 Николай Лисков. Святочные рассказы. Том 2. Эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии, секция 14. Грабирж. Глава 5. Мы все извинились перед деденькой. Отвели его в комнату из дорожного платья переодеваться. Переобулся, Иван Леонтьевич, из Валинка в сапоги, одел сюртук и сел к самовару. А матушка стала его спрашивать, по какому он такому церковному делу приехал, что даже на праздничных днях побеспокоился, и куда его попутчик от наших ворот делся. А Иван Леонтьевич отвечает. «Дело большое! Разве ты не понимаешь, что я нынче Ктиттор, а у нас на самый первый день праздника Дьякон оборвался? Маменька говорит, не слышали? Да ведь и у вас, когда же о чем-нибудь интересном слышат, такой уже у вас город глохлый. Ну каким же этим манером у вас Дьякон оборвался? Ага, это он, мать моя, пострадал через свою серде. Стал служить хорошо по случаю освобождения от голов, и все громче, да громче, да еще громче, и вдруг, как возгласил о спасении, так ему жила и лопнула. Подступили его сам вон осводить, а у него уже полон сапох крови натикло. А, умер! Нет, купцы не допустили, лекаря наняли, наш купцы разве так бросят? Лекарь говорит, может еще на поправку пойти, но только голоса уже не будет. Вот мы и приехали сюда с нашим с первым прихожанином хлопотать, чтобы нашего Дьякона от нас куда-нибудь в женский монастырь монашкам свели, а себе здесь должны выбрать у вас промежду всех одного самого лучшего. А это кто же ваш первый прихожанин, и куда он отъехал? Наш первый прихожанин называется Павел Миронч Мукамол. На московской богачихе женат целую неделю свадьбу праздновали. Очень к охраму привержен, и службу всякую церковную лучше протодиакона знает. Затем его все и упросили, поезжай, посмотри, и выбери, что тебе полюбится, то и нам будет люба. Его всяк стар и мал почитает, и он при огромном своем капитале, что три дома имеет, и свечной завод, и крупчатку, а сейчас послушался, и для церковной надобности все оставил и полетел. Он пока в репенской гостинице номер возьмет. Шалят у вас там или честно? — Аминька отвечает — не знаю. — Тут вот и есть, что вы живете, и ничего не знаете. — Мы гостиниц боимся. — Ну да, ничего. Павел Миронча тоже нелегко обидеть. Сильнее его ни в ельце, ни вливных кулачника нет, что ни бой, то два до три кулачника от его руки падают. Он в прошлом году по стом нарочно в Тулу ездил, и даром, что мукомол, а там двух самых первых самоварников так сразу с грыжей и сделал. — Маменька и тетенька перекрестились. — Господи, говорят, зачем же ты такого к нам с собой на святые вечера привел? — А дяденька смеется. — Чего, говорит, вы, бабы, испугались? Наш прихожанин — хороший человек, и по церковному делу мне без него обойтись невозможно. Мы с ним приехали на живую минуту, чтобы обобрать в свою пользу, что нам годится, и уехать. — Матушка с тетей опять ахнули. Что ты, братец, зачем такой странный шутишь? — Дядя еще веселее рассмеялся. — Эх, вы, говорит, ворон и сударыни, купчихи орловские, у вас и город, не то город, не то пожарище. Ни на что не похож, и сами-то вы в нем все, как копчушки, в коробке заглохли. — Нет, далеко вам до нашего ельца, до армшевых губернские, наш елец хоть уезд городок, до Москвы уголок. — А у вас что и есть хорошего, так вы и то оценить не можете, вот мы и это самое у вас и отберем. — А что же такое? — Дьякон нам хороший в приход нужен, а у вас, говорят, есть два дьякона с голосами, один у богоявления в рядах, а другой на дьячковской части униките я. — Выслушим их во всех манерах, как Павел Мироныч покажет, что к нашему, к елецкому вкусу подходящие, и которого изберем, того к себе сманим и уговор сделаем, о которой нам не годится, тому во второй номер, за беспокойство получай на рясу деньгами. — Павел Мироныч теперь уже поехал собирать их на пробу, а мне сейчас надо идти к Бориса Глебскому соборцу. Там, говорят, у вас есть гостиник, у которого всегда пустая гостиница, вот в этой в пустой гостинице возьмем три номера насквозь и будем пробу делать. — Должен ты, брат Мишутка, сейчас меня туда вести в провожатых. — Я спрашиваю, это вы, дяденька, мне говорите? — Он отвечает известно тебе, кто ж еще кроме тебя — Мишутка. — Ну, а если обижаешься так пожалуй, назову тебя Михайло Михайлович, окажи родственную услугу, проводи, сделай милость на чужой стороне дядю родного. — Я откашлянулся и вежливо отвечаю. — Это, дяденька, состоит не в том расчислении, я ничем не обижаюсь и готов со всей моей радостью, но я сам собою не владею, а как маменька прикажет. — Маменьки же это совершенно не понравилось. — Зачем, — говорит, вам, братец, в такую компанию с собой Мишу брать, можно сделать, что вас другой кто-нибудь проводит? — А мне с племянником-то приличнее ходить. — Ну, что он еще знает? — Да небось все знает. — Мишутка, знаешь все? — Я застыдился. — Нет, говорю, я всего знать не могу. — Ну, почему что? — Маменька не позволяет. — Вот так дело. — А как ты думаешь, родной дядя, всегда может во всем племянникам руководствовать или нет? — Разумеется, может. Одевайся же сейчас, и пойдем во все следы, пока дойдем до беды. — Я тут ронусь, то встаю, как пень, и его слушаю, и вижу, что маменька ни за что не хотят меня отпустить. — У нас, — говорят, Миша ищем лад, и со двора он в вечернее время никуда выходить не обык. — Зачем же тебе его непременно, теперь не оглянишься, как и сумерки и евровской час будет? — Ну, тут дядя на них даже и покричал. — Да полно вам, в самом деле, дурачица. — Что вы это, парня, в бобьем руковек, парите? Малый вырос такой, что вола убить может, а вы его все в детках бережете. Это одна ваша женская глупость, а он у вас от этого хуже будет. Ему надо развитие сил жизни иметь и утверждение характера. А мне он нужен, потому что, помилуй бог, на меня в самом деле в темноте или где-нибудь в закаулке ваши орловские воры нападут, или полиция обходом встретится. Так ведь со мной все наши деньги на хлопоты, ведь сумма есть, чтобы и оборванного дьяка на монашкам сбыть, и себе сманить сильного. — Неужели же вы, родные сестры, столь безродственны, что хотите, чтобы меня брата вашего по голове огрели или в полицию бы забрали, а там бы я после, безо всего, оказался? — Но матушка говорит, — Боже, от этого сохрани, ни в одном ельце уважают родственность. — Но ты возьми с собой приказчика или даже хоть двух молодцов и стрепочей. — У нас стрепочей из кромчан, страсть очень сильные, фунтов по восьми в день одного хлеба едят без приварка. — Дядя не захотел. — На что, — говорит, мне гадят снаемные люди, — это вам, сестрам, даже стыдно говорить, а мне с ними идти стыдно и страшно. — Кромчане, — хорошие тоже люди называются, — они пойдут провожать до самих первых и убьют. — А Миш мне племянник, — мне с ним, по крайней мере, смело и прилично. — Стал на своем и не уступает. — Вы, — говорит, мне в этом никак отказать не можете, иначе я родства отрекаюсь. Этого матушка с текенькой испугались и переглядываются друг на дружку. — Диск, что нам делать, как быть? — Иван Леонтьич настаивает. — И то, — говорит, поймите, можете ли вы еще отказать для одного родства? Помните, что я его беру не для какой-нибудь своей забавы или для удовольствия, а по церковной надобностей. — Посоветуйтесь-ка, можно ли в этом отказать? — Это отказать все равно, что для Бога отказать. — А он ведра б Божий, и Бог с ним волен. Вы его при себе хотите оставить, а Бог возьмет, да и не оставит. — Ужасно какой был на словах убедительный! — Маменька испугались. — Полно тебе, пожалуйста, говорить такие страсти? — А дядя опять весело расхохотался. — А-а-а, ворон и сударыни, вы словт силы не понимаете. — Кто ж не раб Божий, а я вот вижу, что вам самим ни на что не решится, и я сам его у вас исподкрыла вышибу. — И с этим хвать меня за плечо, — и говорит. — Поднимайся сейчас, Миша, и одевай гостиное платье. — Я тебе, дядя, и старик, седых лет доживший, у меня внуки есть, и я тебя с собой уберу на свое попечение, и велю со мной следовать. — Я смотрю на мать и на тетеньку. А самому мне так в нанутри весело, и эта дяденька на елецкая развязка очень мне нравится. — Кого ж, говорю, я должен слушать? — Дядя отвечает, самого старшего надо слушать, меня и слушай. Я тебя не навек, а всего на один час беру. — Маменька, выпью, что же вы мне прикажете? — Маменька отвечает, — что же, если всего на один час так — ничего. Одевай гостиное платье и иди, проводи дядю, но больше одного часа ни одной минуты не оставайся, минуту промедлишь, умру со страху. — Ну вот еще, говорю, приключение, как-то я могу в такой точности знать, что час уже прошел и что новая минута начинается, а вы между тем станете беспокоиться. — Дядяха хочет. — Ну часы, говорит, на свои посмотришь и время узнаешь. — У меня, отвечаю, своих часов нет. — Ага, у тебя еще до сей поры даже и часов своих нет. — Плохо твоё дело. — По маменьку отзываются, а на что ему часы? — Чтобы время знать. — Ну, он еще млад, их заводить не сумеет, но на улице слышно, как на Богоявлене и на девичье монастыречесы бьют. — Я отвечаю, вы разве не знаете, что на Богоявленских часах у вчера гире сорвалась и они не бьют. — Ну, так и девичьи. — А девичь их никогда не слышно. — Дядь вмешался и говорит, — Ничего, ничего, одевайся скорее и не бойся просрочить. Мы с тобой зайдем к часовщику, я тебе в подарок часы куплю. Пусть у тебя за провожание, дядя, на память будет. — Я, как про часы услыхал, весь возгорелся. Скорее у дяди руку чмок надел на себя гостиной платье и готов. — Маменька благословила и еще несколько раз сказала, — Только на один час. — Глава шестая. — Дяденька был своего слова барин, — Как только мы вышли, он говорит, — Свести скорей живейного извощика поедем к часовщику. — А у нас тогда в орле путные люди на извощиках по городу еще не ездили, ездили только какие-нибудь гуляки, а больше извощики стояли для наемщиков, которые в орле за других во все места в солдаты нанимались. — Я говорю, — Я дяденька свистать умею, но не могу, потому что у нас на живейниках наемщики ездят. — Он говорит, — Дурак, и сам засвистал. — А как подъехали опять, — Говорит, — Садись без разговора, — Пишком в час оборотить к твоим бабам не поспеем, — А я им слово дал, — И мое слово — Олова. — Но я отстыда в себя не помню и с извощик свешиваюсь. — Что ты, — Говорит, — Йорзыешь, — Помилуйте, — Говорил, — Подумает, — Что я наемщик. — С дядей-то? — Вас здесь не знают, — Скажут, — Вот оно его уже катает, — По всем местам обвезет, — А потом закороводит, — Маменьку стыдить будут. — Дядя ругат, — С начал, — Как я не упирался, — Должен был с ним рядом сидеть, — Чтоб скандалы не заводить. — Еду, — А сам не знаю, — Куда мне глаза одеть, — Не смотрю, — А вижу и слышу, — Будто все кругом говорят. — О, оно, оно, как? — Арины Ливанькевны, — Миша-то, — Уже на живейном едет, — Верно в хорошее место. — Не могу вытерпеть, — Как, — Говорю, — Вам, дяденька угодно, — А только я долой соскочу, — О, он меня прихватил и смеется. — Неужели, — Говорит, — У вас в орле уже все подряд дураки, — Что будут думать, — Будто старый дядя станет тебя куда-нибудь по дурным местам возить. — Где у вас тут самый лучший часовщик? — Самый лучший часовщик у нас — Немецкерн почитается. У него на окнах араб с часами на голове Во все стороны глазами мигает, — Но только к нему через орлицкий мост надо на Болховую ехать, А там в магазинах знакомые купцы из окон смотрят, Я мимо их ни за что на живейном не поеду. — А дядя все равно не слушает. — Пошел, — говорит, — Извощик на Болховскую к Керну. — Приехали. Я его упросил, чтобы он хоть здесь отпустил, Извощика, что я назад ни за что в другой раз по тем же улицам не поеду, — На это он согласился. Меня назвал еще раз дураком, — А Извощику дал пятиалтынный, — И часы мне купил серебряные с золотым ободочком и с цепочкой. — Такие, — говорит часы, — У нас в Ельце теперь самые модные, — А когда ты их заводить приучишься, — А я другой раз приеду я тебе тогда золотые куплю и с золотой цепочкой. — Я его поблагодарил, и часам очень рад, — Но только прошу, чтобы все-таки он больше на Извощиках со мною не ездил. — Хорошо, — говорит, — Веди меня скорее в Борисоглебскую гостиницу. — Нам надо там сквозной номер нанять. — Я говорю, — Это отсюда рукой подать. — Ну и пойдем? — Нам здесь у вас в Орле прохлаждаться некогда. Мы зачем приехали? — Себе голосистого, — Дьякано выбрать сейчас. — Это и делать, — Время терять некогда. — Проведи меня до гостиницы и сам ступай домой к матери. — Я его проводил? — А сам, поскорей домой. — Прибежал так скоро, что всего часа еще не прошло, как вышел, и своим дядин подарок часы показываю. — Мамень посмотрела и говорит, — Что ж, очень хороши. Повесь их у себя над кроватью на стенку, а то ты их потеряешь. — А тетенька отнеслась еще и с критикой. — Зачем же это говорит? Часы серебряные, а ободок желтый. — Я это отвечаю самое модное — в ельце. — Пустяки какие? — говорит. — У них в ельце, вы думают. — Старики умнее в ельце жили. Все носили одного звания. Серебряные часы так серебряные, а золотые так золотые. А это на что одно с другим совокуплено насильно, что Бог разно по земле рассеял. — Но маменька помирили, что даровому коню в зубы не смотрят. — И опять сказали. — Пади в свою комнату и повесь над кроваткой. Я тебе в воскресенье под них монашкам закажу вышить подушечку с бисером и с рыбьями чешуйками, а то ты как-нибудь в кармане стекло раздавишь. — Я весело говорю, а починить можно. — Как чинить понадобится, тогда часовщик сейчас магнитную стрелку на камень в середине переменит и часы пропали. Лучше поди, скорее повесь. — Я, чтобы не спорить, вбил над кроваткой гвоздик и повесил часы, а сам прилег на подушку и гляжу на них любуюся. — Очень мне приятно, что у меня такая благородная вещь. И как они хорошо, тихо, тикают, тик-тик, тик-тик. Я слушал-слушал, да и заснул. — Пробуждаюсь от громкого разговора в зале. — Конец шестой главы и конец четырнадцатой секции. — Продолжение следует. — Николай Лисков — святочные рассказы. Том второй. Это запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. — Секция пятнадцатая. — Грабеж. Глава седьмая. — Раздается за стеною и дядень голос, и еще чей-то другой — незнакомый голос. — А то же слышно, что и маменька с тетенькой тут находятся. — Незнакомый рассказывает, что он был уже у богоявления, и там диакон слушал, и у Никития тоже был. — Но надговорит их в ровнях ровно поставить и под свой камертон слушать. — Дядя отвечает. — Что ж, действуй. Я в Борисоглебской гостинице все приготовил. Сквозь все комнаты открыты будут. Приезжих никого нет. Кричите, сколько хотите, обижаться будет некому. Отличная гостиница. Туда только одни приказные из палат ходят с человечками, пока присутствие, а вечером совершенно никого нет, и даже перед окнами, как лес, стоят огловли до лупки на Полежской площади. — Незнакомый отвечает. — Это нам и нужно, а то у них тоже нахальные любители есть, и непременно соберутся мой голос слушать и пересмеивать. — А ты разбоишься? — Я не боюсь, а за нахальство рассержусь и побью. — А у самого у него голос как труба. — Я им, говорит, на свободе все примеры объясню, как в нашем городе любят. Послушаем, как они подведут и покажут себя на все лоды, как ворчком при облачении, как середину, как многолетный верх, как в облаженном успении вопль пустить и памятную завойку сделать. — Вот и вся недолго. — Видя, не согласился. — Да, говорит, надо их сравнять, и тогда для всех безобидное решение сделать, который к нашему елецкому фасону больше потратит, а то б станем хлопотать и к себе его сманим, а который слаб же выйдет, тому дадим нарязу за беспокойство. — Бери деньги с собой, а то у них крадут. — Да и ты тоже свои с собой бери. — Хорошо. — Ну, а теперь ты иди, уставляй угощение, а я за диаконами поеду, они просили, чтоб в сумерке, потому что наш народ, говорят, шельма, все пронюхает. — Дядей на это отвечает согласно, но только говорит, я вот этих сумерек-то у них в орле боюсь, а теперь скоро совсем стемнеет. — Ну, я, отвечает незнакомый, ничего не боюсь. — А как их неорловский подлет с тебя шубу стащит? — Сноска. — Подлет по староорловски то же, что в Москве жулик или в Петербурге мазурик. — Смотри исторический очерк города Орла Песецкого, 1874 года. — Конец сноски. — Ну так как же, так-то он с меня и стащит, лучше пусть не попадается, а то я, пожалуй, и сам с него все стащу. — Хорошо, что ты так силен, а ты с племянником ступай, парнище такой, что кулаком валауши бить может. — Маменька отзывается, Миша слаб, где ему защищаться? — Ну, пусть медных петаков в перчатку возьмет, тогда и крепок сделается. — Тетенька отзывается, и что выдумает? — Ну, а чем я худа сказал? — На все у вас в ельце видно свое правило. — А то как же? У вас губернатор правило уставляет, а у нас губернатор нет, вот мы за то и сами себе даем правило. — Как бить человека? — Да и как бить человека есть правило. — А вы лучше до Воровского часу не оставайтесь, так ничего с вами не приключится. — А у вас в Орле, в котором часу настает Воровской час? — Тетушка отвечает из какой-то книги. — Екда люди потрапизуют и, помоля, все уснут, в той час восстают Татья и исходя грабят. — Дядя с незнакомцем рассмеялись, и мы-то все, что маменька с тетенькой говорили, казалось будто невероятно или нерассудительно. — Чего ж говорят, у вас в таком случае полицмейстер смотрит? — Тетенька опять отвечают от писания. — Ощущение Господь хранит дом, всуебдит стрегий. — Полицмейстер у нас есть с названием цыганок. Он своё дело и смотрит, хочет и менее купить, а если кого ограбят, он говорит, зачем дом не спал и не ограбили. — Он бы лучше чаще обходы посылал. — Уж посылал. — Ну и что ж? — А ещё хуже стали грабить. — От чего ж так? — Неизвестно. Обход пройдёт, а подлёты за ним вслед и грабят. — А может быть не подлёты, а сами и обходные и грабили? — Может быть и они грабили. — Надо с квартальным? — А с квартальным ещё того хуже? На него, если пожалуешься, так ему же и за бесчастье заплатишь. — Эки, горд, несуразный, — скричал Павел Миронович. Я догадался, что это был он. И простился и вышел, а дядя пошевеливается и ещё раз суждает. — Не, ты вправду, говорит. У нас в Ельце лучше. Я нас живейным поеду. — Не езден, живейники, живейный тебя берёт, да и с санок долой скинет. — Ну, так как хотите, а я опять племянник Мишу с собой возьму, нас с ним вдвоём никто не обидит. — Мамик сначала и слышь не хотели, чтобы меня отпустить, но дядя стал обижаться и говорит. — Вот что же это такое? Я же ему часы с ободком подарил. А он, неужели будет ко мне неблагодарный и пустой родственной услуги не окажет? Не могу же я теперь всё дело расстроить. Павел Миронович и вышел при моём полном обещании, что я с ним буду и всё приготовлю. — А теперь вместо того, что же, я должен, наслушавшись ваших страхов, дома что ли остаться? Или один, наверное, погибель идти? Тётенька с маменькой притихли и молчат. А дядя настаивает. — Ежели, говорит, моя прежняя молодость, когда мне было, ну, хоть лет сорок, так я бы не побоялся под лётов, а я муж в летах, мне 65-й год. И если с меня далеко от дому шубу удалось тащут, то я пока без шубы приду непременно воспаление плеч получу. И тогда мне надо молодую рожечницу кровь оттянуть. Или я тут у вас и околею. Хороните меня тогда здесь, на свой счёт у Ивана Крестителя, и пусть над моим гробом вспомнят, что твой Мишка своего дядю родного в своём отечественном городе безродственной услуги оставил, и один раз в жизни проводить не пошёл. И тут мне стало так его жалко и так совестно, что я сразу же выскочил и говорю, — нет, маменька, как вам угодно, но я дяденьку безродственной услуги не оставлю. Неужели я буду неблагодарный, как Альфред, которого ряженные солдаты по домам представляют? Я вам в ножки кланиюсь и прошу позволения, не заставьте меня быть неблагодарным, да звольте мне дядюшку проводить, потому что они мне родной и часы мне подарили, и мне будет от всех людей совестно их без своей услуги оставить. Маменька, как не смущались, должны были меня отпустить, но только уж зато строго пристрого наказывали, чтобы и не пил, и по сторонам не смотрел, и никуда не заходил, и поздно не запаздывался. Я её всячески успокаиваю. — Что вы, говорю, маменька, зачем по сторонам, когда есть прямая дорога? Я — придяде. — Все-таки, — говорят, хоть и придяде, а Доворовского часу не оставайся. Я спать не буду, пока вы домой обратите. А потом стал у меня за дверью крестить и шепчет. Ты на своего дяденьку Иван Леонтьевича не очень смотри, а не в ельце все колобродники, к ним даже и вдоматая их ходить страшно, чиновников зазовут угощать, а потом в рот силой льют или выливают за ворот, и шубы спрячут, и ворота запрут и запают. Кто не хочет пить, того будем бить. Я своего братца на этот счет знаю. — Хорошо, — отвечай, маменька, — хорошо-хорошо, во всем за меня будьте покойны. — А, маменька, всё своё, сердце моё, — говорят, чувствует, что это у вас добро не кончится. — Глава восьмая. Наконец, вышли мы с дяденькой наружу за ворота и пошли. — Что такое с нами подлёты двумя могут сделать? — Маменька с тётенькой известна до масетки, и не знают того, что я один по десяти человек на один кулак колотил в бою. Да и дяденька ещё, хоть и пожилой человек, а то уже за себя постоять могут. Побежали мы туда-сюда, в рыбные лавки и в ренсковые погреба, всего накупили, и всё посылаем в Борисоглебскую в номера с большими кульками. Сейчас самовары греть заказали, закуски раскрыли, вино и ром расставили, и хозяина Борисоглебского гостиника в компанию пригласили и просим. — Мы ничего не хорошего делать не будем, но только желание нашей просьба, чтобы никто чужой не слыхал и не видал. — О, это говорит, сделайте милость! Клоп один разве в стене услышит, а больше некому. — А сам такой, Соня, всё со снарод крестит. Вскоре же и Павел Миронч приехал, и обоих Диаконов с собой привёз, и Багаявлинского, и от Никития. Закусили сначала кое-как на черно, булочка да и корки, и сейчас поблагословились за дело, чтобы пробовать. Три верхние номера все сквозь в одно были отворены, в одном на кроватиах одежду склали, в другом крайнем закуску ставили, а в среднем — голоса пробовать. Прежде Павел Мироныч посреди комнаты стал и показал, что главное — у них в ельце купечество от Диаконов любит. Колос у него, я вам говорил, пристрашный, даже как будто по лицу бьёт, и в окнах на стёклах трещит. Даже гостиник очнулся и говорит — — О, вам бы и самому, и первым Диаконом быть! — Э, мало ли что, — отвечает Павел Миронч, мне при моём капитале и так жить можно, а я только люблю в священном служении громкость слушать. — Ой, это кто же не любит? И сейчас, после того, как Павел Мироныч прокричал, начали себя показывать Диакона. Сначала один, а потом другой, одно и то же самое возглашать. Богоявленский Диакон был чёрный и мягкий, весь как на вате стёган. Оникитский рыжий сухой, что есть хреновый курень, и бородка маленькая с мычком. А как пошли кричать? Выбрать невозможно, который лучше. В одном роде у одного лучше выходит, а в другом у другого приятнее. Сначала Павел Мироныч представил, как у них в ельце любят, чтобы издали ворчанье раздавалось, прорчал достойно есть, и потом прободи Владыко, и пожри Владыко, а потом это же самое сделали оба Диакона. У рыжего ворчок вышел лучше. В чтении Павел Мироныч с такого низа взял, что ниже самого низкого, как будто издалека ветром наносит, во время онна. А потом начал выходить всё выше и до выше, и, наконец, сделал такое воскликновение, что стёкла зазвинили, и Диакона в ровнях с ним не отставали. Ну, потом таким же манером, и всё прочее, как и котенью вести, и как её надо певчим в тон подводить, потом радостное многолетие и оспасении, потом заунывное, вечный покой. Сухой Никитский Диакон за войкою так всем понравился, что и дядя, и Павел Мироныч начали плакать и его целовать, и ещё упрашивать нельзя ли развести от всего своего естества ещё паужаснее. Диакон отвечает, а чего же нет? Мне эта религия допускает, но надо бы чистым ямайским Ромом подкрепиться, а от него раскат в грудях шире идёт. Сделай твое должение! Ром на то изготовлен. Хочешь из рюмки пей, хочешь из стакана хлещи, а ещё лучше обороти бутылку, да и перелей всё сразу из горлышка. Диакон говорит, нет, я больше стакана зараз не обожаю. Подкрепились. Диакон и начал сниза, в обложенном успении вечный покой, и пошёл всё поднимать вверх, и всё с густым подвоем, всем усопшим владыком, орловским и севским, ополос уже и до сифею, и он уже и гаврилу, никодим уже и на кентию. А как дошёл до сатого Рим? Тык даже весь кадык клубком в горле выпетил, и так улюзовойку взвыл, что ужас стал нападать, и дяденька начал креститься и подкаровать ноги, подсовывать, и его за ним то же самое, а из-подкаровать, и вдруг что-то бац с нам по булдашкам. Мы его оба вскрикнули, и в раз на середину комнаты выскочили, и трясёмся. Дяденька в испуге говорит, — Ну вас совсем, оставьте их, не зовите их больше, они уже так здесь под кроватью толкаются. Павел Мироныч спрашивает, — Кто под кроватью может толкаться? Дядя отвечает о покольничке. Павел Мироныч однако не орабел, схватил свечку с огнём, да под кровать, а на свечку что-то отдунуло, и уник из рук вышибла, и лезет оттуда в виде, как будто наш купец от Николы из местных рядов. Все мои кроме гостей нико в разные стороны кинулись, и твердим одно слово — чур нас, чур. А за этим, из-под другой кровати ещё другой купец выползает, и мне кажется, что этот, будто тоже, из-под других рядов. — Что же это значит? — А ведь купцы обговорят, — Пожалуйста, это ничего не значит. Мы просто любим басы слушать. — А первый купец, который нас с дядей по ногам ударил, и у Павла Мироныч свечу выше извиняется, что мы его сами с опогами зашибли, а Павел Мироныч свечою чуть лицо не подполил. Но Павел Мироныч рассердился на гостиника и стал его обвинять, что если за номера деньги заплоченные, так не надо было сторонних людей без спроса под кровать накладывать. — О, гостиник, будто всё спал. — Ну, оказался сильно выпивший. — А это хозяева, говорит, мне оба родственники. Я им хотел родственную услугу сделать. — Я в своём доме, что хочу, всё могу. — Ну, нет, не можешь. — А нет, могу. — То, если тебе заплочено. — А так что, что заплочено? Это дом мой, а мне мои родные всякой платы дороже. Ты попал здесь и уедешь, а они здесь всегда шнея. Вы их не пятками ткать, ни глаза им жечь огням не смеете. — Но ненорочно мы их пятками ткали, а то к ноге свои подвели, — говорит дядя. — А вы ног бы и не подводили бы, а прямо посидели. — Мы подвели с ужаса. — Ну, так что за беда? — А они к лирике привержены и желамше слушать. — Павел Миронович вскипел. — Да, это не что, говорит, лиригия. — Это один пример для образования лиригия в церкви. — Все равно, говорит гостиник, это все к одному и тому же касается. — Ох, вы поджигатели! — А вы бунтовщики! — Какие? — Дохлым мясом у себя торговали, заседателя на ключ заперли. — И пошли в этом, вроде бесконечные глупости. И вдруг все возмутилось, и уже гостиник кричит. — Стопайте вы, мукамолы, вон из моего заведения. Я со своими мясниками сам продолжать буду. — Павел Миронович ему и погрозил. — А гостиник отвечает, — А если грозиться, так я сейчас таких орловских молодцев кликну, что вы ни одного непереломленного ребра домой в елеце не привезете. — Павел Миронович, как первый елецкий силач, обиделся. — Ну, что делать, — говорит, — зови, если с места встанешь, а я вон из номера не пойду, у нас завено деньги, — плачаны. — Мясники захотели уйти, верно, вздумали людей кликнуть. — А Павел Миронович их в кучу и кричит, — Где ключ? Я их всех запру. — Я говорю, дядя, дяденька, — Бог ради, вот мы до чего досиделись, тут может убийство выйти, а дома теперь маменька и тетенька ждут. — Да, они думают, как беспокоятся. — Дядя и сам устрашился. — Хватай шубу, — говорит, — пока отперта и уйдем. Выскочили мы в другую комнату, захватили шубы и рады, что на вольный воздух выкателись, но только тема вокруг — такая густая, что из ги не видно, и снег мокрый-примокрый целыми хлопками так в лицо и лепит, так глаза и застелает. — Веди, — говорит дядя, — я что-то вдруг все забыл, где мы и ничего рассмотреть не могу. — Вы, — говорю, уж только скорее ноги уносите. — Павло Мироныча, нехорошо, что оставили. — Да види, что ж с ним делать? — Так-то оно так, но первое прихожание. — А он силач, его не обидят, а снег так и слепит, и как мы из духа-то и выскочили, то невесть, что кажется, будто как-то со всех сторон вылезает. Конец восьмой главы продолжение следует. Конец пятнадцатой секции. Николай Лисков, Святочные рассказы, том второй. Эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Секция шестнадцатая. Гробеж. Глава девятое. Я, разумеется, дорогу отлично знал, потому что город наш небольшой, и я в нем родился и вырос, но эта темнота и мокрый снег прямо из комнатного жара, да и света точно у меня память отуманили. Позвольте, говорю, дяденька, сообразить, где мы находимся. Неужели ж ты в своем городе примет не знаешь? Нет, знаю, мол, первая примета у нас два собора, один новый, большой, а другой старый, маленький, и нам надо промежду их взять направо, а я теперь за этим снегом вижу небольшого собора немалого. Вот тебе и раз. Этхы в самом деле с нас шубы снимут, или даже совсем разденут, и нельзя знать будет, куда бежать голым. На смерть простудиться можно. А вот, бог даст, не разденут. А ты знаешь этих купцов, которые из-под постели вылезли? Знаю. Обоих знаешь? Обоих знаю. Один называется Ефросин Иванов, а другой Агафон Петров. И что же они, в самом деле, купцы? Купцы. Одного рожда мне совсем не понравилось. Чем? Язовицкое в нем ображение. Это Ефросин. Он и меня раз испугал. Чем? Мечтанием. Я один раз шел вечером от всеночной, мимо их лавок, и стал против Николы помолиться, чтобы пронес Бог, потому что у них в рядах злые собаки. А у этого купца Ефросин Иванов в лавке соловей свищит, и сквозь заборные доски лампада перед иконой светится. Я прилег к щелке подглядеть, и вижу, как стоит с ножом в руках над бычком. Бычок у его ног зарезан, и связанными ногами брыкается, головой вскидывает, головом мотается на перерезанном горле, и кровь так их лещит, а другой телок в темном угле ножа ждет, не то мочит, не то дрожит. А над порной кровью соловей в клетке яростно свищит, и вдали за окою гром погромыхе выйд. Страшно мне стало, я испугался и крикнул «Ефросин Иванович!» Хотел его просить, меня отдалав, проводить, но он как вздрогнет весь, я и убежал, и сейчас это в памяти. — Так зачем, что теперь такую страшность рассказываешь? — А что ж такое, разве вы боитесь? — Не боюсь, да не надо, про страшное. — А ведь это хорошо кончилось, я ему на другой день говорю так и так, я тебя испугался, а он отвечает, а ты меня испугал, потому что я стоял, соловья заслушавшись, а ты вдруг крикнул. — Я говорю, зачем, что ты так чувствительно слушаешь? — Не могу его отвечать, у меня часто сердце заходится. — А да ты силён или нет, вдруг перебил дядя. — О, хвалится, говорю, особенной силой не стану. — А если ПТК три-четыре старинных в кулак зажму, то могу какого хотить под лёд, отреснуть прямо на помин души. — Да, хорошо, говорит, если он будет один. — Кто? — Ну кто, под лёд-то, а если они двое, или в целой компании? — Ничего, мол, если и двое так справимся, вы поможете, а в большой компании под лёд и не ходят. — Ну, ты на меня немного надейся, я, брат, стар стал. Прежде точно я бивал во славу Божию так, что по ельцу узнали и в ливнах. — Но не успел он это проговорить, как вдруг слышим сзади нас будет кто-то идёт и ещё поспешает. — Позвольте, говорю, мне кажется, как будто кто-то идёт. — А что? — И я слышу, что идёт, — отвечает дядя. — Глава десятая. — Я молчу, дядя мне шепчет, — остановимся, и вперёд его мимо себя пропустим. — А было это уже как раз на спуске с горы, где летом к Балашовскому мосту ходят, а зимой через лёд между барками. Тут и старе место самое глухое. На горе мало было домов и те заперты, а внизу вправо на орлике дренные бани до пустая мельница, а сверху сюда обрыв, как стена, а справа сад, где всегда воры прятались. А полицмейстер Цыганок здесь будку построил, и народ стал говорить, что будушник ворам помогает. Думаю, кто это не подходит, под лёд или нет, а в самом деле лучше его мимо себя пропустим. Мы с дядей остановились. Что же вы думаете? Тот человек, который сзади шёл, тоже должно быть стал. Шагов его сделалось неслышно. «О, не ошиблись ли мы, говорит дядя. Может быть, никто не шёл? Нет, отвечаю. Я явственно слышал шаги и очень близко». Постояли ещё. Ничего неслышно. Но только что дальше пошли, слышим он опять за нами поспевает. Слышно даже как спешит и тяжело дышит. Мы убавили шаги, и идём тише, и он тише. Мы опять прибавим шагу, и он опять шипч подходит и вот-вот в самый наш след врезается. Толковать больше нечего. Мы явственно поняли, что это будет, и следит, как есть с самой гостиницей. Значит, он нас поджидал, и когда я на обходе запутался в снегу между большим собором и малым, он нас и взял на примет. Теперь значит не миновать чему-нибудь случится. Он один не будет. А снег, как на зло, ещё сильнее повалил, идёшь точно будто в горшке спросток ваше и мешаешь бело и макро весь обливший. А впереди теперь у нас ока, надо на лёд сходить, а на льду пустые барки, и чтобы к нам домой на ту сторону перейти, надо сквозить и барки тесными проходцами пробираться. А у подлёта, который за нами следит верно тут, его воровские товарищи спрятаны, им всего способнее на льду между барок грабить и убить и под воду спустить. Тут их притон и днём всегда можно видеть их места. Логовище у них налажены с подстилкою из костры и из соломы, в которых они лежат, покуливают и дожидают. И особые жёнки об адские с ними тут тоже привитали. Лихие бобёнки бывало выкажут себя, мужчину подманят и заведут, а уж тех грабят, а эти опять на караули караулят. Больше всего нападали на тех, кто из мужского монастыря от всенощной возвращался, потому что наши певчих любили и был тогда удивительный у вас, струков, ужасного обличья, чёрный, трих охла на голове и нижняя губа, как будто откидной передок в феетоне отваливалась. Пока он ревёт, она всё откинута, а потом захлопнется. Ежели кто хотел цел от всеночной воротица, то приглашали с собой провожатыми приказных или карсунского. Оба селочи были и их подлёты боялись, особливо Рибыкина, который был с бельмом и по тому делу находился, когда приказанного соломку в щекотихинской роще на майском гуляне убили. Я рассказываю всё это дядя для того, чтобы ему о себе не думалось, а он перебивает. Да постой, ты меня совсем уморил, все у вас убивают. Отдохнём по крайней мере перед тем, как налёт сходить. Вот у меня ещё есть при себе три медных пятака, берега их тоже к себе в перчатку. Пожалуй, давайте. У меня рукавичка сварежкой свободная, три пятака ещё могу захватить. И только что хочу у него взять эти пятаки, как вдруг кто-то прямо мимо нас из темноты вырос и говорит, что добры молодцы, кого ограбили. Я думал, так и есть под лёд, но узнал по голосу, что это тот мясник, о котором я сказывал. Это ты, говорю, Евросений Иванович, пойдём, брат, с нами вместе заодно. В моих руках проходит, как будто со снегом смешался и на ходу отвечает. Нет, братцы, гусь свиньей не товарищ. Вы себе свой дуван-дуваньте, а Евросина не трогайте. Евросин теперь голосов наслышался и в нём сердце в груди зашедшись. Щелкану и жив не останешься. Нельзя, говорю, говорить. Видите, он на наш счёт в ошибке. Он нас за воров почитает. Дядя отвечает да и Бог с ним, с его товарища. От него тоже не знаешь, жив ли останешься. Пойдём лучше, что Бог даст с одной из Божьей помощью. Бог не выдаст, свинья не съест. Да теперь, когда он прошёл, текст стало и смело. Господи, помилуй, и заступник метрофани Воронежский тихон и её сав. Брысь! Что это такое? Что? А ты не видал? Что, что-то можно видеть? Вроде как будто кошка под ноги. Вы это вам показалось? Совсем как арбуз покатился. Может быть, это с кого-нибудь шапку сорвало? Ой. Что вы? Я про шапку. А что такое? Да ведь ты сам говоришь, сорвали, верно там на горе кого-нибудь тормошат. Нет, нет, верно, просто ветер сорвал. И мы с этими словами стали оба спускаться к баркам на лёд. А барки, повторяю, вам тогда ставили просто без всякого порядка, одна около другой, как остановиться. Нагромождено бывало так страшно тесно, что только между ними самые узкие коридорчики, где на силу, можно пролезть. И всё туда-то сюда за гагулями заворачивать надо. Ну, тут, говорю, дяденька, я от вас скрывать не хочу. Здесь и есть самая опасность. Дядя замер, уж и святым не молится. Идите, говорю, теперь вы, дяденька, вперёд. Зачем же, шепчет, а, вперёд. Впереди, и безопаснее. А, а чего, безопаснее? От того, что если под лёд на вас налетит, то вы и сейчас на меня взад подадитесь, а я вас тогда поддержу, а его съезжу. А сзади мне вас не видно. Под лёд вам может рукою или скользкую мачалкою рот захватить, а я и не услышу идти буду. А, а, не, нет, ты не иди. А какие же у них есть мачалки? Скользкие такие. Жёнки их из-под бань собирают и им приносят. Рты затыкать, чтобы голосу было. Вижу, дядя всё это разговаривает, потому что впереди идти боится. Я, говорит, впереди идти опасаюсь, потому что он может меня по лбу гирей стукнуть, а ты тогда и заступиться не успеешь. Ну, а позади вам ещё страшнее, потому что он может вас в затылок свайкой свиснуть. Какой свайкой? Что же это вы спрашиваете? Разве вам не известно, что такое свайка? Нет, я знаю, свайка для игры делается железная, вострая. Да, вострая. С крылой головкой. Да, фунтов три в четыре, голов к шарикам. У нас в ельце на это носят кистини, но чтоб с вайкой я это первый раз слышу. О, у нас в орле первая самая любимая мода по голове свайкой. Так черепы треснет. Однако пойдём лучше рядом, под ручки. Её тесно вдвоём между барками. А как это, свайкой-то, в самом деле, лучше как-нибудь тискаться будем? Глава 11. Но только мы взялись под локатки и по этим коридорчикам между барок, тискаться начали. Слышим? И тот, за одни, опять от нас не отстал, опять он с задезанами лезет. Скажи, пожалуй, говорит дядя, видеть, значит, не мясник был. Я только плечами двинул и прислушиваюсь. Шурши, слышно, тисками лезет, и вот-вот сейчас меня рукой сзади схватит. А с горы, слышно, ещё другой бежит. Ну, видимо, дело подлёты. Надо уходить. Рванулись мы вперёд, да нельзя скоро идти, потому что и темно, и тесно, или дышки торчком стоят. А этот ближний подлёт совсем уж за моими плечами дышит. Я говорю, дядя, всё равно нельзя миновать, оборотимся. Думал так, что либо пусть он мим нас пройдёт, либо уж лучше его самому кулаком с петаками в лицо встретить, чем он сзади стукнет. Но только что мы к нему передом оборотились, он как пригнётся бездельник, и между нас шарк. Мы оба с дядей так с ног долой и срезались. Дядя кричит мне, лови, лови, мешутка, он с меня бобровый картуст рвал. А я ничего не вижу, но про часы вспомнил, и хватит себя за часы, а вообразите моих часов уже нет. Сорвал бестия. С меня самого отвечаю часы сняты, и я себя, позабывший, кинулся за этим подлётом изо всей мочи, и на своё счастье в патьмах тут же его за баркою изловил, ударил его изо всей силы по голове петаками, сбил с ног и сел на него отдавай часы. Он, хоть бы слово, в ответ, но зубами меня подлец за руку тяпнул. — Ах ты собака, говорю! Ишь, как кусается! И треснул его хорошенько в аусысье, да в шлагом рукава ему рот заткнул, а другой рукую прямо к нему за пазуху и сразу часы нашёл и вытащил. Тут же часы дядя подскочил. — Держи его, держи! — говорит я его разутюжу. И начали моего утюжить и по Елетски и по Орловски. Жестоко его отклашматили. До того, что он только вырвался от нас, только не вскрикнул, а словно заяц ударился. И только уж когда заплаутин колодец забежал, так оттуда закричал — караул! — и сейчас же опять кто-то другой по ту сторону на горе закричал — караул! — А как вы, разбойники, — говорит дядя, — сами людей грабят и сами ещё на обе стороны караул кричат. — Ты часы у него утнил? — утнил. — А что ж ты мой, картуз не утнил? — А у меня, отвечаю, а про ваш картуз совсем из головы вышло. — А вот мне теперь холодно, у меня плеешь. — Наденьте мою шапку. — Не хочу я твоей, мой картуз у Фолеева 50 рублей дан. — Всё равно, — говорю, теперь не видно. — Вот ты ж как. — А я так в простых волосах дойду, да уж и близко, сейчас за угол завернуть и наш дом будет. — Моя шапка, однако, вышла дядя Мала. Он вынул из кармана носовой платок и платком повязался, так домой и прибежали. Глава 12 Маменьк с тетенькой ещё не ложились спать. Обе чулки вязали, нас дожидались. И как увидали, что дядя вошёл весь в снегу, вывален, и по бабь ему носовым платком на голове повязан, как обе разом говорили. — Господи, что это такое? Где ж зимний картуз, который на вас был? — Прощай, брат, мой зимний картуз. Нет его, — отвечает дядя. — Владычица наш, Пресвятая Богородица, где ж он делся? — Ваши орловские подлёты на льду сняли. — Тот мы слышали, как вы караул кричали. — Да вышли трепочей, я будто невинный Мишин голос слышу. — Да, пока твои трепочи проснулись, да вышли, от нас и звание не осталось. — Нет, это не мы караул кричали, а воры, а мы и сами себя оборонили. — Маменьк с тётенькой вскипели. — Как? Неужели и Миша силой усиливался? — Да, Миш, что я и всё главное дел сделал. Он только вот мою шапку упустил, а за то часы отнял. — Маменька, вижу и рады, что я так поправился. Ну, говорят, ах, Миша, Миша, а я же ведь тебя как просила — не пей ничего и не сиди до позднего воровского часу. Зачем ты меня не слушал? — Простите, говорю, маменька, я пить ничего не пил, а никак не смел одного дяденьку там оставить. Сами видите, если бы они одни возвращались, то с ними какая могла быть большая неприятность. — Да и всё равно и теперь картуз сняли. — Ну, теперь ещё что, картуз дел на живное? — Разумеется, слава Богу, что ты часы снял. — Да с маменька, снял, и ох, как снял, сшиб его в одну минуту с ног, рот роковом заткнул, что он не кричал, а другой рукою зап по зухо я обвёл и часы вынул, и тогда его вместе с дяденькой колотить начали. — Ну, уже-то напрасно. — О, нет, пусть шельма помнит. — Часы-то не испортились? — Нет, не должно быть, только, кажется, цепочку оборвал. И с этим словом вынимаю из кармана часы и рассматриваю цепочку, а тётенька всматриваются и спрашивают, — Да это чьи ж такие часы? — Как чьи? — Разумеется, мои. — А ведь твои были с ободочком. — Ну, так что же? — А сам смотрю и вдруг вижу, а в самом деле на этих часах золотого ободочка нет, а вместо того на серебряной дощечки постушка с постушком и у их ноговечка. — Я весь затрясся. — А что же это такое? Это не мои часы. — И все стоят, не понимают. — Тётенька говорит, — Вот так штука. — А дяденька успокаивает. — Постойте, говорит, и не пужайтесь. Верно он мешутки на часы с собой захватил, а эти из кого-нибудь с другого еще раньше снял. — Но я швырнул эти вынутые часы на стол, и чтобы их не видеть бросился в свою комнату, а там слушаю, на стенке, над кроватью мои часы потюкивают. — Тик-так, тик-так, тик-так. — Я подскочил со свечой, и вижу, они самые мои часы с ободочком висят как святые на своем месте. Тут я треснул себя со всей силы ладони в лоб, и уж не заплакал, а завыл, Господи, да кого же это я ограбил? — Конец двенадцатой главы рассказа «Гробеж», конец шестнадцатой секции, окончание следует. Николай Лисков, святочные рассказы, том второй — это запись проекта «Либревокс» находится в общественном достоянии. Гробеж, окончание, глава тринадцатая маменька, тетенька, дядя, все испугались, прибежали, трясут меня, что ты, что ты, успокойся! Отстаньте, говорю, пожалуйста, как мне можно успокоиться, когда я человека ограбил? Маменька заплакали, он, говорят, вмешался, он увидел что ли, что-нибудь страшное? — Разумеется, увидел, маменька, что тут делать? — Что ж такое ты увидел? — А вот это самое, посмотрите сами. — Да что, где? — Да вот, вот это, смотрите, или вы не видите, что это такое? Они поглядели на стенку, куда я им показал, и видят, на стенке висят, и приспокойно тикают подаренные мне дядей серебряные часы с золотым ободочком. Дядя первый образумелись. — Свят, свят, свят, — говорит, видят твои часы. — Ну да, конечно, мои! Ты их, значит, верно и не надевал, а здесь оставил. — Да уж видите, что здесь оставил. — А те-то, те-то, чьи же это, который ты снял? — Ну я почем знали учени. — А что же это? Сестрицы мои голубушки, ведь это мы с мишей кого-то ограбили. Маменька так удалой и срезалась, как стояла, так вскрикнула, и на том же месте наполсела. Я к ней, чтобы поднять, а она гневно прочь, грабитель. Тетенька же только крестит во все стороны и приговоривает — — Свят, свят, свят, — а маменька схватилась за голову и шепчут. Избили кого-то, грабили и сами не знают, кого. — Дядя ее поднял и успокаивает. — Да уж успокойся, и непутного же кого-нибудь избили. — А почему вы знаете, может быть и путного, может быть кто-нибудь от больного послан за лекарем? — Дядь говорит, а как же мой картуз? Зачем он картуз сорвал? — Ваш картузы где вы его оставили? — Дядя обиделся, но матушка его оставила без внимания и опять ко мне. Берегла сынка столько лет в страхе божьим, а вон-вон к чему уготовался тать не тать, а на ту же стать. Теперь за тебя после этого во всем орле ни одна путная девушка и замуж не пойдет, потому что теперь все-все будет, что ты сам подлет. — Я не вытерпел и громко сказал. — Помилуйте, маменька, какой же я подлет, когда это все по ошибке? — Ну, она не хочет и слушать, а все ткнет меня косточками перстов в голову, да причитывает причтаю по горе злощастью. Учила, живи чадо вне злобии, игры вбрать чины. Не пей две чары за единый вздох, не ложись вместо заточное, да не сняли б с тебя дорогие порты. Не доспеть бы тебе стыда с урама великого и через тебя племени у кору и под носу бездельного. Учила, не ходи чадо к користям и к корчомникам, не думай, как бы гости ограбить, но не захотел ты матери покориться. Снимай теперь с тебя платье гостиное и накинь на себя гуньку кабатскую и дожидайся, как сейчас будошники застучат в ворота и сам цыганок в наш честный дом ввалится. И все сама причитает, с башкой пристукивает в голову, а тетенька, как услыхал про цыганка, так и вскрикнула, господи, избавь нас от муж кровей и от орида. Боже мой, то есть это настоящий ад в доме сделался. Обнялись тетенька обе с маменькой и обнявшись обе плачучи удалились. Я сел, облокотился об стол и не помню, сколько часов просидел, все думал, кого же это я ограбил. Может быть, это француз Синвенсан с урока шел или у предводителя страха в доме опекунский секретарь жил? Каждого жалко, а вдруг, если это мой крестный колабухов с той стороны от палатского секретаря шел, хотел потихоньку, чтобы не видали с кулечком, а я его тут и обработал крестник своего крестного. Пойду на чердак и повешусь, больше мне ничего не остается. А дядя только ажесточен на чай пил, а потом я даже не видел, как подходит ко мне и говорит. Полно сидеть по весь нос надо действовать. — Да что ж, отвечаю, разумеется, если бы можно узнать, с кого я часы снял. — Ничего, вставай поскорее и пойдем вместе с нами во всем объявимся. — Кому ж будем объявляться? — Разумеется, к тому вашему цыганку я объявимся. — Срам какой сознаваться? — А что ж делать? Ты думаешь, мне охота к цыганку? — А все-таки лучше самим повиниться, чем он нас разыскивать станет. Бери обои часы и пойдем. — Я согласился? Взял и свои часы, которые ночью с собой принес, и, не здоровавшись с маменькою, пошли. Глава 14 Пришли в полицию. А цыганок сидит уже в присутствии перед зерцалом, а у его дверей стоит молодой квартальный князь Солнцев Засекин. Роду был знаменитого, а таланту неважного. Дядя увидал, что я с этим князем поклонился и говорит, — Неужели он правду, князь? — Лей Богу, поистине! — Поблести ему чем-нибудь между пальцев, чтобы он выскочил на минутку на лестницу. — Так и сделалось. Я повертел полуполтинник, князь на лестницу и выскочил. Дядя дал ему полуполтинник в руку и просит, чтобы нас как можно скорее быстрее пустить. Квартальный стал рассказывать, что нончи говорят, но чьи у нас в городе произошло очень много происшествий. — Веснами тоже происшествие случилось? — Ну, да ведь какое? Вот вы оба в своем виде, а там на реке одного человека под лед спустили, два купца на Полежской площади, все оглобли с леги и поваляли. Один человек без памяти под корытом найден, да с двоих часы сняли. Я один и остаюсь при дежурстве, а все прочие бегают под леда ищут. — Вот-вот-вот, ты доложи, что мы пришли дело объяснить. — А вы, подравшись или породственной неприятности? — Нам об этом деле при людях объяснять совестно. — Получи еще полмонетки. — Князь спрятал полтинник в карман и через пять минут кличет нас. — Пожалайте! — Глава пятнадцатая. Цыганок такой был хохол приземистый, совсем как черный таракан, усып торчком, а разговор самый грубый хохладский. Дядь по-своему по-елецки захотел было к нему близко, но он закричал — Говорите с доллеча! — Мы остановились. — Что у вас за дело? — Дядь говорит, перво-наперво вот и положил на стол барашка в бумажке. Цыганок прикрыл. Тогда дядь стал рассказывать. — Я, елецкий купец и церковный старста, приехал сюда вчерашний день по духовной надобности, пристал у родственниц за плаутинным колодцем. — Так это вас, что ли, ночь и ночью ограбили? — Точно так. Мы возвращались с племянником в одиннадцать часов и за нами следовал неизвестный человек. А как мы стали переходить в ракон? — Постойте! — А кто ж с вами был третий? — Третий вас с нами никого не было, а кроме этого вора, который бросился, — Ну, кого ж там ночью утопили? — Утопили? — Да. — Мы об этом ничего неизвестны. — Полицмейстер позвонил и говорит квартальному их заклин. — Дядя взмолился, — Помилуйте ваше высокблагородие, — Да за что ж нас мы сами пришли рассказать? — Это вы человека утопили? — Да мы даже ничего и не слышали ни о каком утоплении, кто утонул. — Неизвестно. Бобровый картуз изгаженный у проруби найден, а кто его носил неизвестно. — Бобровый картуз? — Да. — Покажите к ему картуз, — Что он скажет? — Квартальный достал из шкаф дядин картуз. — Дядь говорит, — Это мой картуз, — А его вчера с меня на льду вор сорвал. — Цыганок глазами захлопал, — Как вор, что ты врешь, — Вор не шапк снял, — А вор часы украл. — Часы? — С кого ваш высокблагородие? — С Никитского Дьякона. — С Никитского Дьякона? — Да, — И его очень избили этого Никитского Дьякона. — Мы, знаете, так и обомлели. — Так вот, — Это кого мы обработали, — Цыганок говорит, — Вы должны заговорить, — Вы должны знать этих мошенников. — Да, — отвечает дядя, — Это мои сами и есть, — И рассказал все, как дел было. — Где ж теперь эти часы? — Извольте, — Вот одни часы, — А вот другие. — И только дядя пустил еще барашка и говорит, — Вот это еще максимум. — Прикрыл, — И говорит, — Привести сюда Дьякона. — Глава шестнадцатая, — Входит с ухощавый Дьякон весь избит, — И голова перевязана. — Цыганок на меня смотрит, — И говорит, — Видишь, — Клонились, — И говорю, — Ваш высокоблагородие, — Вместо помилуйте, — Я один сын у матери. — Да нет, — Ты христианин или нет, — Есть в тебе чувство. — Я вижу, — Этки разговор несоответственный, — И говорю, — Дяденька, — Дайте за меня барашк, — Вам дома отдадут. — Дядя подал. — Как это у вас происходило? — Дьякон стал рассказывать, — Что были, говорит мы, целые компании, — В Борисоглебской гостинице, — И очень все было хорошо и благородно, — Но потом гостиник, — По сторонних слушателей под кровать — Положил за магорыч, — А один елецкий купец обиделся, — И вышла колотовка. — Я тихо оделся и сам вышел, — Но как обогнул присутственные места, — Вижу впереди, — Меня два человека подкарауливают. — Я остановлюсь, — Чтобы они ушли дальше, — И они остановятся. — Я пойду, и они идут. — А вдруг, между тем, — Издали слышу еще меня, — Кто-то сзади настигает. — Я совсем испугался, — Бросился, — А те два обернулись ко мне — В узком проходе между барок, — И дорогу мне загородили, — А задний с горы совсем нагоняет. — Я поблагословился в уме, — Господи, — И допригнулся, — Чтобы сквозять их двух проскочить, — И проскочил, — Но они меня нагнали, — С ног свалили, — Избили и часы сорвали, — Вот и цепочки обрывок. — Покажите цепочку. — Сложил обрывочек цепочки — И с тем, что при часах — Остался и говорит, — Это так и есть. — Смотрите, ваши это часы. — Диакон отвечает, — Это самые мои, — И я их желаю в обрат получить. — Это нельзя, — Они должны остаться до рассмотрения. — О, как ж говорит, — За что я избит? — А вот это вы у них спросите. — Тут дядь вступился. — Ваше высокородие, — Что же нас спрашивать понапрасну? — Это в действительности наша вина, — Это мы отца Диакона били, — Мы исправимся, — Ведь мы его к себе в ялец берем. — А Диакон так обиделся, — Что совсем и не в ту сторону. — Нет, — говорит, — Позвольте ещё, чтобы я в ялец согласился. — Бог с вами совсем только упросили, — И сейчас же на первый случай Такое надо мной обхождение. — А дядь говорит, — Отец Диакон, — Да ведь где-то в ошибке всё дело. — Хороша ошибка, Когда мне шею нельзя повернуть. — Мы тебя вылечим. — Нет, — говорит, — Ваше влечение не хочу, — Меня всегда у феногейча банщик лечит, — А вы мне заплатите тысячу рублей На отстройку дома. — Ну и заплатим. — О, я ведь это не в шутку, — Я меня бить нельзя, — На мне сан. — И сан, — удовлетворим. — И цыганок, то уж дяди помогать, — Стал. — Елецкие, — говорит, — Купцы, — удовлетворят. — Кто там ещё за клином есть? — Глава 18. — Вводят Бориса Глебского гостиника И Павла Мироныча. — На Павле Мироныче сверток и зодран, — И на гостинике тоже. — За что дрались, — спрашивает цыганок, — А они оба кладут ему по барашку на стол и отвечают. — Ничего, — говорят, — Ваше высокоблагородие не было, Мы опять в полной приязни. — Ну, прекрасно, — Если за побои не сердитесь, — Это ваше дело. — Как же вы смели сделать без порядок в городе? — Зачем вы на Полежской площади все корыты и лубья и оглобли поваляли? — Гостиник говорит, — Что это по нечаянности. — Я, — говорит, — Его хотел ввести ночью в полицию, — А он меня. Друг-дружб тянули за руки, — А мясник Агафон мне поддерживал. В снегу сбились, — На площадь попали, — Никак не пролезть. Весть все валяться пошло, — Со страху кричать начали, — Обход взял, — Часы пропали. — У кого? — У меня, — А Павел Мироныч говорит, — И у меня тоже. — Какие же доказательства? — Отчего ж доказательства мы их не ищем? — А мясника Агафона, — Кто под корыта подсунул? — Этого знать не можем, — Отвечает Гостиник. Не иначе, как корыта на него повалилась, Е его прихлопнула, — А он заснул под ним хамельной. Отпустите нас с Вашей высокой благородии, — Мы ничего не ищем. — Хорошо, — говорит Цыганок, — Только надо других кончить. Введите сюда другого Дьякона. — Пришел черный Дьякон, — Цыганок ему говорит, — Вы это зачем же ночью будку разбили? — Дьякон, — отвечает, — Я, — говорит, Ваши высокой благородии был очень испугавшись. — Чего Вы могли испугаться? — На льду какие-то люди и стали громко караул кричать. Я назад бросился и прошусь к Будушнику, чтобы он меня от подлётов спрятал, — А он гонит? — Я, — говорит, не встану, Я подметки под сапоги отдал подкинуть. — Тогда я с перепуга на дверь, — Понапиор, — Дверь сломалась. — Я виноват, — Силом вскочил в Будку и заснул, — А утром встал, — Смотрю, — Ни часов, — Ни денег нет. — Цыганок говорит, — Что же, — Елецкие, — Видите, — И этот Дьякон через Вас пострадал, — И у него часы пропали. — Павел Мироныч и дядя отвечают. — Ну, ваш высокоблагородие, — Нам надо домой сходить занять, — У знакомцев здесь при нас больше нету. — Так и вышли все, — А часы там остались. И скоро в этом во всем утешились, И много еще был смеху и потехи, И напился я тогда с ними В первый раз в жизни пьян в Борисоглебской, И ехал по улице на извозчике Платком махал. Потом они денег в орле заняли И уехали, А Дьякон и с собой не увезли, Потому что он их очень забоялся, Как не просили — не поехал. — Я, говорит, очень рад, Что мне Господь даровал с вас за мою обиду Тысячу рублей получить. Я теперь домик обстрою, И здесь хорошее место у секретаря выхлопочу, А вы, Елецкие, как я вижу, очень дерзкий. — А для меня же настало испытание ужасное. Маменька отгнева на меня так, Занимогли, что стали близко гробу, Унылость во всем доме Стала повсеместная. Лекаря денешьа не хотели, Боялись, что он будет обо всем Состоянии здоровья расспрашивать. Обратились к религии. В девичьем монастыре Тогда жила мать Евникея, У которой была иорданская простыня, Как Евникея в иордане реке омочилась, Так ею потом отерлась. Этой простынёй маменьку окрывали — Не помогло. Каждый день в семи церквах С семи крестов в воду спускали — не помогло. — Мужик, Леженка был, Ясофейка, Всё его Лежнем лежал, ничего не работал. Ему картуз яблочной реза Не послали, чтобы молился. То же самое И от этого помощи не было. Только наконец, когда они вместе с сестрой Финогеевичевы бани пошли, И там им рожечница крови сколола, Только тогда она чем не будет распоряжаться стала. И орданскую простыню Евникея велела отдать назад, А себе стала искать взять в дом сиротку воспитывать. Это Свахина было научение, Своих детей у нее много было, Но она еще до сирот была очень милая, Все их приучала, и маменьке стала говорить. Возьми в дом чужой Детя из бедности, Сейчас все у тебя в своем доме переменится, Воздух другой сделается. Господа для воздуха, расставляют цветы, Конечно, худа нет, Но главное для воздуха — это, чтоб были дети, От них, который дух идет, И тот ангелов радует, А сатана скрижащит. Особенно в пушкарной, теперь одна девка, Так она с детем бьется, Что даже под орлицкую мельницу Уже топить насила. Маменька проговорила, Скажи, чтоб не топила, А мне подкинула. Тот же день у нас девочкам оврутка И запищала, И пошла кулачок сосать, Маменька ею занялись, И перемена в них началась, Стали мне оказывать язвительность. Тебе говорят, К велику дню ведь обновы не надо, Ты теперь пью щи, Тебе довольно гуньку-кабатскую. Я уже все терпел дома, Но и на улицу мне тоже нельзя было глаза показать, Потому что рядовичи, как увидят, драздница, Сдьяка на часы снял. Ни дома ни жить, Ни со двора пройтись, Одна только сиротом оврутком не улыбалась, Но свахом отрен Терентьевна меня спасла и выручила. Простая была баба, А такая душевная. Хочешь, говорит молодец, Чтоб тебе голову на плеч поставить, Я так поставлю, Что если кто над тобой смеяться Будет ты и не почувствуешь. Я говорю, сделайте милость, Мне жить противно. Ну, так ты, говорит, Меня одну и слушай, Поедем мы с тобой в Амценск, Николе угоднику усердно помолимся И ослопную свечу поставим, И женю я тебе на крале написанной, С которой ты будешь век вековать Бога благодарить, Для меня вспоминать И сирот бедных жаловать, Потому я к сиротам милосердная. Я отвечаю, что я сирот И сам сожалею, А замуж за меня теперь Которая ж хорошая девушка пойдет. А вот чего же? Это ничего не значит, Она умная. Ты ведь не со двора вынес, А к себе принес. Это надо различать. Я ей прикажу понять, Так она все в яйф поймет И очень за тебя выйдет. А мы съездим, как хорошо, К Николе Во все свое удовольствие. Лошадк в тележке Тебе будет склажаю С самоваром, с провизией. А мы втроем пешком Пойдем по протуарчику, Для угодника потрудимся. Ты, да я, да она, Да я себе для компании сиротку возьму. И она моя лебедка, А Леонушка тоже сирот сожалеет. Ее со мной и вам Ценска отпускают, И вы тут с ней пойдете-пойдете, Да сядете, а посидеть-посидете Да опять по дорожке пойдете. И разговоритесь, А разговоритесь да слюбитесь, А как вкусишь любви, Так увидишь ты, Что в ней вся наша и жизнь, и радость, И желание прожить в семейной тихости. А на все людские речи Тебе тогда будет плювать, Да и лица не взоворачивать. Так все добро и пойдет, И была яшалость забудется. Я и отпросился у маменьки к Николе, Чтобы душу свою исцелить, А остальное все стало, Как Свах Терентьевна сказывала. Подружился я с девицей Аленушкой, И позабыл я про все про истории. И как я на ней женился, И пошел у нас в доме детский дух, Так и маменька успокоилась, А я и ось упору живу, и все говорю. Благословен есть и господи, Конец повести грабеж.