 Иван Гончаров, обрыв, часть вторая, глава пятнадцатая. Это звукозапись LibriVox является общественным достоянием. Марк в самом деле был голоден, в пять-шесть приемов нажиму вилкой стерлядей как не бывало, но Ирайский не отставал от него. Марина пришла убрать и унесла Остов Индейки. «Хорошо бы чего-нибудь сладкого», сказал Борис Павлович. «Пирожного не осталось», отвечала Марина. «Есть варенье, да ключи от подвалов Василисы. «А что за пирожное?» отозвался Марк. «Нельзя ли сделать жонку? Есть ли Ром?» Райский вопросить на взгляну на Марину. «Должно быть есть. Барышня на Пудень выдавали повару на завтра. Я посмотрю в буфете. «А сахар есть?» «У барышни в комнате, я достану», — сказала Марина и исчезла. «И лимон!» — кликнул ей вслед марк. Марина принесла бутылку Рому, лимон, сахар и жженка запылала. Свечи потушили и синяя пламя зловещим блеском озарила комнату. Марк изредка мешал ложкой Ром, растопленный на двух вилках сахар, шипя, капал в чашку. Марк время от времени пробовал, готовили жженка и опять мешал ложкой. «Итак», — сказал помолчав Райский и остановился. «Итак», — повторил Марк попросительно, «давно ли вы здесь в городе? Года два», — верно скучаете. «Я стараюсь развлекаться. Извините, я…» «Пожалуйста, без извинений, спрашивайте напрямик. В чём вы извиняетесь? В том, что не верю вам. В чём? В этих развлечениях. В этой роли, которую вы… или виноват, опять виноват, которую вам приписывают. У меня нет никакой роли, вот мне и приписывают какую-то. Он налил рюмку жжёнки и выпил. «Выпейте, готово!» — сказал он, наливая рюмку и подвигая к Райскому, тот выпил её медленно, без удовольствия, чтобы только сделать компанию собеседнику. «Приписывают», — начало Райский, «стало быть, это ненастоящая ваша роль. Эх, кивы, я вам говорю, что у меня нет ролей. Уже ли нельзя без ролей прожить? Но ведь в нас есть потребность что-нибудь делать, а вы, кажется, ничего…» «А вы что делаете? Я… говорил вам, что я художник. Покажите мне обращики вашего искусства. Теперь ничего нет. Вот впрочем, безделка, ещё не совсем кончено. Он встал с дивана, снял холстину с портрета Марфеньки и зажёг свечу. «Да, похож», — сказал Марк, — «хорошо. У него талант», — сверкнул у Марка в голове. «Очень хорошо бы, да голова велика, плечи немного широкие. У него верен глаз», — подумал Райский. «Лучше всего этот светлый фон в воздухе и боксисуарах. Всё фигура от этого легка, воздушно, прозрачно. Вы поймали тайну фигуры Марфеньки. К цвету её лица и волос идёт этот лёгкий калорит. У него есть вкус и понимание», — думал опять Райский. «Уж не артист ли он, да притаился. А вы знаете Марфеньку?» — спросил он. «Знаю, а веру и веру знаю. Где же вы их видали? Вы в доме не бываете? В церкви». «В церкви? Как же говорят, что вы не заглядываете в церковь? Не помню, впрочем, где видел, в деревне, в поле встречал. Он выпил ещё рюмку жёнки. Не хотите ли?» — прибавил он на Левая Райскому. «Нет, я не пью почти. Это так только для компании. У меня и так в голову бросилось. И у меня тоже. Да ничего, выпейте. Если бы в голову не бросалось, так и пить не нужно. Зачем же, если не хочется? И то правда. Ну, так я за вас. Он выпил и его рюмку. Не пьянется ли он? — подумал Райский, боязливо глядя, с каким удовольствием он выпил ещё рюмку. «Вам странно смотреть, что я пью», — сказал Марк, угадавший его мысли. «Это отскуки и праздности. Делать нечего». Он опять налил, но поставил рюмку под для себя и попросил сигару. Райский подвинул ему ящик. У него глаза покраснели, думал он. Напрасно я зазвал его. Видно, бабушка вправду говорит, как бы он чего-нибудь — праздность, ведь это мать всех пороков, хотите вы сказать, — перебил Марк. Запишите это в свой роман и продайте. И ново и умно. Я хочу сказать, — продолжал Райский, что от нас зависит быть праздным и не быть. Когда юдавичи перелезли через забор к Леонтью, — перебил опять Марк, — я думал, что вы порядочный человек, а вы, кажется, в полку Нила Андреевича — слушайте, читаете мораль. Вот видите, я и прав, что извинился перед вами. Надо быть осторожным на словах, — заметил Райский. — Зачем? Не надо! Говорите, что вздумается, и мне не мешаете отвечать, как вздумаю. Ведь я не спросил у вас позволения обругать вас Нилом Андреевичу. А уж чего хуже? Правда ли, что вы стреляли по нему, — спросил Райский с любопытством. — Здор! Я стрелял вон там на выезде, по голубям, чтобы ружье разредить. Я возвращался с охоты. А он там гулял, увидал, что я стреляю, начал кричать, чтобы я перестал, что это грех и тому подобные глупости. Если б только одно это, — я бы назвал его дураком и дело с концом, — а он затопал ногами, грозил пальцем, стучал палкой — я тебя, говорит, мальчишку вострок. — Я тебя туда, куда ворон костей не заносил, в двадцать четыре часа в мелкий порошок и затру, в бараний рог согну, на поселение сошлю. Я дал ему истощить весь словарь этих нежностей, выслушал хладнокровно, а потом прицелился в него. — Что же он? — Ну начал приседать, растерял палку, колоши, потом сел на зиме, попросил извинения. А я выстроил на воздух и опустил ружье — вот и всё. — Это развлечение, — спросил смягкой иронии Райский. — Нет, — серьёзно отвечал Марк, — важное дело — урок старому ребёнку. — Что же после? — Ничего, он ездил к губернатору жаловаться и солгал, что я стрелял в него, да не попал. — Если б я был мирный гражданин города, меня вы сейчас на съежью посадили, а так как я вне закона на особенном счету, то губернатор разузнал, как было дело и посоветовал Ниландреевичу молчать, чтобы до Петербурга никаких историй не доходило. — Этого он как огня обовица. — Кажется, он хвастается удалью, — подумал Райский, вглядываясь в него, — непровинциальный лето фонфорон нишего разряда. — Я не хотел читать вам морали, — сказал он в слух. — Говоря о праздности, я только удивился, что с вашим умом, образованием и способностями, — почем вы знаете мой ум образования и способности. — Я вижу, что же вы видите, — что я умею лазить через заборы, стреляю в дураков, — ем много, пью, — видите. — Он еще выпил. — Райский с беспокойством смотрел на эти возлеяния и подумывал, чем это все кончится, он внутренно раскаивался в своей затеи подразнить бабушку. — Вы морщитесь, не бойтесь, — сказал Марк. — Я не сожгу дома и не зарежу никого. Сегодня я особенно пью, потому что устал и озяб. Я не пьянится. Он вылил остатки ромы из бутылки в чашку и зажег опять ром, потом, положив оба локтина в стол, небрежно глядел на Райского. В манерах его и без того развязанных, стало проявляться и та обыкновенная за бутылкой свобода, от которой всегда неловко становится трезвому собеседнику. Разговор тоже принимал оборот фамилиярности. Райского, несмотря на уверение собеседника, не покидал беспокойство, что это переедет границы. — Вы тоже, может быть, умны, — говорил Марк, не то серьезно, не то иронически и безцеремонно, глядя на Райского. — Я еще не знаю, а может быть и нет, а что способны, дал же талантливы, и это я вижу, следовательно, больше вас имею право спросить, от чего же вы ничего не делаете. — Я… все-таки… — Портрет написали? — Перебил он. — Да вы портретист, что ли? — Да, я писал иногда. — Ну иногда это не дело, иногда и я делал кое-что. Он помешал новую женку и хлебнул. Райский и желал и боялся наводить его на дальнейший разговор, чтобы вино не оказало полного действия. — Вы говорите, — начал однако он, что у меня есть талант, и другие тоже говорят, даже находят во мне таланты. — Я, может быть, и художник в душе, искренний художник, но я не готовился к этому попрещу. — Почему же? — Да как вам сказать, у нас нет этой арены, от того нет и приготовления к ней. — Вот видите, — заметил Марк, — однако вас учили, нельзя прямо сесть за фортепиану дозуиграть. Плечо у вас на портрете и криво, голова велика, а все же надо выучиться держать кисть в руке. — Да, если хотите, учили, чтобы иметь в обществе приятные таланты, как говорил мой опекун, рисовать в альбомы петь романцы в салоне. Я и достиг этого умения очень быстро. А когда подрос, узнал, что значит призвание. Хотел одного искусства и больше ничего, мне показали в каких черных руках оно держится. Заезжие певцы и певицы давали концерты, на них смотрелись высока. Учитель рисования сидел без хлеба, бабушка руками всплеснула, когда узнала, какое поприще выбираю себе. У меня вон предки есть, с историческими именами, в мундирах, лентах и звездах. Ну и меня толкали в камер юнкеры, соблазняли гусарским мундиром. Я был мальчик, соблазнился и пошел в гусары. — Ну а потом, там в Петербурге есть академия? — Потом. — А потом? — Перебил Марк и засмеялся. — Известно, что поздно было? — Какая академия после Чада-Петербургской жизни? — С досадой говорил Райский, ходя из угла в угол. — У меня, видите, есть имение, есть родство, свет. Надо бы было все это отдать нищим, взять крест и идти. — Как говорит один художник, мой приятель. — Меня отняли от искусства, как дитя от груди. Он вздохнул. — Но я ворачусь и дойду, — сказал он решительно. — Время не ушло, я еще не стар. — Марк опять засмеялся. — Нет, — говорил он, не сделайте, куда вам? — От чего нет? — Почему вы знаете? Горячо приступил к нему Райский. — Вы видите, у меня есть воля и терпение? — Вижу, вижу, и лицо у вас пылает, и глаза горят, и всего от одной рюмки. — То ли будет, как выпьете еще? — Тогда тут же что-нибудь сочините или нарисуйте. — Выпейте, не хотите ли? — Да почему вы знаете? — Вы не верите в намерение? — Как не верить? — Ими говорят, вымощен ад. — Нет, вы ничего не сделаете, и не выйдет из вас ничего, кроме того, что вышло, то есть очень мало. Много этих у нас было и есть. — Все пропали или спили с кругу. Я еще удивляюсь, что вы не пьете, наши художники обыкновенно кончают этим. — Это все неудачники. — Он с усмешкой подвинул ему рюмку и выпил сам. — Он холодный, злой, без сердца, — заключил Райский. Между прочим, его поразило последнее замечание. — Много у нас этих, — шепталон и задумался. — Уже ли я из тех, с печатью таланта, но грубых, грязных, утопивших дар в вине? Одна нога в калоши, другая в туфле, — мелькнуло у него бабушкино-живописное сравнение. — Уже ли я неудачник, а это упорство — это одна вечная цель, что это значит? — Врет он. — Вы увидите, что не все такие, — возразил он горячо. — Увидите, я непременно и остановился, вспомнив бабушкину мудрость, а заносчивым непременно. — Сами же видите, что я не топлю дар в вине, — прибавил он. — Да, не пьете, — это правда, — это улучшение, — прогресс. Свет, перчатки, танцы и духи спасли вас от этого. Впрочем, чат бывает различный, — у кого пары бросаются в голову у другого, — не влюбчиво ли вы? — Райский слегка покраснел. — Что, кажется, попал? — Почему вы знаете? — Да потому, что это тоже входит в натуру художника. Она не чуждается ничего человеческого, ни гильгуманом и так далее. — Кто вино, кто женщин, кто карты, — а художники взяли себе все. — Вино — женщины — карты, — повторил Райский озлобленно. Когда перестанут считать женщину каким-то наркотическим снадобьем и ставить рядом с вином и картами. — Почему вы думаете, что я влюбчив? — спросил он, помолчав. — Вы давеча сами сказали, что любите красоту, — поклоняйтесь ей. — Ну так что же, поклоняюсь, — видите? — Верно, влюблены в марфеньку, — не даром портрет пишете. Художники, как лекаря и папы, — даром не любят ничего делать. Пожалуй, не прочее того — увлечь девочку, сыграть какой-нибудь романчик, даже драму. — Он глядел без таримона Нарайского и засмеялся злым смехом. — Милостивый государь, — сказал Райский запальчево, — кто дал вам право думать и говорить так? И вдруг остановился, вспомнив сцену с марфенькой в саду и сильно почесал свои густые волосы. — Тише, бабушка услышит. — Небрежно сказал Марк, — послушайте, — сдвину в брови начал опять Райский. — Если я вас до сих пор не выбросил за кошка, — договорил за него Марк, — то вы обязаны этим тому, что вы у меня под кровом. — Так что ли следует дальше? — Райский прошелся по комнате. — Нет, вы обязаны тому, что вы пьяны, — сказал он покойно, сел в кресло и задумался. Ему вдруг скучно стало со своим гостем, как трезвому бывает с пьяным. — О чем вы думаете? — спросил Марк. — Угадайте, — вы мастер угадывать. — Вы раскаиваетесь, — то зазвали меня к себе. — Почти, — отвечал Райский нерешительно. Остаток в вежливости мешал ему быть вполне откровенным. — Говорите смелее, как я, — скажите все, что думаете обо мне. Вы, да, очень интересовались вною, — а теперь признаюсь мало. — Я вам надоел? — Не то, что надоели, — а перестали занимать меня, быть новостью. — Я вас вижу и знаю. — Скажите же, что я такое? — Что вы такое? — повторил Райский, остановясь перед ним и глядя на него, так же безцеремонно, почти дерзко, как и Марк на него. — Вы незагадка. — Свихнулись в ранней модасти, — говорит Тит Никоныч, — а я думаю, вы просто не получили никакого воспитания, иначе бы не свихнулись, — оттого ничего и не делаете. — Я не извиняюсь своей откровенности, — вы этого не любите. — Притом следую вашему примеру. — Пожалуйста, пожалуйста, продолжайте, безоговорок, оживляясь, — сказал Марк, — вы растете в моем мнении. Я думал, что вы так себе, дряблый, притерный, вежливый господин, как все там, — а в вас есть спирт. — Хорошо, продолжайте, — Райский небрежно молчал. — Что такое воспитание, — заговорил Марк, — возьмите всю вашу родню и знакомых, воспитанных, умытых, причосанных, не пьющих, опрятных, — сбель мне. — Согласитесь, — что они не больше моего делают. — А вы сами тоже с воспитанием вот не пьете, — а за исключением портрета Марфеньки до романов программе. — Райский сделал движение нетерпения, — а Марк кончил свою фразу с смехом. Смех этот раздражал нервы Райского, — ему хотелось вполне заплатить Марку за откровенность откровенностью. — Да, — вы правы, — ни их, ни меня, — к делу не готовили. — Мы были обеспечены, — сказал он. — Как не готовили, — учили верхом ездить для военной службы и дали хороший почерк до гражданской, — а в университете и права, и греческую, и латинскую мудрость, и государственные науки — чего не было, — а все прахом пошло. — Ну, — продолжайте, — что же я такое? — Вы заметили, — сказал Райский, — что наши художники перестали пить и справедливо видеть в этом прогресс, — то есть воспитание. Артисты вашего сорта еще не улучшились. — Все те же, как я вижу. — Какие же это артисты? Скажите только, пожалуйста, напрямик. Артисты — сам фасон, которые напеваются при первом знакомстве, бьют стекла по ночам, осаждают трактиры, травят собаками дам, стреляют в людей, занимают везде деньги. — И не отдают, — прибавил Марк. — Браво, славный очерк, — вы его поместите в роман. — Может быть помещу. — А попо о деньгах. — Для полноты и верности вашего очерка, дайте мне рублей сто взаймы. — Я вам никогда не отдам, — разве что будете в моем положении, а я в вашем. — Что это, шутка? — Какая шутка? — Огороднику, которого нанимаю квартиру, пристает. Он же и кормит меня. — У него ничего нет. — Мы оба в затруднении, — райский пожал плечами, потом порылся в платьях, наконец отыскал бумажник и вынав оттуда несколько ассигнаций положил их на стол. — Тут только восемьдесят. — Вы меня общитываете, — сказал Марк сосчитав. — Больше нет, деньги спрятанную бабушке завтра пришлю. — Не забудьте. — Пока довольны с меня. — Ну, что же дальше? — Занимают деньги, не отдают, — говорил Марк, пряча ассигнации в карман. — Праздные повесы, которым противен труд и всякий порядок, — продолжал райский, бродячая жизнь, — житье на распашку, на чужой счет — вот все, что им остается, как скоро они однажды выскочат из колеи. Они часто грубы, грязны. Есть между ними фаты, которые еще гордятся своим цинизмом и лохмотьями, — Марк засмеялся. — Не в брофе, а прямо в глаз, — хорошо, хорошо, — говорил он. — Да, если много таких художников, как я, — сказал райский, — то таких артистов, как вы, еще больше, — имя им Легион, — еще немножко, и вы заплатите мне вполне, — заметил Марк. — Но прибавьте, Легион, пущенный в стадо, — он опять засмеялся, — за ним усмехнулся и райский. — Что ж, это не правда, — добавил райский, — скажите по совести, — я согласен с вами, что я принадлежу к числу тех художников, которых вы назвали как неудачниками. — Ну, очень хорошо, и слово хорошее — метка, — здешнее уезделье, — чем богатые темы рады, — сказал кланьясь Марк, — вам угодно, чтобы я согласился сверностью вашего очерка. Если б я даже был стедлив, обидчив, как вы, если бы и не хотел согласиться, то принужден бы так сделать, поэтому поздравляю вас, — наружно очерк верен, — почти совершенно, — — вы соглашаетесь и — — и остаюсь все тем же, — — — — — — — — — — — — — — — Да, — сказал Марк. — Вас это удивляет? — Вы ведь тоже сидите себя хорошо в зеркале, — согласились даже благосклонно принять прозвищу неудачника, — а все-таки ничего не делаете. — Ну, я хочу — — — Делать. — Не буду, — Сазар там сказал райский, — И я смертельно хочу делать, — Но, я думаю, не буду. — Райский, пожалуй, плечами. — Отчего же? — Поприща. — Арены для меня нет, как вы говорите. — Есть же у вас какие-нибудь цели? — Вы скажите мне прежде, отчего я такой, — спросил Марк. — Вы так хорошо сделали очерк, замок перед вами — приберите и ключ. — Что вы видите ещё под этим очерком? — Тогда, может быть, и я скажу вам, отчего я не буду ничего делать? — Райский начал ходить по комнате, вдумываясь в этот новый вопрос. — Отчего вы такой? — Повторил он в раздумье, останавливаясь перед Марком. — Я думаю, вот отчего. — От природы вы были пылкий, живой мальчик. — Дома мать, няньки, избаловали вас — Марк у смехнулся. Все это было вство повело к диспатизму, а когда дядьки и няньки кончились, чужие люди стали ограничивать дикую волю. — Вам не понравилось, вы сделали эксцентрический подвиг, вас прогнали из одного места, тогда уж стали мстить обществу — благоразумие, тишина, чужое благосостояние показались грехом и пороком, порядок противен, люди нелепы. — И давай тревожить покой смирных людей, — Марк покачал головой. — Одни из этих артистов просто утопают в картах, в вине, — продолжал Райский. Другие ищут роли, есть и донки-хоты между ними. Они хватаются за какую-нибудь невозможную идею, преследуют ее иногда искренне, вобразят себя пророками и апостольствуют в кружках слабых голов, по трактирам — это легче, чем работать. Пробрутся что-нибудь дерзко про власть, их переводят, пересылают с места на место. Они всем в тягость, везде надоели, кончают они различно, смотря по характеру, кто угодит вот как вы на смирение. — Да я еще не кончил. — Я начинаю только, что вы? — перебил Марк. — Других запирают в сумасшедший дом за их идеи. — Это еще не доказательство сумасшествия? — Помните, что и того, у кого у первого родилась идея Асили Пара, тоже посадили за нее в сумасшедший дом? — заметил Марк. — Ха, так вот вы что, у вас претензия есть выражать собой и преследовать великую идею? — Да, вот что! — с комической важностью подтвердил Марк. — Какую же? — Какие вы нескромные, угадайте! — сказал, зевая Марк и, положив голову на подушку, закрыл глаза. — Спать хочется! — прибавил он. — ложитесь здесь на мою постель, а я лягу на диван, приглашал райский. — Вы гость! — хуже татарина! — сквозь сон, бормотал Марк. — вы ложитесь на постель, а я мне все равно. — Что он такое? — думал райский тоже зевая. — Витает, как птица или бездомная, бесприютная собака, безхозяина, то есть без цели. — праздный ли это, затерявшийся повеса, заблудшая овца? — или прощайте, неудачник? — сказал Марк, — прощайте, русский Карл Мор, насмешливо отвечал райский и задумался. — А когда очнулся от задумчивости, Марк спал уже всей усладостью сна, какой даётся крепко озяпшему, уставшему, наевшемуся и выпившему человеку. — райский подошёл к окну, откинул занавеску, смотрел на тёмную звёздную ночь. — Кое-где стучали в доску, лениво раздавалось, откуда-то протяжная. — Слушай, только от собачьего лая стоял глухой гул над — но всё превозмогало тишина, темнота и невозмутимый покой. — В комнате, в недопитой Марком чашке с Ромом, ползал чуть мерцающий синий огонёк, и, изредка вспыхивая, озарял на секунду комнату и опять горел тускло, готовый ежеминутно потухнуть. — Кто-то легонько постучал в дверь. — Кто там? — тихо спросил райский. — Это я, Борюшка, говори скорее, что у тебя делается. — Послышался испуганный голос Татьяны Марковны, райский отпер. Дверь отворилась и бабушка, как привидение, вся в белом, явилась на пороге. — Батюшки мои, что это за свет? — С тревогой произнесла она, глядя на мерцающий огонь. — райский отвечал смехом. — Что такое у тебя? Я в окно увидала свет и спугалась, думала ты спишь? Что это горит в чашке? — Ром, ты по ночам пьёшь пунж. — Шопотом в ужасе, — сказала она, и с изумлением глядела, то на него, то на чашку. — Грешин, бабушка, иногда люблю выпить. — А это кто спит? — С новым изумлением спросила она, вдруг увидев спящего Марка. — Тише, бабушка, не разбудите. — Это Марк. — Марк! Не послать Лиза полиции. Где ты взял его? Как ты с ним связался? — шептала она в изумлении. — По ночам с Марком пьёт пунж. — Да что с тобой сделалось, Борис Павлович? — Я у Ливонтия встретился с ним. Говорил он, наслаждаясь её ужасом. Нам обоим захотелось есть. Он звал, было в трактир. — В трактир? Я этого ещё не доставала. — А я привёл его к себе, и мы поужинали. — А чего же ты не разбудил меня? Кто вам подавал, что подавали? — Стерлиди, Марина всё нашла. — Всё холодное? Как же не разбудить меня? Дома есть мясо, цыплято. — Ах, порюшка, сромишь ты меня. — Мы сыты и так. — А пирожная? — С похватилась она. — Ведь его не осталось. Что же вы ели? — Ничего. Вон Марк пунж сделал. Мы сыты. — Сыты. Ужинали без горячего, без пирожного. Я сейчас пришлю в арене. — Нет, нет, не надо. — Если хотите, я разбужу Марка, спрошу. — Что ты, бог с тобой, я в кофте? — С испугом отговаривала Статьяна Марковна, прячусь в коридоре. — Бог с ним пусть его спит. — Да как он спит-то? Свернулся точно собачёнка. — Косясь на Марка, говорила она. — Стыд, Борис Палович, стыд, разве перин нет в доме? — Ах ты, боже мой, это потушит и этот проклятый огонь. — Беспирожного! — Райский задулся не огонь и обнял бабушку. Она перекрестила его, и, покосясь ещё на Марка, на цыпочках пошла к себе. Он уже ложился спать, как опять постучали в дверь. — Кто ещё там? — спросил Райский и отпер дверь. Марина поставила прежде на стол банку в арене, потом втащила пуховик и две подушки. — Бары не прислала, не покушаете ли в арене? — сказала она. — А вот и перина, если Марка Иванович проснутся, так вот легли бы на перине. — Райский ещё раз рассмеялся искренне от души и в то же время почти до слёз был тронут добротой бабушки, нежностью этого женского сердца, верностью своим правилам гостеприимства и простым указываемым сердцем добродетелям. Конец пятнадцатой главы второй части. Иван Гончаров обрыв часть вторая, глава шестнадцатая. Это звукозаписли бревокс является общественным достоянием. Рано утром лёгкий стук в окно разбудил Райского, это Марк выпрыгнул в окошко, не любит прямой дороги, думал Райский, глядя как Марк прокрадывался через цветник, через сад, и скрылся в чаще деревьев у самого обрыва. Борису не спалось и он в лёгком утреннем пальто вышел в сад, хотел было догнать Марка, но увидел его уже далеко идущего низом по волшскому прибрежью. Райский постоял над обрывом, было ещё рано, солнце не вышло из-за гор, но лучи его уже золотили в верхушке деревьев, вдали сияли поля, облитые росой, утренний ветерок веял мягкой прохладой. Воздух быстро нагревался и обещал тёплый день. Райский походил по саду, там уже началась жизнь, птицы пели дружно, суетились во все стороны, отыскивая завтрак, пчёлы, шмели, жужжали около цветов. Издали с поля, доносилось мучание коров, по полю валила облака пыли, поднимаемая стадомовец, в деревне скрепели ворота, слышался стук телек, воржи щёлкали перепела. На дворе тоже начиналась забота дня, прохор поил и чистил лошадей в сарая, кузьма или степан рубил дрова, матриона прошла скорецом муки в кухню. Марина раза четыре пронеслась подвору, бережно неся и держа далеко от себя выглаженные юбки барышни. Егорка делала туалет, умываясь уколоться в углу двора. Он полоскался, смаркался, плевал и уже скалил зубы над Мариной. Яаков с крыльцом молился на крест собора, поднимавшийся из-за домов слободки. Подвору под ногами людей и около людских, укрыто с какой-то кашей толпились куры и утки, нанохально везде бегали собаки, лаевшие натощак в бестолку на всякого прохожего, даже иногда на своих, наконец друг на друга. «Все то же, что вчера, что будет завтра», – прошептал райский. Он постоял посредине двора, лениво оглянулся во все стороны, почесался, зевнул и вдруг почувствовал симптомы болезни, мучившей его в Петербурге. Ему стало скучно. Перед ним в перспективе стоял длинный день, с вчерашними, третейгоднешними, впечатлениями, ощущениями. Кругом все та же, наивно улыбающаяся природа, тот же лес, та же задумчивая волга, обвивал его тот же воздух. Те же все представления, лишь он проснется, как неподвижная кулиса, вставали перед ним, двигались те же лица, разные твари. Его и влекла и отталкивала от них центровежная сила, его тянула к Леонтью, которого он ценил и любил, но лишь только он приходил к нему, его уже толкало вон. Леонтьй, как извояния, вылился весь окончательно в назначенный ему образ, угадал свою задачу и окаменел навсегда. Райский искал чего-нибудь другого, где бы он мог не каменеть, не слыша и не чувствуя себя. Он шел к бабушке и у ней в комнате на кожаном конопе, за решетчатым окном находил еще какое-то колыхание жизни, там еще была ему какая-нибудь работа, ломать старый век. Жизнь между ею и им становилась не иначе как спорным пунктом и разрешалась иногда после нелегкой работы ума кипения крови диалектикой, в которой Райский добывал какое-нибудь оригинальное наблюдение над нравами этого быта или практическую верную заметку жизни или следил как отправлялась жизнь под наитием наивной веры и под ферулой грубого своей верия. Его все-таки что-нибудь доволновало досада, смех, иногда пробивалось умеление. Но как скоро спор кончился, интерес падал. Райскому являлись только простые формы одной и той же неведомо куда и зачем текущей жизни. Марфенька со вчерашнего вечера окончательно стала для него сестрой. Другим ничем она быть не могла и при том сестрой, с которой он не чувствовал братской нежности. Он уже не счел нужным переделывать ее. Другое воспитание, другое воззрение, даже дальнейшее развитие нарушило бы строгое определенность этой натуры, хотя, может быть, оно вынуло бы наивность, унесло бы детство, все эти ребяческие понятия, бабочки на порхане. Но что дало бы взамен? Страстей, широких движений, какой-нибудь дальней и трудной цели не могло дать, не по натуре ей. А дало бы хаос, повело бы к недоумениям и много-много, если бы разрешилось претензий съездить в Москву, побывать на Бали в дворянском собрании, привести платье с Кузнецком моста и потом хвастаться этим до глубокой старости перед мелкими губернцкими чиновницами. Титника ночи прочие немногие лица примелькались ему, как примелькались старинные кожаные конопы, шкафы, саксонские чашки и богемские хрустоли. Оставался Марк, да еще Вера, как туманное пятно, Марка он видел и как не прятался тот в диагеновскую бочку, а Райский успел уловить главные черты физиономии. Идти дальше, стараться объяснить его окончательно, значит напиваться с ним пьяным, давать ему денег взаймы и потом выслушивать незанимательные повести о том, как он в полку нагрубил командиру или побил уже да, не заплатил в трактире денег, поднял знамя бунта против уездной или земской полиции и как зато выключен из полка или послан в такой-то город поднадзор. Райский повесил голову и шел подвору не замечая поклону в дворне, не отвечая на приветливое виляние собак, набрел на утят и чуть не раздавил их. Что за существование? размышлял он. Остановить взгляд на явлении, принять образ на себя, вспыхнуть на минуту и потом холодить, скучать и насильственно или искусственно подновлять в себе периодическую охоту к жизни, как ежедневный аппетит. Тайна уменье жить, только тайно длить эти периоды или лучше сказать не тайна, а дар, невольный, бессознательный. Надо жить как-то закрывшей глаза и уши, и живется долго и прочно. И те и правы, у кого нет жала в мозгу, кто близ за руку, у кого туго обоняне, кто идет как в тумане, не теряя иллюзий. А как удержать краски на предметах, никогда не взглянуть на них простыми глазами и не увидеть, что зелень не зелена, небо не синя, что марк не заманчивый герой, а мелкий либерал, марфенька, сахарная куколка, а вера? Что такое вера? Сделал он себе вопрос и зевнул. Он пожимал плечами, как будто озноб пробегал у него по спине, морщился и, заложив руки в карманы, ходил по огороду, по саду, не замечая красок утра, горячего воздуха, так нежно ласкавшего его нервы, не смотрел на волгу и только тупая скука грызла его. Он с ужасом видел впереди ряд длинных, бесцельных дней. Ему пришла в голову прежняя мысль писать скуку. Ведь жизнь многосторонняя и многообразна, и если, думал он, и эта широкая и голая как степь скука лежит в самой жизни, как лежат в природе безбрежные пески, нагота и скудость пустынь, то и скука может и должна быть предметом мысли, анализа, пера или кисти, как одна из сторон жизни. Что ж, пойду и среди моего романа вставлю широкую и туманную страницу скуки. Этот холод, отвращение и злоба, которые вторглись меня, будут красками и калоритом, картина будет верна. Райский хотел было пойти сесть за свои тетради записывать скуку, как увидел, что дверь в старый дом не заперта. Он заглянул в него только мельком по приезде с Марфенькой, осматривая комнату веры. Теперь вздумалось ему осмотреть его подробнее. Он вступил в сени и поднялся на лестницу. Он уже не по-прежнему стесненным сердцем, а вяло прошел сумрачную залу с колонадой, гостинные с статуями, бронзовыми часами, шкафиками Рококо и, ни на что ни глядя, добрался до верхних комнат, припомнил, где была детская и его спальня, где стояла его кровать, где сиживала его мать. У него ли не вы стали тесницы бледные воспоминания о ее ласках, шопоте, о том, как она клала детские и его пальцы на клавиши и старалась наигрывать песенку, как потом подолгу играла сама, забыв о нем, а он слушал, присмирев у ней на коленях, потом вела его в угловую комнату смотреть на Волгу и за Волжье. Заглянув в свою бывшую спальню, в две-три другие комнаты он вошел в угловую комнату, чтобы взглянуть на Волгу. Погрузясь в себя, тихо и задумчиво отворил он ногой дверь, взглянул и остолбинел. В комнате было живое существо, глядя с напряженным любопытством вдаль на берег Волги, боком к нему стояла девушка, лет 22, может быть трех, опершись рукой на окно. Белое, даже бледное лицо, темные волосы, бархатный черный взгляд и длинные ресницы, вот все, что бросилось ему в глаза и ослепила его. Девушка неподвижно и напряженно смотрела вдаль, как будто провожая кого-то глазами. Потом лицо ее приняло равнодушное выражение, она бегла, кинула взглядом окрестность, потом двор обернулась и сильно вздрогнуло, увидев его. На лице мелькнуло изумление и уступило место недоумению, потом, как тень прошло даже, кажется, не удовольствие и все разрешилось в строгое ожидание. Сестра Вера, произнес райский, у ней лицо прояснилось и взгляд остановился на нем с выражением сдержанного любопытства и скромности. Он подошел, взял ее за раку и поцеловал. Она немного подалась назад и чуть-чуть повернула лицо в сторону так, чтобы его встретили щеку, а не рот. Они оба сели у окна, друг против друга. «А как я ждал вас, вы загостились за волгой, сказал он и с нетерпением ждал ответа, чтобы слышать ее голос. Голоса, голоса, прежде всего, просила воображение вдобавок к этому ослепительному образу. Я вчера только от Марины узнала, что вы здесь, отвечала она. Голос у ней не был звонок, как у Марфинки. Он был свеж, молот, но тих, с примесью грудного шопота, хотя она говорила в слух. Бабушка хотела посылать за вами, но я просил мне давать знать о моем приезде. Когда вы уже возвращались, мне никто ничего не сказал. Я вчера после ужина приехала, бабушка и сестра еще не знают. Только одна Марина видела меня. Она сидела, откинувшись на стул спиной, положив один локоть на окно и смотрела на райского непрямо, а как будто случайно, когда доходила очередь взглянуть, между прочим и на него. А он глядел все ее силу и любопытство, долго сдерживаемого. От его жадного взгляда не ускользало ни одно ее движение. На него по обыкновению уже делало впечатление это новая красота или лучше сказать, новый рот красоты, не похожей на красоту ни Беловодовой, ни Марфинки. Нет в ней строгости линий, белизны лба, блеск окрасок и печати чистосердечия в чертах и вместе холодного сияния, как у Софьи. Нет и детского хирувимского дыхания свежести, как у Марфинки. Но есть какая-то тайна, мелькает, не высказывающаяся сразу прелесть. В луче взгляда, в внезапном повороте головы, в сдержанной грации движений, что-то неудержимо прокрадывающееся в душу во всей фигуре. Глаза темные, точно бархатные, взгляд бездонный. Белизна лица матовая, с мягкими около глаз и на шея тенями. Волосы темные, с коштановым отливом, густой массой лежали на лбу и на висках ослепительной белизны с тонкими синими венами. Она не стыдлива, а больше с досадой взяла и выбросила в другую комнату кучу белых юбок, принесенных Мариной. Потом проворно прибрыла со стульев узелок, брошенный, вероятно, накануне вечером, и подвинула к окну маленький столик. Все это в две-три минуты и опять села перед ним на стуле свободно и небрежно, как будто его не было. «Я велела кофе сварить, хотите пить со мной?» спросила она. «Дома еще долго не дадут, Марфенька поздно встает. «Да, да, с удовольствием!», говорил Райский, продолжая изучать ее физиономию, движения, каждый взгляд, улыбку. Взгляд ее то манил, втягивал в себя как в глубину, то смотрел зорко и проницательно. Он заметил еще появляющуюся по временам в одну и ту же минуту двойную мину на лице, дрожащий от улыбки подбородок, потом не слишком тонкий, но стройный, при походке волнующийся стан, наконец мягкий, не слышимый, будто кошачий шаг. Что это за нежное, неуловимое создание? Думал Райский, какая противоположность с сестрой? Та, луч, тепло и свет – это вся мерцания и тайна, как ночь, полная мглы и искр, прелести и чудес. Он с любовью артиста отдавался новому и неожиданному впечатлению. И Софья, и Марфенька, будто по волжебству, удалились над далекий план. И, скуки, как не бывало, опять повеяло на него теплом, опять природа стала нарядна, все ожило. Он торопливо уже зажигал диагеновский фонарь и освещал им эту новую, неожиданно возникшую перед ним фигуру. «Вы, я думаю, забыли меня, Вера», – спросил он. Он сам слышал, что голос его безнамерения был нежен, взгляд не оторвался от нее. «Нет», – говорила она, наливая кофе. «Я все помню». «Все, но не меня. И вас. Что же вы помните обо мне?» «Да все. Я признаюсь вам, слабо помню вас обеих. Помню только, что Марфенька все плакала, а вы нет. Вы были лукавы, из-под тешка шалили, тихонько ели с мородину, убегали одни в сад и сюда в дом. Она улыбнулась в ответ. «Вы сладко любите», – спросила она, готовясь класть сахар в чашку. «Как она холодна и свободна. Не дичица совсем», – подумал он. «Да, скажите, Вера, вспоминали вы иногда обо мне?» – спросил он. «Очень часто бабушка нам уши прожужала про вас? «Бабушка, а вы сами? А вы о нас?», – спросила она, следя пристально, как кофе льется в чашку и мельком взглянув на него. Он молчал, она подала ему чашку и подвинула хлеб, а сама начала ложечкой пить кофе, кладя иногда на ложку маленькие кусочки мякиша. Ему хотелось бы закидать ее вопросами, которые кипели в голове, но так беспорядочно, что он не знал, с которого начать. «Я уж был у вас в комнате, извините за нескромность», – сказал он. «Здесь ничего нет?», – заметила она, оглядываясь внимательно, как будто спрашивая глазами, не оставила ли она что-нибудь. «Да, ничего. Что это за книга?» – спросила он, и хотел взять книгу у нее из-под руки. Она отодвинула ее и переложила сзади себя на этажерку. Он засмеялся. «Спрятали, как бывала смородина в рот. Покажите!», – она сделала отрицательный знак головой. «Вот как! Читаете такие книги, что и показать нельзя!» – шутил он. Она спрятала книгу в шкаф и села против него, сложив руки на груди, и рассея на глядя по сторонам, иногда взглядывая в окно, и казалось, забывала, что он тут. Только когда он будил ее внимания вопросом, она обращала на него простой взгляд. «Хотите еще кофе?» – спросила она. «Да, пожалуйста, послушайте, Вера, мне хотелось бы так много сказать вам. Он встал и прошелся по комнате, затрудняясь завязать с нею непрерывный и продолжительный разговор. Он вспомнил, что и с Марфенькой сначала не вязался разговор. Но там это было от ее ребяческой застенчивости, а здесь не то. Вера не застенчива. Это видно сразу, а как будто холодна, как будто вовсе не интересовалась ему. Что это значит? Не научилась, что ли, она еще бояться и стыдиться по природному неведению? Или хитрит, притворяется, думал он, стараясь угадать ее. Ведь я все-таки новость для нее. Уж не бродит ли у ней в голове нехорошо, глупо не совладеть с впечатлением отдаться ему разину троту и уставить глаза? Нет, быть не может. Это было бы слишком тонко и зыскно для нее, не по-деревенски. Но во всяком случае, чтобы она не была, она не Марфенька. А как хороша, боже мой, вот куда запряталась такая красота. Ему хотелось скорее вывести ее на свежую воду, затронуть какую-нибудь живую струну, вызвать на объяснение. Но чем он больше торопился, чем больше раздражался, тем она становилась холоднее, а он бросался от вопроса к вопросу. У вас была моя библиотека в руках, спросил он. Да, потом ее взял Леонтий Иванович, я была рада, что избавилась от заботы. Надеюсь, он не все книги взял, верно, вы оставили какие-нибудь для себя? Нет, все, кажется, Марфенька какие-то взяла. А вы, разве вам не нужно было? Нет, я прочла, что мне нравилось и отдала. А что вам нравилось? Она молчала. Вера? Очень многое. Теперь я забыла, что именно, сказала она, поглядывая в окно. Там есть несколько исторических увражений, поэзии. Читали вы их? Иные, да. Какие же? Прав, не помню. Не хотя прибавила она, как будто утомляясь этими расспросами. Вы любите музыку, спросил он. Она вопросительно поглядела на него при этом новом вопросе. Как люблю ли? То есть играю ли сама или слушать люблю? И то и другое? Нет, я не играю. А слушать? Где же здесь музыка? Что вы любите вообще? Она опять вопросительно поглядела на него. Любите хозяйство или рукоделье? Вышиваете? Нет, не умею. Вон Марфенька любит и умеет. Райский поглядел на нее, прошелся по комнате и остановился перед ней. Послушайте, Вера, вы боитесь меня? Спросил он. Она не поняла его вопроса и глядела на него во все глаза почти до простодушия, не свойственного ее умному и проницательному взгляду. От чего вы не высказываетесь? Скрываетесь? Начал он. Вы думаете, может быть, что я способен пошутить или небрежно обойтись? Словом, вам может быть дико, вы конфузитесь? Робеете? Она смотрела на него с извительным удивлением. Так, что он в одном мгновение понял, что она не конфузится, не дичится и не робеет. Вопрос был глуп, ему стало еще досаднее. Вон Марфенька боится, сказал он, желая поправиться, и сама не знает, почему. А я не знаю, чего надо бояться и потому, может быть, не боюсь? Отвечала она с улыбкой. Но что же вы любите? Вдруг кинулся он опять к вопросу. Книга вас не занимает, вы говорите, что вы не работаете. Есть же что-нибудь, цветы, может быть, любите? Цветы? Да, люблю их, вон там, в саду, а не в комнате, где надо за ними ходить. И природу вообще? Да, этот уголок, волгу, обрыв. Вон этот лес и сад, я очень люблю. Произнесла она и взгляды ее покоились с очевидным удовольствием на всей лежавшей перед окнами местности. Что же вас так привязывает к этому уголку? Она молчала, продолжая с наслаждением, останавливает ласкую взгляд на каждом дереве, на бугре и, наконец, на волге. Все? Сказала она равнодушно. Да, это прекрасно, но однако этого мало. Один вид, один берег, горы, лес. Все это прискучило бы, если бы это не было населено, чем-нибудь живым, что вызывало и делило бы эту симпатию. Да, это правда, прискучило бы, подтвердило и она. Стало быть, у вас есть кто-нибудь здесь, с кем вы делитесь сочувствием? Меняетесь мыслями? Она молчала и будто не слушала его. Вера? А? Я не одна живу, вы знаете? Сказала она, вслушавшись его вопрос. Бабушка, Марфенька? Будто вы с ними делитесь сочувствием, меняетесь мыслями? Она взглянула на него и в глазах ее стоял вопрос, почему же нет? Нет. Начало он, есть ли кто-нибудь, с кем бы вы могли стать вон там, на краю утеса? Или сесть в чаще этих кустов, там искам я есть, и просидеть утро или вечер или всю ночь и не заметить времени, проговорить безумолку или промолчать полдня, только чувствуя счастья, понимать друг друга и понимать не только слова, но знать, о чем молчит другой и чтобы он умел читать в этом вашем бездонном взгляде вашу душу, шоп от сердца, вот что, она с опущенными ресницами, будто заснула в задумчивости. Есть ли такой ваш двойник, продолжал он, глядя на нее петливо, который бы невидимо ходил тут около вас, хотя бы сам был далеко, чтобы вы чувствовали, что он близко, что в нем носятся частицы вашего существования и что вы сами носите в себе будто часть чужого сердца, чужих мыслей, чужую долю на плечах, и что не одними только своими глазами смотрите на эти горы и лес, не одними своими ушами слушаете этот шум и пьете жадно воздух теплой и темной ночи, а вместе она взглянула на него, сделала какое-то движение и в одно время с этим быстрым взглядом блесну какой-то будто внезапный свет от ее лица, от этой улыбки, от этого живого движения. Райский остановился на минуту, но блеск пропал и она неподвижно слушала. Тогда только продолжал он, стараясь объяснить себе смысл ее лица. В этом во всем и есть значение, тогда это и роскошь, и счастье. Боже мой, какое счастье. Есть ли у вас здесь такой двойник, это другое сердце, другое ум, другое душа, и поделились ли вы с ним взамен взятого у него своей душой и своими мыслями? Есть ли? Есть. С примесью грудного шопота произнесла она, есть. Кто же это счастливое существо с завистью почти с испугом даже ревностью спросил он? Она помолчала немного, а поподья, у которой я гостила, вам верно сказали о ней, отвечала Вера и встав со стула, стрихнулась переденька крошки от сухарей. Поподья, недоверчиво, повторил Райский. Да, она мой двойник. Когда она гостит у меня, мы часто и долго любуемся с ней волгой, и не наговоримся, сидим вон там на скамье, как вы угадали. Вы не будете больше бить кофе, я вели убрать. Поподья, повторил он задумчиво, не слушая ее и не заметив, что она улыбнулась, что у ней от улыбки задражал подбородок. А у него на лице повисла облака недоумения, недоверчивости, какой-то беспричинной и бесцельной грусти. Он разбирал себя и наконец разобрал, что он допрашивался у Веры о том, населял ли кто-нибудь для нее этот угол живым присутствием, не из участия, а частью за тем, чтобы испытать ее, частью, чтобы как будто отрекомендоваться ей заявить свой взгляд, чувство. Он должен был осознаться, что в тайне надеялся найти в ней ту же свежую, молодую, непочатую жизнь, как в Марфенке, и что, пока бессознательно, он сам просился начать ее, населить эти места для нее собою, быть ее двойником. Словом, те же желания и стремления, как при встрече с Беловодовой, с Марфенькой, заговорили и теперь, но только сильнее, непобедимее, потому что Вера была заманчива, таинственно прекрасна, потому что в ней вся прелесть не являлась сразу, как в тех двух, и в многих других, опряталась и раздражала воображение, и это еще при первом шаге. Что же было еще дальше, впереди, кто она, что она? Лукавая кокетка, тонкая актриса, или глубокая и тонкая женская натура, одна из тех, которые, по воле своей, играют жизнью человека, топчут ее, заставляя влачить жалкое существование, или дают уже такое счастье, лучше, жарче, живее, какого не дается человеку. Хотите еще кофе? Повторила она. Нет, не хочу. А бабушка, Марфенька, вы любите их? Задумчиво перешел он к новому вопросу. Кого же мне любить, как не их? А меня? Вдруг, сказал он, переходя в шутливый тон. Пожалуй, и вас буду любить? Сказала она, глядя на него веселым взглядом. Если заслужите. Вот как. Ведь я вам, брат, вы и так должны меня любить. Я никому ничего не должна. Хвостунья? Я никому не обязана, никому не кланеюсь, никого не боюсь. Я горда. Так, что ли? Нет, не так. Еще не выросла, не выбилася из этих общих мест жизни. Провинция. Думал райский сердита, ходя по комнате. Как же заслужить это счастье? Спросила он с иронией. Позвольте спросить. Какое счастье? Счастье — приобрести ваше любовь. Любовь, говорят, даёт себе всякой заслуги. Так. Ведь она слепая. Я не знаю, впрочем. А иногда приходит и сознательно, — заметил райский, путём доверенности, уважения, дружбы. Я бы хотел начать с этого и окончить первым. Так что же надо сделать, чтобы заслужить ваше внимание, милая сестра? Не обращать на меня внимание. Сказала она, помолчав. Как? Не замечать вас, не… Не делать таких больших классов, вот как теперь. Подсказала она. Не ходить без меня в мою комнату, не допытываться, что я люблю, что нет. Гордость. А скажите, сестра, вы, извините, я откровенен. Вы не рисуетесь этой гордостью? Она молчала. Не хочется вам похвастаться независимостью характера. Вы, может быть, стремитесь к селф-кавамент и хотите щегольнуть им мансипации от здешних авторитетов, бабушки, Нила Андреевича, да? Вы, кажется, начинаете заслуживать мою доверие и дружбу. Смеясь, заметила она. Потом сделалась серьёзно. И казалась утомлённой или скучной. Я не совсем понимаю, что вы сказали. Прибавила она. Я потому это говорю, оправдывался он, что бабушка сказала мне, что вы горды. Бабушка? Какая права. Везде её спрашивают. Я совсем не горда. И по какому случаю она говорила вам это? Потому что я вам с Марфенькой подарил вот это всё. Оба дома, сады, огороды. Она говорила, что вы не примете. Правда ли? Мне всё равно. Ваш ли это? Лишь бы я была здесь? Да она не хотела оставаться здесь. Она хотела уехать в Новосёлова. Ну? Отрывисты грудью спросила она, будто с тревогой. Ну, я всё уладил. Куда переезжать? Марфенька приняла подарок, но только с тем, чтобы и вы приняли. И бабушка поколебалась, но окончательно не решилась. Ждёт, кажется, что скажете вы. А вы что скажете? Примете, да? Как сестра от брата? Да, я приму. Поспешно сказала она. Нет, зачем принимать? Я куплю. Продайте мне, у меня деньги есть. Я вам 50 тысяч дам. Нет, я так не хочу. Она остановилась, подумала, бросила взгляд на волгу, на обрыв, на сад. Хорошо, как хотите. Я на всё согласна, только чтобы нам остаться здесь. Так я велю бумагу написать? Да, благодарю. Говорила она, подойдя к нему и протянув ему обе руки. Он взял их, пожал и поцеловал её в щёку. Она отвечала ему крепким пожатиям и поцелуем на воздух. Видно, вы в самом деле любите этот уголок и старый дом? Да, очень. Послушайте, Вера, дайте мне комнату здесь в доме, мы будем вместе читать, учиться. Хотите учиться? Чему учиться? С удивлением спросила она. Вот, видите, мне хочется пройти с Марфенькой практически историю литературы и искусства. Не пугайтесь. Поспешил он прибавить, заметив, что у ней на лице показался какой-то туман. Курс весь будет состоять в чтении и разговорах. Мы будем читать всё старое и новое, своё и чужое, передавать друг другу впечатление, спорить. Это займёт меня. Может быть и вас. Вы любите искусство? Она тихонько зевнула в руку, он заметил. Кажется, её нельзя учить, да и нечему. Она или уже всё знает, или не хочет знать. Решила он про себя. А вы долго останетесь здесь? Спросила она, не отвечая на его вопрос. Не знаю, это зависит от обстоятельств и от вас. От меня? Повторила она и задумывалась, глядя в сторону. Пойдёмте туда, в тот дом. Я покажу вам свои альбомы, рисунки. Мы поговорим, предлагал он. Хорошо, подейте вперёд, а я приду. Мне надо тут вынуть свои вещи, я ещё не разобралась. Он медлил. Она, держась за дверь, ждала, чтобы он ушёл. Как она хороша, Боже мой! И какая извительная красота! Думал он, идучи к себе и оглядываясь на её окна. Вера Васильевна приехала. С живостью, сказал он, якого, впередний. Бабушка, Вера приехала! Крикнул он, проходя мимо бабушкиного кабинета и постучав в дверь. Марфенька! Закричал он у лестницы, ведущей в Марфенькану комнату. Верочка приехала! Крик, шум, восклицание, звон ключей, шипение самовара, беготня, были ответом на принесённую им весть. Он проворно раскопал свои папки, бумаги, вынес в залу, разложил на столе и с нетерпением ждал, когда Вера отделается от объятий, ласк и расспросов бабушки и Марфенки, и прибежит к нему продолжать начатый разговор, которому он не хотел предвидеть конца. И сам удивлялся своей прыти, стыдился этой торопливости, как будто в самом деле хотел заслужить внимания, доверия и дружбу. «Постой же!», думал он. «Я докажу, что ты больше ничего, как девочка, передо мной». Он с нетерпением ждал. Но Вера не приходила. Он располагал увлечь её в бездонные разговоры об искусстве, откуда шагнул бы как красотея, к чувствам и так далее. «Не всё же открыло ей поподья», думал он. «Не все стороны ума и чувства изведла она. Не успела? Некогда!» «Посмотрим, будешь ли ты владеть с собой, когда?» «Ну, она всё не идёт». Его взяла зло, он собрал рисунки и только хотел унести опять к себе наверх, как распахнулась дверь и пред ним предстала Полина Карповна. Закутанная, как в облака в кисейную блузу, с голубыми бантами, на шеи, на груди, на желудки, на плечах, в прозрачной шляпке с колосими и незабудками, сзади шёл тот же кодет с веером и складным стулом. «Боже мой!» болезненно произнёс Райский. «Бонжу!», сказала она. «Не ждали. Вижу, вижу, дюгураж, я всё понимаю. А мы с Мишелем были врощи и зашли к вам. «Мишель, селедом мы сёеме тетю селядю кетей». «Что это у вас? Ах, альбомы, рисунки, произведения вашей музы. Я заранее безума от них. Покажите, покажите ради Бога. Садитесь сюда, ближе, ближе». Она осенила диван и несколько кресил своей юбкой. Райскому страхка хотелось пустить в неё папками тетрадими. Он стоял, не зная, уйти ли ему внезапно, оставив её тут или покориться своей участи и показать рисунки. «Не конфустись, будьте смелее», — говорила она. «Мишель, алибо промене, ампью, дамлый жардан. Садитесь сюда, ближе». Продолжала она, когда юноша ушёл. Райский внезапно разразился нервным хохотом и сел поздно её. «Вот так, я вижу, что вы угадали меня», прибавила она шопотом. Райский окончательно развеселился. Это, по крайней мере, играет наивно, комедию, не скрывается и не окружает себя туманом, как та, думал он. «Ах, как это мило, шахмон, сэпизаж», — говорил между тем критской, рассматывая рисунки. «Ке кесэ кесэ пе фигео?», — спрашивала она, останавливаясь над портретом Беловодовой, сделанным акварелью. «Ах, кесэ бо, это ваша пася, да? Признайтесь». «Да». «Я знала. Увузе тэррибл олэй», прибавила она, ударив его лягонько веером по плечу. Он засмеялся. «Нэсэ па? Много вздыхают по вас, признайтесь. А здесь ещё что будет?», она остановила на нём плутовский взгляд. «Монстр!», произнесла она Лукаава. «Боже мой, какая противная её прибить можно!» Со скрежетом думал он, опять впадая в ярость. «У меня есть просьба к вам, мэсё Бори. Надеюсь, я уже могу называть вас так. «Фэтэ мон портре», он молчал. «Ма фигео и прэ жеспэр?», он молчал. «Вы молчите, следовательно, это решено. Когда я могу прийти? Как мне одеться? Скажите, я отдаюсь на вашу волю. Я вся ваша покорная раба!», говорила она, шепелевым шопотом, нежно глядя на него и готовясь как будто склонить голову к его плечу. «Пустите меня ради Бога, я на свежий воздух хочу!», сказал он в тоске, вставая и выпутывая ноги из её юбок. «Ах, вы в ажитации! Это натурально! Да, да, я этого хотела и добилась!», говорила она, торжествуя и обмахиваясь веером. «А когда портрет?», он молча, выпутывал ноги из юбок. «Вы в плену! Не выпутуетесь!», шаловливо дразнила она, не пуская его. «Пустите меня! Не то закричу!», в это время отворилась тихонька дверь и на пороге показалась Вера. Она постояла несколько минут, прежде, нежели они её заметили. Наконец, критская первая увидела её. «Вера Васильевна, вы воротились! Ах, какое счастье! Вуну Манкей! Посмотрите! Ваш кузе в плену! Неправдали, как лев в сетях! Здоровали вы, моя милая, как поправились, пополнили!» И критская шла целоваться с Верой. Вера глядела на эту сцену молча, только подбородок дрожала у ней от улыбки. «Я Вас давно ждал!», заметил ей раский сухо. «Я хорошо сделала, что замешкалась!», свежливой иронии сказала Вера, поздоровывшись с критской. Полина Карповна подоспела, кстати. «Несы по!», подтвердила критская. «Она верно лучше меня поймёт! Я, без толкового учени, у меня вкуса нет!» Продолжала Вера, и, взяв два-три рисунка, небрежно поглядела с минуту на каждый. Потом, положив их, подошла к зеркалу и внимательно смотрелась в него. «Какая я бледная сегодня! У меня немного голова болит. Я худо спала эту ночь. Пойду отдохну. До свидания, куза!» «Извините, Полина Карповна!», прибавила она и скользнула в дверь. Шагов её не слышно было за дверью, только скрип ступей не давал знать, что она поднималась по лестнице в комнату Марфеньки. «Теперь мы опять одни!», — сказала Полина Карповна, осеняя диван и половина круглого стола юбкой. «Давайте смотреть! Садитесь сюда, поближе!», — райский молча, одним движением руки сгрёп все рисунки и тетради в кучу, тиснул всё в самую большую папку, сильно захлопнул её и, не оглядываясь, сердитыми шагами, вышел вон. Конец 16 главы второй части. Иван Гончаров обрыв, часть 2-я, глава 17-я. Это звукозапись «Лабревокс» является общественным достоянием. Райский решил платить вере равнодушием, не обращать на неё никакого внимания, но вместо того дулся дня три. При встрече с ней скажет ей вскользь слова два, и в этих двух словах проглядывает досада. Он запирался у себя, писал программу романа, и внёс уже на странице её заметку о ядовитости скуки. Страдая этим уже ненавеющим недугом, он подвергал его психологическому анализу, вынимая данные из себя. Ему хотелось уехать куда-нибудь ещё, подальше и поглушее, хоть в бабушкина Новосёлова, чтобы наедине и в тишине вдуматься в ткань своего романа, уловить эту сеть жизненных сплетений, дать одну точку всей картине, осмыслить её и возвести в художественное создание. Здесь всё мешает ему. Вон издали доносятся для него песенка Марфеньки. Ненаглядный ты мой, как люблю я тебя, поёт она звонка, чисто, и никакого звука любви не слышно в этом голосе, который вольно раздается среди тишины, в огороде и саду. Потом слышно, как она бесспечно прервала пение, и тем же тоном, каким пело приказывает из окна Матрёне собрать с гряд салату, потом через минуту уж звонка смеётся в толпе соседних детей. Вот несколько крестьянских подвод въехали на двор, софцом, с мукой, скриптелек, говард дворни, хлопание дверей всё мешает. Дальше из окна видно, как золотится рожь, белеет гречихо, маковый цвет докашка, красными и розовыми пятными, пестрят поля и отвлекают глаза и мысль от тетрадий. Райский долго боролся, чтобы не глядеть, наконец, украдкая от самого себя, взгляну на окно веры. Там тихо, не видать её самой, только лиловая занавеска чуть-чуть колышится от ветра. Вчера она досидела до конца вечера в кабинете Татьяны Марковны, все были там, и Марфенька, и Тит Никонович. Марфенька работала, разливала чай, потом играла на фортепиано. Вера молчала, и если её спросят о чём-нибудь, то отвечала, но сама не заговаривала. Она чаю не пила, за ужином раскопала два-три блюда, вилкой взяла что-то в рот, потом съела ложку варенья и тотчас после стола ушла спать. Чем менее Райский замечал её, тем она была с ним ласковее, хотя, несмотря на требование бабушки, не поцеловала его, звала не братом, а кузеном, и всё ещё не переходила на ты, а он уже перешёл и бабушка приказывала ей перейти. А чуть ли он открывал на неё большие глаза, опускался в расспросы, она становилась чутка, осторожно и уходила в себя. Райскому досадно было на себя, что он дуится на неё. Если уж Вера едва заметила его появление, то ему и подавно хотелось бы закутаться в мантию совершенно недоступности, небрежности и равнодушия, забывать, что она тут, под для него, не с целью прессываться тем перед нею, а искренна стать в такое отношение к ней. Чем он больше старался об этом, тем сильнее, когда в саде его проглядывала мелочная и настойчивое наблюдение за каждым её шагом, движением и словом. Иногда он и выдержит себя минуты на две, но любопытство мало-помало раздражит его и он бросит быстрый полувзгляд из-под лобби, всё и пропало. Он уже не отводит потом глаз от неё. Она столько вносила перемены с собой, что с её приходом как будто падал другой свет на предметы. Простая комната превращалась в какой-то храм и вера, как бы не запрятывалась в угол, всегда была на первом плане, точно поставленная на пьеде стал и освещенная огнями или лунным светом. Идёт ли она по дорожке сада, а он сидит у себя за занавеской и пишет, ему бы сидеть, не поднимать головы и писать, а он при своём желании до боли не показать, что замечает её, тихонько, как шалун, украдкой поднимет уголок занавески и следит, как она идёт, какая мина у неё, на что она смотрит, угадывает её мысль. А она уж конечно заметит, что уголок занавески приподнялся и угадает, зачем приподнялся. Если сам он идёт по двору или посаду, то пройти бы ему до конца, не взглянув вверх, а он начнёт маневрировать, посмотреть в противоположную от её окон сторону, обратиться к ним будто не в значай и встретит её взгляд, иногда затаённой насмешкой над его маневром. Или спросит о ней Марину, где она, что делает, а если потеряет её из вида, то бегает, отыскивая точно потерянную булавку и увидевшая её, начинает разыгрывать небрежного. Иногда он дня подва не говорил, почти не встречался с верой, но во всякую минуту знал, где она, что делает. Вообще способности его устремлённые на один занимающий его предмет и защирялись до невероятной тонкости, а теперь в этом безмовном наблюдении за верой они достигли степени ясновидения. Он за стенами как будто слышал её голос и бессознательно соображал и предвидел её слова и поступки. Он в несколько дней изучил её привычки, вкусы, некоторые склонности, но всё это относилось пока к её внешней и домашней жизни. Он успел определить её отношения к бабушке, к Марфеньке, положение её в этом уголке и всё, что относится к образу жизни и быта. Но нравственная фигура самой веры оставалась для него ещё в тени. В разговоре она не увлекалась вслед за его пылгой фантазии, на шутку отвечала лёгкой усмешкой и если удавалось его окончательно размешить её, у ней от смеха дрожал подбородок. От смеха она переходила к небрежному молчанию или просто задумывалась, забывая, что он тут и потом просыпалась, почти содрогаясь от этой задумчивости, когда он будил её движением или вопросом. Она не любила, чтобы к ней приходили в старый дом, даже бабушка не тревожила её там, а Марфеньку она без церемонии удаляла, да та и сама боялась ходить туда. А когда Райский заставал её там, она, очевидно, пережидала, не уйдёт ли он, и если он располагался под для неё, она, посидевшей из учтивости минут 10, уходила. Привязанности у ней по-видимому не было никаких, хотя это было и неестественно в девушке, но так, казалось наружно, а проникать в душу к себе она не допускала. Она о бабушке и о Марфеньке говорила покойно, почти равнодушно. Занятие у неё постоянных не было, читала, как и шила она мимоходом, и о прочитанном мало говорила, но фортепяна не играла, а иногда брала неопределённые безсвязные аккорды и к некоторым долго прислушивалась. Или когда принесут Марфеньке кучу нот, она брала то те, то другие, сыграем вот это, говорила она, теперь вот это, потом это, слушала, глядела пристально в окно и более к проигранной музыке не возвращалась. Райский заметил, что бабушка, наделяя щедро Марфеньку замечаниями и предостережениями на каждом шагу, обходила веру с какой-то осторожностью, не то щадила её, не то не надеялась, что эти семена не пропадут даром, но бывали случаи и райские по мелочности их не мог ещё наблюсти, какие именно, как вдруг вера охватывалась какой-то лихорадочную деятельностью, и тогда она кипела изумительной, быстрой той и обнаружила тьму мелких способностей, каких в ней нельзя было подозревать, в хозяйстве, в туалете, в разных мелочах. Так она однажды из куска киси и часа в полтора, сделала два чепца, один бабушке другой критской, с тончайшим вкусом, работная над ними со страстью, с адским проворством и от душевлением, потом через пять минут забыла об этом и сидела опять праздно. Иногда она как будто прочтёт упрёк в глазах бабушки и тогда особенно одолеет ей дикая порывистая деятельность. Она примется помогать Марфеньке по хозяйству и в пять-десят минут всё порывами, переделает бездну, возьмёт что-нибудь в руки, быстро сделает, оставит, забудет, примется за другое, опять сделает и выйдет из этого так же внезапно как войдёт. Бабушка иногда жалуется, что не управится с гостями, ропчет на веру за дикость, за то, что не хочет помочь. Вверхмурится и очевидно страдает, что не может перемочь себя и наконец неожиданно явится среди гостей и с таким весёлым лицом глаза теплятся таким радушием. Она принесёт столько тонкого ума, грации, что бабушка теряется до испуга. Её оставала на целый вечер, иногда на целый день, а завтра точно оборвётся, опять уйдёт в себя и никто не знает, что у неё на уме или на сердце. Вот всё, что пока мог на блюсти райский, то есть всё, что видели и знали другие. Но чем меньше было у него положительных данных, тем дружнее работало его фантазия в союзе с анализом, подбирая ключ к этой замкнутой двери. С тех пор как у райского явилась новая задача, Вера, он реже и холоднее спорил с бабушкой и почти не занимался марфингой, особенно после вечера в саду, когда она не подала никаких надежд на превращение изнаивного под час ограниченного ребёнка в женщину. Между тем они трое почти были неразлучны, то есть райский, бабушка и марфинка. После чаю он с час сидел у Татьяны Марковны в кабинете, после обеда так же, а в дурную погоду и по вечерам. Вера являлась ненадолго, здоровалась с бабушкой, сестрой, потом уходила в старый дом и не слыхать было, что она там делает. Иногда она вовсе не приходила, а присылала Марину принести ей кофе туда. Бабушка немного хмурилась, шептала про себя «привередница, тикарка», но на своём не настаивала. Равнодушный ко всему на свете, кроме красоты райский, покорялся ей дорабство, был холоден ко всему, где не находил её и групп даже жесток ко всякому безобразию. Не только от мира внешнего, от формы, он настоятельно требовал красоты, но и на мир нравственный смотрел он, никак он есть. В его наружно дикой, суровой разладицы, никак напочатую от рождения мира и неконченную работу, а как на гармоническое целое, как на готовый уже порадный строй, созданный им самим идеалов, с законченными в его уме чувствами и стремлениями, огнём, жизнью и красками. У него не вставало терпение купаться в этой возне, суете в черновой работе, терпеливо и мучительно укладывать силы в приготовление к тому праздничному моменту, когда человечество почувствует, что оно готово, что достигло своего апогея, когда настал бы и понёс всё в вечность как река, один безошибочный, на вечные времена установившийся поток жизни. Он только оскорблялся ежеминутным и повсюдным разладом действительности с красотой своих идеалов и страдал за себя и за весь мир. Он верил в идеальный прогресс, в совершенствования как формы, так и духа, сильнее, нежели материалисты верят в утилитарный прогресс. Но страдал за его черепаший шаг и впадал в глубокую хандру, не вынося даже мелких царапин близкого ему безобразия. Тогда все люди казались ему евангельскими гробами, полными праха и костей. Бабушкина старческая красота, то есть красота её характера, складу ума, старых цельных нравов, доброты и прочее, начала бледнить. Кое-где мелькнёт в глаза неразумное упорство, кое-где эгоизм, феодальные замашки её казались ему животным тиранством, и в минуты уныния он не хотел даже извинить её ни веком, ни воспитанием. Тит Никоныч был старый, отживший барин ни на что не нужный. Леонтий, школьный педант, жена его, развратная дура. Вся дворня в Малиновке жадная стая диких, неосмысленной никакой человеческой чертой. Весь этот уголок, хозяйство с избами, мужиками, скотины и живностью, терял калорит весёлого и счастливого гнезда, оказался просто хлебом, и он бы давно уехал оттуда, если б не вера. В один такой час Хандры он лежал с сигарой на кушетке в комнате Татьяны Марковны. Бабушка, не сидевшая никогда без дела, с карандашом поверяла какие-то принесённые ей с овельем счёты. Перед ней лежали на бумажках кучки овса, ржи. Марфенька царапала иглой, клочок кружево, ношитого на бумажке, так пристально, что сжало губы и около носа и лба у ней набежали морщинки. Веры по обыкновению не было. Райский случайно поглядел на Марфеньку и засмеялся. Она покраснела и поглядела на него вопросительно. Какой ты смешной урожицу сделала, сказал он. Ну, слава богу, улыбнулась красная солнышко. Заметила Татьяна Марковна. А то смотреть тошно. Он вздохнул. Что вздыхаешь-то? На свете что ли тяжело жить? И так тяжело, бабушка, уже ли вам легко? Полно бога гневить. Видно, в самом деле рожна захотел. Хоть бы и рожна, да чтоб шевелилась что-нибудь в жизни, а то настоящий гроб. Прости ему, господи, сам не знает, что говорит. Эй, порюшка, не на клик и беду. Не сладко покажется, как бревно ударит по голове. Да, да. Помолчавши стихим сдохом, прибавила она. Это так уж в судьбе человеческой написано. Зазнаваться? Пришла и твоя очередь зазнаться. Видно, наука нужна. Образумит, тебя судьба помянешь меня. Чем ж, бабушка, рожном я не боюсь. У меня никого и ничего. Какого же мне рожна ждать? А вот узнаешь, всякому свой. Иному даёт на всю жизнь и несёт его тянет точно лямку. Вон, кирилла-кириллач. Бабушка сейчас бросилась к любимому своему способу, к примеру. Богат, здоровёханик, весь век хи-хи-хи-да, ха-ха-ха. Да жена вдруг ушла. С тех пор и повесил голову. Шестой год ходит как тень. А у Егора Ильича? У меня нет жены. Стало бы тебе опасности нет. А ты женись? Зачем? Чтоб жена ушла? Не все жены уходят. Хочешь, я тебе посватаю? Нет, благодарю. Придумайте для меня другой рожон. Судьба придумает. Да сохрани тебя, Господи. Полно, накликать на себя. А лучше вот что. Поедем со мной в город с визитами. Мне проходу не дают, будто я не пускаю тебя. Вице-губернаторша, Нил Андреич, книгиня, вот бы к ней. Да уж и к бестыже надо заехать к полине Карповне, чтобы не шипело. А потом, к откупщику. Это зачем? После скажу. Зачем Марфенька бабушка везет меня к откупщику? Не знаешь ли? У него дочь невеста. Помните? Бабушка говорила однажды. Так верно хочет сватать вам ее. Вот она сейчас и догадалась. Спрашивают тебя, везде поспеешь. Сказала бабушка. Язык-то стал у тебя вастер. Сама я не умею что-ли сказать. Э-э-э, вот что. Х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х. Зевая сказал райский. Я поеду с визитами, только с тем, чтобы и вы со мной заехали к Марку. Надо же ему визит отдать. Татьяна Марковна молчала. Что же вы, бабушка, молчите? Заедем? Полно пустяки говорить, напрасно ты связался с ним, добра не будет, столку тебя собьет. А чем он с тобой разговаривал? Он почти не разговаривал, мы поужинали и легли. А денег еще не просил займы? Просил. Ну так и есть. Ты смотри, не давай. Да я уж дал. Дал. Жалостно воскликнула она. Вы, кстати, напомнили о деньгах. Он просил 100 рублей, а у меня было 80. Где мои деньги? Дайте, пожалуйста, надо послать ему. Борис Павлович, не я ли говорила тебе, что он только и делает, что деньги занимает? Боже мой. Когда же отдаст? Он сказал, что не отдаст. Она заволновалась, зашевелилась, так что кресло заходило под ней. Что ж это такое? Говори и не говори, он все свое делает. Сказала она. Из рук вон. Дайте же денег. Ты оброк, что ли, ему платишь? Ему есть нечего. А ты кормите его взялся. Есть нечего. Цыгане имбродяги всегда чужое едят. Всех не накормишь? 80 рублей. Татьяна Марковна нахмурилась. Нету денег. Коротко сказала она. Не дам. Если не добром, так не волей послушаешься бабушки. Вот деспотизм-то. Заметил райский. Что ж, велить, что ли, закладывать коляску? Спросила помолчавшая бабушка. Зачем? А с визитами ехать. Вы не делаете по-моему, и я не стану делать по-вашему. Сравнил себя со мной. Когда же курицу яйца учат? Грех, грех, судор. Странный человек, необыкновенный. Все свое. Не я, а вот вы, так необыкновенная женщина. Чем это, батюшка, скажи намелость? Как чем? Не велите знакомиться с кем я хочу? Деньгами мешаете распоряжаться, как вздумаю. Везете, куда мне не хочется, а куда хочется, сами не едете? Ну, к Марку не хотите, я и не приневоливаю вас. И вы меня не приневоливаете. Я тебя в хорошие люди везу. По мне они нехорошие. Что ж, Маркушка хорош. Да, он мне нравится. Живой свободный ум. Самостоятельная воля, юмор. Да ну его. С досадой прибавила она. Едешь что ли со мной к Мамыкину? Это еще что за Мамыкин? Откупщик, у которого дочь невеста, вмешалась Марфенька. Поезжайте, братец. На той неделе у них большой вечер будут звать нас. Тише прибавила она. Бабушка не поедет, нам без нее нельзя, а с вами пустят. Сделай бабушке удовольствие, поезжай. Прибавила Татьяна Марковна. А вы сделайте мне удовольствие, не зовите меня. Чудной, необыкновенный человек. Я ему сделаю удовольствие, а он мне нет. Ведь под этим удовольствием кроется замысел женить меня, так ли? Ну хоть бы и так. Что ж за беда? Я ведь счастье тебе хочу. Почему вы знаете, что для меня счастье жениться на дочери какого-то Мамыкина? Она красавица. Воспитана в самом дорогом пансионе в Москве. Одних бриллиантов тысяч на восемьдесят. Тебе полезно жениться. Взял бы богатая приданная. Зажил бы большим домом. У тебя бы весь город бывал. Все бы рыбалепствовали перед тобой. Поддержал бы свой рот, связи. И в Петербурге не ударил бы себя в грязь. Мечтала почти про себя бабушка. А вот я и не хочу рыбалепства. Это гадость. Пабушка, я думал, вы любите меня. Пожелаете чего-нибудь получше, поразумнее. Чего тебе, рожна, что ли, в самом деле? Я тебе добра желаю, а ты? Хорошо, добро. Ни с того, ни с сего. Взять чужие деньги, бриллианты, да еще какую-нибудь голендуху порамоновну в придачу. Нет, не голендуху, а богату и хорошенькую невесту. Вот что, необыкновенный человек. Толкать человека жениться, на ком не знаешь, на ком не хочешь, необыкновенная женщина. Ну, порюшка, не думала я, что из тебя такое чудище выйдет. Да не я, бабушка, а вы чудище. Почти в ужасе закричала Марфенька. Как это вы смеете так называть бабушку? А она меня так назвала. Она постарше вас, она вам бабушка? А что бабушка? Вдруг обратился он к ней. Если б я стал уговаривать вас выйти замуж. Марфенька, перекрести его, ты там поближе сидишь. Заметила бабушка Сердита. Марфенька засмеялась. Право, шутил райский. Ты бухонишь, а я дело тебе говорила, добра хотела. И я вам добра хочу. Вот находят на вас такие минуты, что вы скучаете, робщите. Иногда я подкарауливал из слезы. Век свой одна, не с кем слово перемолвить. Жаловайтесь, вы внучки разбегутся, маюсь, маюсь весь свой век. Хоть бы Бог прибрал меня, выйду девочки замуж, останусь как перст и так далее. А тут бы под ли вас сидел почтенный человек, целовал бы у вас руки, вместо вас ходил бы по полям, под руку водил бы всад, в пикет с вами играл бы. Право, бабушка, чтобы вам полно Борис Павлович вздор молоть. Печально со вздохом сказала бабушка, ты моложе был пумнее, вздору не молол, она через очки посмотрела на него. А тит Никоныч так и увивается около вас, чуть на вас не молится, всегда у ваших ног, только подайте знак и он будет счастливейшей смертной, Марфенька не унивалась от смеху. Бабушка немного покраснела. Вот как и жениха нашел, сказала она небрежно. Что ж, продолжал шутить райский, вы живете домком, у вас водятся динжонки, а он бездомный, вот бы и кстати, так это за то, что у меня динжонки водятся до дом есть и надо замуж выходить, богодельно что ли ему достался мой дом, и дом не мой а твой, и он сам не беден, а это на что похоже, что вы хотите женить меня из-за денег. Ты можешь понравиться девушке, и она тебе тоже она миленькая, вы с Титом Никонычем тоже друг другу нравитесь, вы тоже миленькая, отвяжись ты со своим Титом Никонычем вспыльчиво перебила Татьяна Марковна, я тебе добра хотела, и я вам тоже, пустамеля права пустамеля, слушать тошно, не хочешь угодить бабушке, так как хочешь, а вы мне от чего не хотите угодить, я еще не видал дочери Мамыкина, и не знаю какая она, а Тит Никоныч вам нравится, и вы сами на него смотрите как-то любовно, а вот еще, перебила Марфенька, я вам скажу, братец, когда Тит Никоныч захворает, бабушка сама, ты суддара не что, крикнула бабушка Сердита, молода шутить над бабушкой, я тебя из зауха, да в лапти, нужды нет что большая, он от рук отбился, вышел из повиновения, с Маркушкой связался, последнее дело, я на него рукой махнула, а ты еще погоди, я тебя уйму, а ты Борис Павлович, женись, не женись, мне все равно, только отстань и вздору не мели, я вот Тит Никоныча принимать не велю, бедный Тит Никоныч, комический со вздохом, произнес райский, и Лукава взглянул на Марфеньку, ну вот бабушка, наконец вы договорились до дела, правда, женись, не женись, как хочешь, давно бы так, стало быть и ваша, и моя свадьба откладывается на неопределенное время, тело, правда, ворчала бабушка, вот посмотрим как ты проживешь, по-своему бабушка, хорошо ли это, а как же, уже ли по чужому, как люди живут, какие люди, разве здесь есть люди, в это время Василиса вошла и доложила, что гости пришли, колчинский борчонок, это Николай Андреевич Викентиф, проси, какие люди, хоть бы вот человек, господи, не клином мир сошелся, сказала Берешкова, Марфенька немного покраснела и поправила платье, к осынку, и мельком бросила взгад в зеркало, райский тихонько попградил ей пальцем, она покраснела еще сильнее. Что вы, братец, вы опять? Начала она и не кончила, Василиса пошла и воротилась поспешно. Ещё пришёл этот, что ночевал здесь, сказала она райскому, спрашивает вас, уж не Маркушка ли опять, с ужасом спросила бабушка, он и есть, подтвердила Василиса, вот это люди, так люди, сказал райский и поспешил к себе. Как обрадовался, как бросился, нашёл человека, деньги-то не забудь взять с него назад, да не хочет ли он трескать, я бы прислала. Крикнула ему вслед бабушка. Конец 17 главы второй части. Иван Гончаров обрыв, часть 2 глава 18. Эта звукозапись «Либревокс» является общественным достоянием. В комнату вошёл или вернее вскочил среднего роста свежий, цветущий, красивый и крепко сложенный молодой человек, лет 23, с тёмно-русыми, почти коштановыми волосами, с руменами, щёками и с серо-голубыми в острыми глазами, с улыбкой, показывавшей ряд белых крепких зубов. В руках у него был пучок Васильков и ещё что-то, бережно завёрнутое в носовой платок. Он всё это вместе со шляпой положил на стул. Здравствуйте Татьяна Марковна, здравствуйте Марфа Васильевна, заговорил он целую руку у старушки, потом у Марфеньки, хотя Марфенька отдёрнула свою, но вышло так, что он успел дать летучий поцелуй. «Опять нельзя, какие вы», сказал он, «вот я принёс вам, что это вы пропали, вас совсем не видать», с удивлением даже строго спросила Бережкова, шутка ли почти три недели. «Мне никак нельзя было, губернатор не выпускал никуда, велели дела канцелярии приводить в порядок», говорил Викентиф так торопливо, что некоторые слова даже не договаривал. «Пустяки, пустяки, не слушайте, бабушка, у него никаких тел нет», сам сказывал, вмешалась Марфенька. «Ей, богу, ах, какие вы, дело по горло было, у нас новый правитель канцелярии поступает, мы дела скрепляли, опи сиделали, я пятьсот дел по листам скрепил, даже по ночам сидели, ей-богу, да не божитесь, что это у вас за привычка божиться по пустякам, ах, какой строго остановил его Берешкова. Как по пустякам, вон Марфа Васильевна не верит, а я ей-богу, ах, опять! Правда ли, Татьяна Марковна, правда ли Марфа Васильевна, что у вас гость Борис Павлович приехал, не он ли это я встретил сейчас, прошел по коридору, я нарочно пришел. Вот видите бабушка, перебила Марфенька, он пришел браться посмотреть, а без этого долго бы пропадал. Что? Марфа Васильевна, какие вы, я лишь только вырвался, так и прибежал. Я просился, просился у губернатора, не пускает, говорит не пущут, а тех пор, пока не кончите дела, у маменьки не был, хотел к ней пообедать, в колчено съездить, и то опустил только вчера ей-богу, здоровали маменька. Что у ней лишь прошли, ах, проходит, покорно благодарю, маменька кланится вам, просит вас не забыть, и ее именин. Пахорно благодарю, уж не знаю, соберусь ли я сама, старада и через Волгу боюсь ехать, а девочки мои, мы без вас бабушка не поедем, сказала Марфенька, я тоже боюсь переезжать в Волгу. Не стыдно ли трусить, говорил Викентиф, чего вы боитесь, я за вами сам приеду на нашем катере, гриб-цил у меня все песенники, с вами ни за что и не поеду, вы не посидите ни минуты покойно в лодке. Что это швелец у вас, бумаги вдруг спросила она, посмотрите бабушка, ах, не змеяли, это я вам принес живого Сазана Татьяна Марковна, сейчас выудил сам, ехал к вам, а там на речке в Асоке вижу сидит в лодке Иван Матвеевич, я попросился к нему, он подъехал, взял меня, я и четвертый час и не сидел, вот какого выудил. А это вам Марфа Васильевна, дорогой, вон тут воржи, жвал Васильков, не надо, вы обещали без меня не рвать, а вот теперь слишком две недели не были, Васильки все посохли, вон какая дрянь, пойдемте сейчас нарвем свежих, дайте срок, остановила Берешкова. Что это вам не сидится, не успели носа показать, вон еще и лоп не простыл, а уж в ногах у вас так изудит. А чего вы хотите позавтракать, кофе что ли или битого мяса? А ты Марфенька, поди узнай, не хочет ли тот варкушка чего-нибудь, только сама не показывайся, а Егорку пошли узнать. Нет, нет, ничего не хочу, затропился Викентиф, я съел целый пирог перед тем как ехать сюда, видите какой он бабушка, сказала Марфенька, пирог съел и сама пошла исполнить поручение бабушки, потом воротилась, сказав, что ничего не надо и что гость скоро собирается уйти, а здесь не накормили бы вас, упрекнула Датьяна Марковна, что вы на завтраку лезть до ушли. Викентиф сунулся было к Марфеньке, заступитесь за меня, сказал он, не подходите, не подходите, не трогайте, сердит, договорила Марфенька, он не сидел, не стоял на месте, то совался к бабушке, то бежал к Марфеньке и селился переговорить обеих. Почти в одну и ту же минуту лицо его принимало серьезное выражение и вдруг разливался по нем смех и показывались крупные белые зубы, на которых от торопливости его говора или от смеха иногда вскакивал и пропадал пузырь. Я ведь съел пирог от того, что под руку подвернулся, Кузьма отварил шкаф, а я шел мимо, вижу пирог, один только и был, вам стало жаль, сироту вы договорила бабушка, все трое засмеялись. Нет ли варенья, Марфа Васильевна, я бы поел вели и принести, как не быть, обитого мяса не станете, вчерашнее жаркое есть, цыплято, вот бы цыпленка хорошо, не давайте ему бабушка, что его баловать не стоит, но сама пошла бы из комнаты. Нет, нет Марфа Васильевна и точно не надо, вы только не уходите, я лучше обедать буду, можно мне пообедать у вас, Татьяна Марковна? Нет, нельзя, сказала Марфенька, а ты не шути этим, остановила ее бабушка, он пожалуй убежит и видно, что вы давно не были, обратилась она к Викентию, стали спрашивать позволения от обедать, покорно благодарюсь, Марфа Васильевна, куда вы, постойте, постойте, и я с вами не надо, не надо, не хочу, говорила она, я велю вам зажарить вашего Сазана и больше ничего не дам к обеду, она двумя пальцами взяла за голову рыбу, а когда та стала хлестать хвостом взято вперед, она с криком, выронила ее на пол и побежала по коридору, он бросился за ней и через минуту оба уже где-то хохотали, а еще через минуту послышались вверху звуки резвого Вальсона Фортепиана с топотом ног над головой Татьяны Марковны, а потом кто-то точно скатился с лестницы, а дальше промчались по двору и бросились в сад с начала Марфенька, за ней Викентиев и звонка из саду доносились их говр, пеня и смех. Бабушка поглядела в окно и покачала головой. На дворе куры, петухи, утки с криком бросились в стороны, собаки с лайем поскакали за бегущими, из людских выглянули головы лакеев, женщин и кучеров, в саду цветы и кусты зашевелились точно живые и не на одной грядке или клумбе остался след вдавленного каблука или маленькой женской ноги, два-три горшка с цветами опрокинулись, вершины тоненьких дерев, за которые хваталось рука, закачались и птицы все до одной от испуга улетели в рощу. А через четверть часа уже оба смирно сидели как ни в чем не бывало около бабушки и весело смотрели кругом и друг на друга, он, оттирая под с лица, она обмахивая себе платком лоб и щеки. «Хороший оба, на что похожи», упрекала бабушка. «Это все он», жаловалась Марфенька, «погнался за мной, прикажите ему сидеть на месте». «Нет, не я, Татьяна Марковна, они велели мне уйти в сад, а сами прежде меня побежали, я хотел догнать, а они, он мужчина, а тебе стыдно, ты не маленькая», журила бабушка. «Вот, видите, что я из-за вас терплю», сказала Марфенька. «Ничего, Марфа Васильевна, бабушки всегда немного ворчат, это их священная обязанность», бабушка услыхала. «Что, что, сударь», полусерьезно остановила его Татьяна Марковна, «подойдите-ка сюда, я вместо маменьки уши надеру, благо, ее здесь нет, за это такие слова». «Извольте, извольте, Татьяна Марковна, ах, надерите, пожалуйста, вы только грозите, а никогда не выдерите», он подскочил к старушке и наклонил голову. «Надерите, бабушка, побольнее, чтобы неделю красные были», учила Марфенька. «Ну, вы надерите», сказал он ей, подставляя голову. «Когда вы провинитесь передо мной, тогда надеру. Постойте еще, Янилу Андреевичу, пожалуюсь, перескажу, что вы сказали теперь. А еще любимец его», говорила Татьяна Марковна. Викентиф сделал важную мину, стал посреди комнаты, опустил бороду в галстух, сморшился, поднял палец вверх и дряблом голосом произнес. «Молодой человек, твои слова потрясают авторитет старших», должно быть, очень было похоже на Нил Андреевича, потому что Марфенька закатилась смехом, а бабушка нахмурила было брови, но вдруг добродушно засмеялась и стала трепать его по плечу. «В кого это ты, батюшка, уродился такой живчик, да на все гораздо», ласкава говорила она, «Батюшка твой царство, ему небесное, был такой серьезный, слово навязь одни скажет, и маменьку отучил смеяться. «Ах, Марфа Васильевна», заговорил Викентиф, «я достал вам новый роман, и еще журнал, повесть отличная, забыл совсем, где ж они?», в лодке у Ивана Матвеевича оставил, «все из-за того, Сазана, он у меня трепетался в руках, я книгу и ноты забыл, я побегу сейчас, может быть он еще на речке сидит и принесу», он побежал было и опять воротился, «я дамское седло достал, Марфа Васильевна, вам верхом ездить, графский берейтор берется в месяц вас выучить, хотите я сейчас привезу? «Ах, какой вы милый, какой вы добрый», не вспомнись от удовольствия, сказала Марфенька, «как весело будет, ах, бабушка, кто тебе позволит так проказничать», строго заметила бабушка, «а вы что это, в своем лиуме, девушки на лошади ездить, а Марья Васильевна, а Анна Николаевна, как же ездят они, ну и мы отдайте ваше седло, сюда не заносите этих затей, пока жива не позволю, это, пожалуй, и до греха недолго, курить станет». Марфенька надулась, а Викентев постоял минуты две внедоумений, почесывая то за тыла, кто брови, потом вместо того, чтобы погладить волосы, как делают другие, поирошил их, расстегнул и застегнул пуговица у жилета, скинул легонько в фуражку вверх и, поймав ее, выпрыгнул из комнаты, сказавшей «я за нотами и за книгой, сейчас прибегу» и исчез. Марфенька хотела тоже идти, но бабушка удержала ее. «Послушай, душечка, пойди сюда, что я тебе скажу», заговорила Анна Ласкова и немного медлила, как будто не решалось говорить. Марфенька подошла и бабушка поправляла ей волосы, вставшаяся немного от беготни по саду и глядела на нее как мать, любую сею. «Что вы, бабушка?», вдруг спросила Марфенька, с удивлением скинувшую на старушку глаза и ожидая, к чему ведет это предисловие. «Ты у меня добрая девочка, уважаешь каждое слово бабушки, не то что верочка. Верочка тоже уважает вас напрасно вы на нее, но ты ее заступница, уважает это правда, одумает свое, значит не верит мне. Бабушка, где стара, глупа, а мы молоды, лучше понимаем, много учились, все знаем, все читаем, как бы она не ошиблась, не все в книгах написано», Берешкова задумчиво вздохнула. «А что же вы хотели сказать мне?», с любопытством спросила Марфенька. «А вот что, ты взрослая девушка, давно невеста, так ты будь немножко поглядчивее. А как это поглядчивее, бабушка, погоди, не перебивай меня. Ты вот резвишься, бегаешь точно, дитя, с ребятишками возишься. А разве я бегаю? Ведь я работаю, шью, вышиваю, разливаю чай, хозяйством занимаюсь. Опять перебила. Знаю, что ты умница, ты клад, дай бог тебе здоровье, и бабушки слушаешься», повторила свой любимый припев старушка. «Так за что же вы броните меня? Погоди, дай сказать слово, где же я броню, я говорю только, чтобы ты была посерьезнее? Как и уши бегать нельзя, это разве грех? А вон братья сговорит, что он говорит, что я слишком уж послушная, без бабушки ни на шаг, а ты не слушай его. Он там насмотрелся на каких-нибудь англичанок до полячик. Те еще в девках одни ходят по улицам, переписку ведут с мужчинами и верхом вскачут на лошадях. Этого, что ли, братец, хочет. Вот, постой, я поговорю с ним. Нет, бабушка, не говорите, он рассердится, что я пересказала вам. И хорошо сделала и всегда так делай. Мало ли, что он наговорит, братец, твой. Видишь, что, смущать, вздумал девочку. Разве я девочка? Обидчиво заметила Марфенька. Мне 14 аршин на платье идет. Сами говорите, что я невеста. Правда, ты выросла. До сердца у тебя детская, и дай бог, чтобы долго таким осталось. А поумнеть немного не мешает. А зачем, бабушка, разве я дура? Братец говорит, что я проста, мила, что я хороша и умна, как есть, что я… Она остановилась. Ну, что еще? Что я естественная. Татьяна Марковна помолчала, по-видимому толкуя себе значение этого слова, но оно почему-то ей не понравилось. Братец, твой пустяки говорит, сказала она, ведь он умный приумный, бабушка, ну да, умнее всех в городе, и бабушка у него глупа, воспитывать меня хочет. Нет, ты старайся поумнеть мимо его, живи своим умом. Господи, уже ли я дура такая? Нет, нет, ты может быть поумнее многих умниц. Бабушка взглянула по направлению к старому дому, где была Вера. Да ум-то у тебя в скрлупе, а пора смекать. Зачем же, бабушка? А хоть бы за тем, внучка, чтобы суметь понять речи братца и ответить на них порядком, он, конечно, худого тебе не пожелает, с молодым был честен и любил вас обеих, вон и менее отдаёт. Да много болтает пустого, не всё же он пустой болтает, иногда так умно и хорошо говорит. И Полина Карповна, не дура, тоже хорошо говорит. Я не сравниваю борюшку с этой козой, а хочу только сказать, астрота, астротай, а ум-умом. Вот ты и поумней настолько, чтоб знать, когда твой братец говорит с астротой, когда с умом. На астроту смейся, отвечай, астротай, а умную речь принимай к сердцу. Астрота фальшиво, принарядиться красным словцом, смехом, ползёт как змей в уши, наровит под красца куму и помрачить его, а когда ум помрачён, так и сердце не в порядке. Глаза смотрят, да не видят, или видят не то, за что же вы бабушка броните меня? С нетерпением спросила Марфенька, у ней даже навернулись слёзы. Вы говорите нехорошо бегать, возиться с детьми и петь, но вне стану. Боже тебя, сохрани, бегать, пользоваться воздухом здорово, ты весела как птичка и дай бог тебя остаться такой всегда, любите и пои, играй, так за что же броните? Не броню, а говорю только знай всему меру и пору. Вот ты, давеча побежала с Николаем Андреевичем, Марфенька вдруг покраснела, отошла и села в угол, бабушка пристально поглядела на неё и начала опять тоном ниже и медленнее. Это не беда, Николай Андреевич прекрасный, добрый и шалун, такой же резвой как ты, а ты у меня скромница, лишнего ни себе ни ему не позволишь. Куда бы вы не забежали вдвоём, чтобы не затеяли я знаю, что он тебе не скажет непутного, а ты и слушать не станешь. Не прикажите ему приходить, Сердита заметила Марфенька. Я с ним теперь слово не скажу. Это хуже и он и люди бог знают, что подумают, а ты только будь пооглядчивее, не бегай подворо до посаду, чтобы люди не стали осуждать, вон скажут, девушка уж невеста, а повестничает как мальчик, да ещё с посторонним. Марфенька вспыхнула, ты не красняй, не отчего, я тебе говорю, что ты дурного не сделаешь, а только для людей надо быть пооглядчивее. Ну что надулась, поди сюда я тебя поцелую, Берешкова поцеловала Марфеньку, опять поправила ей волосы, всё любуясь ею и ласково взяла её за ухо. Николай Андрей сейчас придёт, сказала Марфенька, а я не знаю как теперь мне быть с ним, станет звать всад, я не пойду, в поле тоже не пойду и бегать не стану, это я всё могу, а если станет смешить меня, я уж не утерплю, бабушка, засмеюсь, в поле ваша, или запоёт, попросит сыграть, что я ему скажу. Бабушка хотела отвечать, но в эту минуту ворвался в комнату Викентьев, весь в поту, в пыли, с книгой и нотами в руках, он положил и то и другое на стол перед Марфенькой. Вот теперь уж торопился он сказать, отирая лоб и смахивая платком пыль с платья. Пожалуй ты ручку, как бежал собаки по переулку за мной, чуть не съели, он хотел взять Марфеньку за руку, но она спрятала её назад, потом встала со стула, сделала реверанс и серьёзно с большим достоинством произнесла. Живу, аммерсий, м. Викентьев, пузы бьём емиабль, он вытрощил глаза на неё, потом на бабушку, потом опять на неё, поирошил волосы, взглянул мельком в окно, вдруг сел и в ту же минуту вскочил. Марфа Васильевна, заговорил он, пойдёмте в залу, к террасе, смотреть, сейчас молодые проедут. Нет, важно сказала она, мерси, я не пойду, девицы неприлично высовываться на балкон и глазеть. Ну пойдёмте же разбирать новый романс. Нет, благодарю, я уже попробую одна или при бабушке. Пойдёмте кроши, сядем там, я почитаю вам новую повесть, он взял книгу. Как это можно? Дрога сказала Марфенька и взглянула на бабушку. Дитя, что ли я? Что это такое, Татьяна Марковна, говорила растерянный Викентиф. Житья нет от Марфы Васильевны. Викентиф посмотрел на них обеих, пристально, потом вдруг вышел на середину комнаты, сделал сладкую мину, корпус наклонил немного вперёд, руки округлил, шляпу взял под мышку. Мильпардон, мадемузель, dé vous avoir de rangé. Говорил он, силист надеть перчатки, но большие влажные от жар руки не шли в них. Сакребно, заантрепа. О, мильпардон, мадемузель, пол навам проказник, принеси ему варенье Марфенька. О, мадам, je suis bien reconnaissant. Мадемузель, je vous prie, restez de grâce. Бросился он, почти тительно устремяя руки вперёд, чтобы заградить дорогу Марфенька, которая пошла была к дверям. Vremont, je ne puis pas, je devise des affaires. Ah, diable, s'en entre pas. Марфенька крепилась, кусала губы, но смех прорвался. «Вот он какой бабушка!» жаловалась она. «Теперь messieurs Charle представляет, как тут утерпеть. «А что, похоже?» спросил Викентиф. «Пол навам, божьи младенцы!» сказала Татьяна Марковна, у которой морщины превратились в лучи и улыбка озарила лицо. «Падите, бог с вами, делайте что хотите!» Конец 18 главы второй части.