сбежала с лица. Он с горестным изумлением взглянул на Татьяну Марковну, потом на мать. «Послушайте, не шутите со мной!» Сказал он в тревоге. «Если это шутка, так она жестока. Шутите вы Татьяна Марковна или нет? А вы как думаете? Думаю, что шутите. Вы добрая. Не то, что он поглядел на мать. Каков волчонок Татьяна Марковна? Нет, не шутя скажу, что нехорошо сделал батюшка, что заговорил с Марфенькой, а не со мной. Она тя, как бывают дети, и без моего согласия ничего бы не сказала. Ну, а если бы я не согласилась? Так вы согласились!» Вдруг вспрыгнув, сказал он. «Погоди, погоди, сядь, сядь!» Обе закричали на него. «С другой бы, может быть, так и надо сделать, а не с ней!» Продолжала Татьяна Марковна. «Тебе судор надо было тихонько сказать мне, а я бы сумела лучше тебя считаться, у нее любит она или нет. А ты сам вздумал, ей Богу нечаянно, Татьяна Марковна, да не божитесь, даже слушать тошно!» Все прокляты Соловей наделал. «Вот теперь прокляты, а вчера так не знал цены ему. Я и не думал, и в голову не приходила ей Богу, однако позвольте доложить в свое оправдание, вот что!» Тропился высказать Викентиф и взглядело смотрел в глаза им обеим. «Вы хотите, чтобы я поступил как послушный, благонравный мальчик, то есть съездил бы к тебе маменько и спросил твоего благословения, потом обратился бы к вам Татьяна Марковна и просил бы быть истолковательницей моих чувств, потом через вас получил бы да, и при свидетелях выслушал бы признание невесты, с глупой рожей поцеловал бы у ней руку, и оба не смея взглянуть друг на друга медию, любя, с позволения старших, разве это счастье? А по-твоему лучше ночью в саду нашоптывать девушки?» Перебило мать. «Лучше, мама, вспомни себя, каков, ах ты!» Обе закричали на него. «Откуда это у него берется? Соловей, что ли, сказал тебе? Да, Соловей, он пел, а мы росли. Он нам все рассказал, и пока мы с Марфой Васильевной будем живы, забудем многое. Все, но этого Соловья, этого вечера шепота в саду и ее слез никогда не забудем. Это-то счастье и есть. Первый и лучший шаг его, и я благодарю Бога за него, и благодарю Вас обеих тебя, мать, и Вас, бабушка, что Вы обе благословили нас. Вы это сами думаете, да только так из упрямства не хотите сознаться. Это не честно.» Его даже навернулись слезы. «Если б надо было опять начать, я опять вызвал бы Марфеньку в сад.» Добавил он. Татьяна Марковна в умелении обняла его. «Бог, тебя простит, добрый, милый внучек. Так, так, ты прав, с тобой, а не с другим Марфенька только и могла слушать Соловья.» Викентиф бросился на колени. «Бабушка, бабушка», говорил он. «Вот уж и бабушка, не рано ли стал величать, да и к лицу ли тебе жениться? Погоди года два, три, созрей!» «Помни,» подсказала мать, «перестань повесничать, если б Вы обе не согласились», сказал он. «Я бы, что? Уехал бы сегодня же отсюда, и в Гусары пошел бы, и долгов наделал бы, совсем пропал бы, и еще грозит», сказала Татьяна Марковна. «Я вольничать Вам не дам сударь, отдайте мне только Марфу Васильевну, и я буду тише воды, ниже травы буду слушаться, даже ничего не съем без Вашего спроса. Полно, так ли? Так, так, ей Богу, еще отстаньте от башбы, а то» он бросился головать руки Берешковой. «А кушать все хочется», спросила Татьяна Марковна. «Нет, уж мне теперь не дых-ды, что ж уж не отдать, ли за него Марфеньку Марья Егоровна? Не стоит, Татьяна Марковна, да и рано, пусть бы года два» он налетел на мать, и поцелуем залепил ей рот. «Видите, какого сорванца Вы пускаете в дом», говорила мать, оттолкнув его прочь. «Смеет, я его уйму, подойди-ка сюда» он подошел к Татьяне Марковне, она его перекрестила и поцеловала в лоб. Ух, сказал он, садясь. «Мучительницы Вы обе, зачем так терзали, сил нет? Впредь, будь умнее!» «Где же Марфа Васильевна, я побегу? Погоди, имей терпение, они у меня не такие верченые», сказала бабушка. «Теперь оно и начинается, полно скакать и бегать, ты не мальчик, да и она не дитя, ведь сам говори, что Соловей Вам растолковал обоим, что Вы созрели, ну так я степенись» он немного смутился от этого справедливого замечания и скромно остался в гостиной, пока пошли за Марфенькой. «Ни за что не пойду, и сохрани Господи», отвечала она и Мариня и Василиси. Наконец, сама бабушка с Марьей Горовной отыскали ее за занавесками постели в углу, под образами и вывели ее оттуда раскрасневшуюся, неодетую, старающуюся закрыть лицо руками. Обе принялись целовать ее и успокоивать. Но она наотрез отказалась идти к обеду и к завтраку, пока все не перебывали у ней в комнате и не поздравили по очереди. Точно так же она убегала и от каждого гостя, который приезжал поздравлять, когда весть пронеслась по городу. Вера с спокойной радостью услыхала, когда бабушка сказала ей об этом. «Я давно ждала этого», сказала она. «Теперь, если Бог дал пристроить тебя», начала была Татьяна Марковна со вздохом, но Вера остановила ее. «Бабушка», сказала она, с торопливым трепетом. «Убейте меня, как я вас люблю, то обратите все побечения на Марфеньку. Обо мне не заботитесь. Разве я тебя меньше люблю? Может быть, у меня сердце больше болит по тебе?» Знаю, и это мучает меня. «Бабушка», почти с отчаянием молила Вера. «Вы убьете меня, если у вас сердце будет болеть обо мне?» «Что ты говоришь, Верочка? Помнись!» «Чем? Чем? Что у тебя на уме? Что на сердце?» — говорила тоже, почти с отчаянием бабушка. «Разве не станет разумение моего? Или сердце у меня нет? Что твоё счастье или несчастье чужое мне?» «Бабушка, у меня другое счастье, другое несчастье, нежели у Марфеньки. Вы добры, вы умные, дайте мне свободу. Ты успокой меня, скажи только другое.» «Ничего, бабушка, нет. Только не старайтесь пристроивать меня». «Ты горда, Вера?» с горечью сказала бабушка. «Да, бабушка, может быть. Что же мне делать?» «Не бог вложил в тебя эту гордость!» Вера не отвечала, но страдала невразимо от того, что она не могла растолковать себя ей. Она металась в тоске. «Открой мне душу. Я пойму, может быть, сумею почить горе, если есть.» «Когда она настанет, и я не справлюсь одна, тогда и приду к вам, и никому больше. Да к Богу!» «Не мучьте меня теперь и не мучьтесь сами. Не ходите, не смотрите за мной. Не поздно ли будет тогда, когда горе придет?» Прошептала бабушка. «Хорошо, прибавила она в слух. Успокойся, дитя моё. Я знаю, что ты не Марфенька и я не стану. Она поцеловала её со вздохом и ушла скорыми шагами понурив голову. Это было единственная тёмная облачка, помрачавшая её радость. И она усердно молилась, чтобы оно пронеслось, не сгустившись в тучу. Вера долго ходила взволнованная по саду, и мало-помалу успокоилась. В беседке она увидела Марфеньку и Викентьева, и быстро пошла к ним. Я ей сказала не слово Марфеньке после новости, которую узнала утром. Она подошла к ней, пристально и ласково поглядела ей в глаза, потом долго целовала ей глаза, губы, щёки. Положив её голову как ребёнка на руку себе, она любовалась её чистой, младенческой красотой и крепко сжала в объятиях. «Ты должна быть счастлива!» Сказала она, сблеснувшими вдруг и спрятавшимися слезами. Подсказал Викентьев. «Ты, Верочка, будешь ещё счастливее меня!» Отвечала Марфенька краснее. «Посмотри, какая ты красавица, какая умная, мы с тобой, как будто не сёстры. Здесь нет тебе жениха, правда, Николай Андреевич?» Вера молча, пожалуй, ей руку. «Николай Андреевич, знаете, кто она?» спросила Вера, указывая на Марфеньку. «Ангел?» отвечал он без запинки, с улыбкой предразнила она его. «Вот она кто!» Сказала Вера, указывая на кружившуюся около цветка бабочку. «Троньте неосторожно, цвет крыльев пропадёт, пожалуй, и совсем крыло оборвёте. Смотрите же, балуйте, любите, ласкайте её, но боже, сохрани огорчить!» Когда придёт охота обрывать крылья, так идите ко мне. «Я вас тогда!» заключила она, ласково погрозив ему. Конец 18 главы третьей части. Иван Гончаров, обрыв, часть третья, глава 19-я. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. Через неделю после радостного события всё в доме пришло в прежний порядок. Мать Викентиевой уехала к себе, Викентиев сделался ежедневным гостем и почти членом семьи. И он и Марфенька не скакали уже. Оба были сдержания и только иногда живы спорили или пели или читали вдвоём. Но между Нивей не было мечтательного поэтического размена чувств, не оборота тонких и изысканных мыслей, с бесконечными оттенками их с роскошным узором фантазии всей этой игрой этих изящных и не истощимых наслаждений развитых умов. Дух анализа тоже не касался их, и пищию на их мысли была прочитанная повесть, доходившая из столицы новости до поверхностные впечатления окружающей природы и быта. Поэзия чистая, свежая, природная, всем ясная и открытая билась живым родником в их здоровье, молодости, открытых неиспорченных сердцах. Их не манила даль к себе, у них не было никакого тумана никаких гаданий. Перспектива была ясна, и обоим им одинаково открыто. Горизонт наблюдений и чувств их был тесен. Марфенька зажимала уши или уходила вон, лишь только Викентиф в объяснениях своих выйдет из пределов обыкновенных выражений и заговорит о любви к ней языком романа или повести. Их сближение было просто и естественно, как указывала натура, сдержанная чистой нравственностью бабушки. Марфенька до свадьбы не дала ему ни одного поцелуя, никакой почти лишний против прежнего ласки, и наукраденный им поцелуй продолжала смотреть как над дерзость и грозил уйти или пожаловаться бабушки. Но неумышленно, когда он не делал никаких любовных прелюдей, а просто брал ее за руку, она давала ему руку, брала сама его руку, опиралась ему доверчиво на плечо, позволяла переносить через лужи и даже шаля ерошила ему волосы, или напротив возьмет гребенку, щетку близко подойдет к нему, так что головы их касались, причешет его, сделает пробор и, пожалуй, напомадит голову. Но если он возьмет ее в это время за Талию или поцелует, она покраснеет, бросит в него гребенку и уйдет прочь. Свадьба была отложена до осени по каким-то хозяйственным Марковне и в доме постепенно готовили приданое. Из кладовых вынуты были старинные кружева, отобрана было родовое серебро, золото, разделено на две равные половины посуда, белье, меха, разные вещи, жемчук, бриллианты. Татьяна Марковна с аккуратностью жида, пускалась определять злотники, караты, взвешивала жемчук, призывала ювелиров, золотых и других дел мастеров. Вот смотри, Верочка, это твою? А то Марфенкина ни одной нитки, жемчугу, ни одного лишнего лота ни та ни другая не получит. Смотрите обе. Но Вера не смотрела, она отодвигала кучу жемчуга и бриллианты, смешивала их с Марфенкинами и объявила, что ей немного надо. Бабушка сердилась и опять принималась разбирать и делить на две половины. Райский выписал от опекуна еще свои фамильные бриллианты и серебро, доставшиеся ему после матери, и подарил их обеим сёстрам. Но бабушка погребла ей в глубину своих сундуков до поры до времени. «Понадобится и самому», говорила она, «вздумаешь, жениться?» Он закрепил и дом с землей и деревней за обеими сёстрами, за что обе они опять по-своему поблагодарили его. Бабушка хмурилась, косилась, ворчала. Потом не выдержала и обняла его. «Совсем необыкновенный ты, Борюшка», сказала она. «Какой-то хороший урод! Бог тебя ведает, кто ты есть!» В доме в девичьей, в кабинете бабушки, даже в гостиной и еще в двух комнатах, расставлялись столы с шитьем белья. Готовили парадную постель, кружевные подушки, одеяло, по утрам ходили портнихи, швей. Викентиф выбросился в Москву заказывать гардероб, экипажи, и тут только проговорилось чувством Марфеньки. Она залилась обильными слезами, от которых у ней распухли нос и глаза. Глядя на нее, заплакала Викентиф не от горя, а потому объяснял он, что не может не заплакать, когда плачут другие и не смеяться тоже не может, когда смеются около него. Марфенька поглядела на него сквозь слезы и вдруг перестала плакать. Я не пойду за него, бабушка. Посмотрите, он и плакать-то не умеет путем. У людей слезы по щекам текут, а у него поносу. Вон какая слеза в горошу, но повисла на самом конце. Он поспешно утер слезу. У меня, видите, такой желобок есть прямо к носу. Сказал он, и с уноса было поцеловать у невесту руку, но она не дала. Через час после его отъезда она по-прежнему уже пела, ненаглядной ты мой, как я тебя. На двор приводили лошадей, за которыми Викентиф ездил куда-то на завод. Словом, дом кипел веселую деятельностью, которой не замечали только райский и вера. Райский ничего впрочем не замечал, кроме ее. Он старался развлекаться, ездил верхом по полям, делал даже визиты. У губернатора встречал несколько советников, какого-нибудь крупного помещика, посланного идиотанта. Разговоры шли о том, что делается в Петербургском мире или о деревенском хозяйстве, об откупах. Но все это мало развлекало его. Он, между прочим, нехотя, но исполнил просьбу марка, и сказал губернатору, что книги привез он и дал кое-кому из знакомых, а те уж передали в гимназию. Книги отобрали и сожгли. Губернатор посоветовал райскому быть осторожнее, но в Петербург раз, чтобы не возбуждать там вопроса. Марк по-своему, опять ночью, пробрался к нему через сад, чтобы узнать, чем кончилось дело. Он и не думал благодарить за эту услугу райского, а только сказал, что так и следовало сделать, и что он ему райскому уже тем одним много сделал чести, что ожидал от него такого простого поступка, потому что поступить иначе, значило бы быть доносчиком и шпионом. В Санте райский видал редкое и в дом к нему избегал ходить. Там, страстными взглядами и с затаённым смехом в неподвижных чертах, встречала его внутренна торжествующая Ульяна Андреевна, а его угрозала воспоминания о том, как он великодушно исполнил свой долг. Он хмурился и спешил вон. Она употребила другой манёвр. Сказала мужу, что друг его она от её не хочет, не замечает, как будто она была мебель в доме, пренебрегает её, что это ей очень обидно и что виноват во всём муж, который не умеет привлечь в дом порядочных людей и заставить уважать жену. Поговори хоть ты, жаловалась она, отложи свои книги, займись мною. Козлов в тот же вечер буквально исполнил поручение жены, когда райский остановился у его окна. Зайди, Борис Павлович, ты совсем меня забыл. Сказал он. Вон и жена жалуется. А она на что жалуется? Спросила райский, входя в комнату. Да думает, что ты пренебрегаешь ею. Я говорю ей вздор, он не горд совсем. Ведь ты не горд, да? Но он, говорю поэт, у него свои идеалы, до тебя ли рыжий ему. Ты бы её побалвал, Борис Павлович зашёл бы к ней когда-нибудь без меня, когда я в гимназии. Райский, дворотясь от него, смотрел в окно. Или ещё лучше, приходи по четвергам да по субботам вечером, в эти дни я в трёх домах уроки даю. Почти в полночь прихожу домой. Вот ты пожёртвой вечер, повлочись немного, по кокетничей, ведь ты любишь болтать с бабами. А она только тобой и бредит. Райский стал глядеть в другое окно. Сам я не умею. Продолжал Леонти. Известно муж, она любит, я люблю, это спряжение мне и в гимназии надоело. Вся её любовь, все её заботы, жизнь, всё мое. Райский кашлянул, хоть бы намекнуть как-нибудь ему. Подумал он. Полно, так ли, Леонти? Сказал он. А как же? Вся любовь, говоришь ты. Да, конечно, она даже ревнует меня к моим грекам и римлянам. Она их терпеть не может, а живых людей любит. Добродушно заключил козлов. Эти женщины права, одни и те же во все времена. Продолжал он. Вон у римских матро, даже у жон кесарей, консолов, патрицев всегда хвост целый. Мне Бог с ней мне не до неё, это домашнее дело. У меня есть занятие. Заботлива, верна и я иногда, признаюсь Шопотом прибавил он. Изменяю ей. Забываю есть ли она в доме нет ли? Напрасно. Сказал райский. Некогда. Вот и в прошлом месяце попались мне два немецких Тома. Фукидид и Тацит. Немцы и того и другого чуть наизнанку не вывратили. Знаешь, и у меня терпение не хватило уследить за мелочу, я зарылся. А ей, говорит она, точно смотреть на меня. Вот хоть бы ты зашел. Спасибо еще Француз Шарль не забывает. Балтун веселый. Ей и не скучно. Прощай, Леонди. Сказал райский. Напрасно ты пускаешь этого Шарля. А что? Не будь его, ведь она бы мне покоя не дала. Отчего не пускать? А чтоб не было хвоста, как у римских Матрон? К моей уленьке как к жене Кесаря, не смеет коснуться и подозрения. С юмором заметил козлов. Приходи же, я ей скажу. Нет, не говори. Да не пускай и Шарля. Сказал райский, уходя праворно вон. К Полине Карповне райский не показывался, но она показывалась к нему в дом. Надоедая то ему, своими пресными нежностями, то бабушки непрошенными советами насчет свадебных приготовлений и особенно размышлениями о том, что брак есть могила любви, что избранные сердца несмотря на все препятствия встречаются и вне брака, причем нежно поглядывала на райского. Он раза два еще писал ее портреты и все не кончал, говоря, что не придумал во что ее одеть и какой цветок нарисовать на груди. Желтая далее, мне будет к лицу, я брюнетка, советовала она хорошо, после, после отделывался он. Тит Никоныч являлся иногда одинакой, вежливой, любезной, подходящей к ручке бабушки и подносящей ей цветок или редкий фрукт. Апионкин всегда речистый, неугомонный, под конец пьяной, барони и барышни являвшиеся теперь потанцевать к невесте и молодые люди. Все это надоедало райскому и вере и оба искали он, ее, а она уединения и были только счастливы он с нею, а она одна, когда ее никто не видит, не замечает, когда она пропадает как дух в деревню, собрыва в рощу или за волгу к своей попаде. Конец 19 главы 3 части