 Иван Сергеевич Тургенев, дворянская гнездо. Главы первые, вторая. Эта звукозапись сделана для сайта LibriVox. Все звукозаписи LibriVox являются общественным достаянием. Для более подробной информации или регистрации в качестве волонтера, пожалуйста, посетите веб-сайт LibriVox.org. Звукозапись сделал товарищ. Иван Тургенев, дворянская гнездо. Один. Весенний светлый день клонился к вечеру. Небольшие розовые тучки стояли высоко в ясном небе, и казалось, не плыли мимо, а уходили в самую глубь лазури. Перед раскрытым окном красивого дома в одной из крайних улиц Кубернского города О, дело происходило в 1842 году, сидели две женщины, одна лет 50 и другая, уже старушка, 70 лет. Первую из них звали Мария Дмитриевна Калитиной. Ее муж, бывший губернский прокурор, известный в свое время делец, человек бойкий и решительный, желчный и упрямый, умер лет 10 тому назад. Он получил изрядное воспитание, учился в университете, но рожденный в сословии бедным рано понял необходимость проложить себе дорогу и набить деньги. Мария Дмитриевна вышла за него по любви, он был недурен собой, умен и, когда хотел, очень любезен. Мария Дмитриевна, в девицах Пестова, еще в детстве лишилась родителей, провела несколько лет в Москве, в институте и, вернувшись оттуда, жила в 50 верстах от О, в родовом своем селе Покровском с теткой да с старшим братом. Брат этот скоро переселился в Петербург на службу и держал и сестру и тетку в черном теле, пока внезапная смерть не положила предела его попрещу. Мария Дмитриевна наследовала Покровская, но недолго жила в нем, на второй же год после ее свадьбы с Калитином, который в несколько дней успел покорить ее сердце, Покровская была променина на другое имение, гораздо более доходная, но некрасивая и безусадьбы. И в то же время Калитин приобрел дом в городе О, где и поселился с женой на постоянное жительство. При доме находился большой сад, одной страной он выходил прямо в поле загород. Стало быть, решил Калитин, большой неохотник до сельской тишины, в деревню таскаться незачем. Мария Дмитриевна не раз в душе пожалела о своем хорошеньком Покровском с веселой речкой, широкими лугами и зелеными рощами, но она ни в чем не прикословила мужу и благоговелая, пред его умом и знанием света. Когда же после 15-летнего брака он умер, оставив сына и двух дочерей, Мария Дмитриевна уже до того привыкла к своему дому и к городской жизни, что сама не захотела выехать из О. Мария Дмитриевна в молодости пользовалась репутацией миленькой блондинки и в 50 лет черты ее не были лишены приятности, хотя немного распухли и сплылись. Она была более чувствительна, нежели добра и до зрелых лет сохранила институтские замашки. Она избаловала себя, легко раздражалась и даже плакала, когда нарушались ее привычки, зато она была очень ласково и любезна, когда все ее желания исполнялись и никто ей не прикословил. Дом ее принадлежал к числу приятнейшей в городе. Состояние у ней было весьма хорошее, не столько наследственное, сколько благоприобретенное мужем. Обе дочери жили с нею, сын воспитывался в одном из лучших казенных заведений в Петербурге. Старушка, сидевшая с Марией Дмитриевной под окошком, была та самая тетка, сестра ее отца, с которую она провела, некогда несколько уединенных лет в Покровском. Звали ее Марфой Тимофеевной Пестовой. Она слыла чудачкой. Нрав, имела независимой, говорила всем правду в глаза, и при самых скудных средствах держалась так, как будто за ней водились тысячи. Она терпеть не могла покойного Калитина, и как только ее племянница вышла за него замуж, удалилась в свою деревушку, где прожила целых 10 лет у мужика в курной Избе. Мария Дмитриевна ее побаивалась. Черноволосая и быстроглазая даже в старости, маленькая вастроносая Марфой Тимофеевна ходила живо, держалась прямо, и говорила скоро и внятно тонким и звучным голоском. Она постоянно носила белый чипец и белую кофту. «О чем ты это?» спросила она вдруг Марью Дмитриевну. «О чем сдыхаешь, мать моя?» «Так,» промолвила та, «какие чудесные облака. Тебе их жалко, что ли?» Марья Дмитриевна ничего не отвечала. «Что это гидионусский не идет?» — проговорила Марфа Тимофеевна, провор на шевеля с пиццами. Она вязала большой шестяной шарф. «Он бы повздыхал вместе с тобой. Не то соврал бы что-нибудь. Как вы всегда строго о нем отзываетесь? Сергей Петрович — почтенный человек. Почтенный!» — повторила сукоризная старушка. «И как он покойному мужу был предан?» — проговорила Мария Дмитриевна. «До сих пор вспомнить о нем равнодушно не может. Ещё бы тот его за уши из грязи вытащил!» — проворчала Марфа Тимофеевна, и спицы ещё быстрее заходили в её руках. «Клядить таким смиренником?» — начала она снова. «Голова вся седая? А что рот раскроет, то солжот или нас сплетничает? А ещё статский советник. Ну и то сказать, Попович? Кто же безгреха, тётушка? Это слабость в нём есть, конечно. Сергей Петрович воспитания, конечно, не получил, по-французски не говорит. Но он воле ваше, приятный человек. Да, он ручки у тебя всё лежит. По-французски не говорит, эко беда. Я сама не сильна во французском диалекте. Лучше бы он ни по-каковски не говорил, ни лгал бы. Да вот он, кстати, лёгок на помине». Прибавила Марфа Тимофеевна, глянув на улицу. «Вон он, шагай, твой приятный человек. Эко и длинный, словно аист». Мария Дмитриевна поправила свои локоны. Марфа Тимофеевна с усмешкой посмотрела на неё. «Что это у тебя? Никак седой волос, мать моя? Ты поброни свою палашку. Чего она смотрит? Уж вы, тётушка, всегда». Пробормоталась досадой Марья Дмитриевна и застучала пальцами по ручке кресел. «Сергей Петрович Кедионовский», пропещал краснощекий казачок, выскочив из-за двери. 2. Вашул человек, высокого роста в опрятном сертуке, коротеньких понталонах, серых замшевых перчатках и двух галстуках, одном чёрным сверху, другом белым снизу. Всё в нём дышало приличием и пристойностью, начиная с благообразного лица и гладкопречёсных висков, до сапогов без коблаков и без скрипу. Он поклонился сперва хозяйке дома, потом Марфе Тимофеевне и, медленно стащив перчатки, подошёл к ручке Марии Дмитриевны. Поцеловав её почти и два раза сряду, он сел не торопясь в кресло и с улыбкой, потирая самые кончики пальцев, проговорил «А, Илизавета Михайловна, здоровы?» «Да», отвечала Мария Дмитриевна, «она в саду». «И Елена Михайловна, Леночка в саду тоже, не отличего новенького». «Как-нибудь, как-нибудь», возразил гость, медленно моргая и вытягивая губы. «Да вот, пожалуй-то, есть новость и приудивительная». «Лаврецкий Фёдор Ванч приехал». «Федя!», воскликнула Марфа Тимофеевна. «Да ты полно не сочиняешь ли, отец мой?» «Никак нет, я их самолично видел». «Ну и это ещё не доказательство?» «Очень поздоровели», продолжал Гидионовский, показывая вид, будто не слышал замечания Марфа Тимофеевны. В плечах ещё шире стали и румянец во всю щёку. «Поздоровел?», произнесла с расстановкой Марья Дмитриевна. «Кажется, с чего бы ему здороветь?» «Да,» возразил Гидионовский, другой на его месте и в свето показаться посовестился бы. «Это от чего?», перебил Марфа Тимофеевна. «Это что за вздор? Человек возвратился на родину, куда ж ему дедса прикажете? И благо он в чём виноват был. Муж всегда виноват, сударыня, а смелись вам доложить, когда жена нехорошо ведёт себя. Эй, это ты, бачка, оттого говоришь, что сам женат не был.» Гидионовский принуждённо улыбнулся. «Позвольте полюбопытствовать», спросил он после небольшого молчания. «Кому назначает этот миленький шаров?», Марфа Тимофеевна быстро взглянул на него. «А тому, назначается,» возразила она, «кто никогда не сплетничает, ни хитрита не сочиняет, если только есть на свете такой человек. Федю я знаю хорошо. Он только темы виноват, что баловал жену. Ну да и женился он по любви, а из этих из любовных свадеб ничего путного никогда не выходит», прибавила старушка, косвально взглянув на Марью Дмитриевну и вставая. «А ты теперь, мой батюшка, на ком угодно зубки точи, хоть на мне, я уйду, мешать не буду». И Марфа Тимофеевна удалилась. «Вот она всегда так», проговорила Марья Дмитриевна, проводив свою тётку глазами. «Всегда». «Лета их не, что делать», заметил Гидионовский. «Вот они изволят говорить, кто не хитрит. Да кто ноничие не хитрит? Век уж такой. Один мой приятель, припочтенный и доложу вам немалого чина человек, говорил, что ноничие мол, курица и та с хитростью к зерну приближается, все норовит, как бы сбоку подойти. А как погляжу я на вас, моя бароня, на рафто у вас истинно ангельский, пожалуйте ко мне вашу белоснежную ручку. Марья Дмитриевна слабо лыбнулась и протянул Гидионовскому свою пухлую руку с отделённым пятым пальчиком. Он приложился к ней губами, и она пододвинула к нему своё кресло и слегка нагнувшись, спросила в пол голоса. «Так видели вы его? В самом деле он ничего, здоров, весил? Весил ничего с…», возразил Гидионовский шопотом. «А не слыхали вы, где его жена теперь? В последнее время в Париже была, теперь слышно, альянское государство переселилось. Это ужасно право, Федя на положение. Я не знаю, как он переносит. Случаются точно несчастья со всяким, но ведь его, можно сказать, на всю Европу, распубликовали», Гидионовский вздохнул. «Да, да, ведь она, говорят, и с артистами, и с пианистами, и как там по их нему, с львами до со зверями знакомства вела. Стыд потеряла совершенно. «Очень, очень жалко», — проговорила Мария Дмитриевна, породственному. «Ведь он мне, Сергей Петрович, вы знаете, внучатый племянник. Как же с, как же с, как мне не знать с, всего, что до вашего семейства относится. Помилуйтесь. Придет он к нам, как вы думаете? Должно полагать. Впрочем, они слышно к себе в деревню собираются. Мария Дмитриевна подняла глаза к небу. «Ах, Сергей Петрович, Сергей Петрович, как я подумаю, как нам женщинам нужно осторожно вести себя? — Женщина, женщина, Розь, Мария Дмитриевна, есть к несчастью такие нравы непостоянного, ну или та, опять правила невнушены с измела. Сергей Петрович достал из кармана клетчатый синий платок и начал его развертывать. Такие женщины, конечно, бывают. Сергей Петрович поднес угол платка поочередно к своим глазам. — Ну, вообще говоря, если рассудить, то есть пыль в городе необыкновенная, — заключил он. — Мама, мама! — скричала, вбегая в комнату смазливая девочка лет одиннадцати. — К нам Владимир Николаевич верхом едет! — Мария Дмитриевна встала, Сергей Петрович тоже встал и поклонился. — Елене Михайловне наше нижайшее, — проговорил он и, отойдя в уголок для приличия, принялся смаркать свой длинный и правильный нос. — Какая у него чудесная лошадь! — продолжала девочка. — Он сейчас был у калитки и сказал нам с Лизой, что к крыльцу подъедет. Послышался топ от копыт и, стройный всадник на красивом гнедом коне, показался на улице и остановился перед раскрытым окном. Конец гола в первой и второй. Иван Тургенев — дворянская гнездо, глава третья и четвертая. Эта звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. — Три. — Здравствуйте, Мария Дмитриевна, — воспитнул звучным и приятным голосом всадник. — Как вам нравится моя новая покупка? — Мария Дмитриевна подошла к окну. — Здравствуйте, Вальдмар. — Ах, какая славная лошадь, у кого бы ее купили? — У ремонтера, дорого взял разбойник. — Как ее зовут? — Орландом. — Да и это имя глупо, я хочу переменить. — Обья, обья, Могасон. — Какой неугомонный. Конь фыркал, переступал ногами и махал опененную мордой. — Леночка, погладьте ее, не бойтесь. Девочка протянула из окна руку, но Орланд вдруг взвился на дыбы и бросился в сторону. Всадник не потерялся, взял коня в шенкеля, вытянул его хлыстом по шее, и, несмотря на его сопротивление, его опять перед окном. — Пхеннегард, пхеннегард, — твердила моря Дмитриевна. — Леночка, полоскайте его, — возразил всадник, — я не позволю ему вольничать. Девочка опять протянул руку, и рубка коснулась трепетавших на сдрей Орланда, который беспрестанно вздрагивал и рвал у дела. — Браво, — воскликнула моря Дмитриевна, а теперь слезьте и придите к нам. Всадник лихо повернул коня, дал ему шпоры и, проскакав коротким голопом по улице, въехал на двор. Минус спустя он вбежал по махевой хлыстикам из двери передней в гостиную. В то же время на пороге другой двери показалась стройная высокая черноволосая девушка лет девятнадцати. Старшая дочь моря Дмитриевны — Лиза. — Четыре. Молодой человек, с которым мы только что познакомили читателей, прозывался Владимиром Николаевичем Паншеном. Он служил в Петербурге чиновникам по особым поручениям в Министерстве внутренних дел. В город О он приехал для исполнения временного казенного поручения и состоял в распоряжении губернатора генерала Зонанберга, которому доводился дальним родственникам. Отец Паншена, отставной штаб-зротместер, известный игрок, человек с сладкими глазами, помятым лицом и нервической дерготной в губах, весь свой век терся между знатью, посещал английские клубы обеих столиц и слыл за ловкого, не очень надежного, но милого и задушевного малого. Несмотря на всю свою ловкость, он находился почти постоянно на самом рубежении щиты и оставил своему единственному сыну состояние небольшое и расстроенное. Зато он, по-своему, позаботился об его воспитании. Владимир Николаевич говорил по-французски прекрасно, по-английски хорошо, по-немецки дурно. Так оно исследует порядочным людям, стыдно говорить хорошо по-немецки, но пускать вход германское словцо в некоторых большую частью забавных случаях можно. Сэмэм Трэшек, как выражаются петербургские порежания. Владимир Николаевич с 15-летнего возраста уже умел не смущаясь войти в любую гостиную, приятно певертеться в ней и, кстати, удалиться. Отец Паншина доставил сыну своему много связей. Тасую карты между двумя роберами или после удачного большого шлема, он не пропускал случая запустить словечко о своем волотке, какому-нибудь важному лицу охотнику до коммерческих игр. С своей стороны Владимир Николаевич во время пребывания в университете, откуда он вышел с чином действительного студента, познакомился с некоторыми знатными молодыми людьми и стал вхож в лучшие дома. Его везде охотно принимали. Он был очень недурен с собой, развязан, забавен, всегда здоров и на все готов, где нужно почтителен, где можно дерзок. Отличный товарищ, Амшар Мангар Сон. Заветная область раскрылась перед ним. Паншин скоро понял тайну светской науки, он умел проникнуться действительным уважением к ее уставам, умел с полносмешливой важностью заниматься вздором и показать вид, что почитает все важное за вздор, танцевал отлично, одевался по-английски. В короткое время он прослыл одним из самых любезных и ловких молодых людей в Петербурге. Паншин был действительно очень ловок, не хуже отца, но он был также очень даровит, все ему удалось. Он мило пел, бойка рисовал, писал стихи, весьма недурно играл на сцене. Ему всего пошел 28-й год, а он был уже камер юнкером и чин имел весьма изрядный. Паншин твердо верил в себя, в свой ум, в свою проницательность, он шел вперед смело и весело, полным махом, жизнь его текла как по маслу. Он привык нравится всем, старому и малому и выображал, что знает людей, особенно женщин, он хорошо знал их обыденные слабости. Как человек не чужды художеству, он чувствовал себе и жар, и некоторые увлечения, и восторженность, и вследствие этого позволял себе разные отступления отправил, кутил, знакомился с лицами, не принадлежавшими к свету, и вообще держался вольно и просто. Но в душе он был холоден и хитр, и во время самого буйного кутежа, его умный карей глазок, все караулил и высматривал, этот смелый, этот свободный юноша никогда не мог забыться и увлечься вполне. К чести его должно сказать, что он никогда не хвастался своими победами. В дом Марии Дмитриевны он попал, тот час поприездев о, и скоро освоился в нем совершенно, Мария Дмитриевна в нем души не чайла. Паншен любезно расклонялся со всеми находившимися в комнате, пожалуй руку Марии Дмитриевны и улицавета Михайловны, слегка потрепал Гиденовского по плечу и, повернувшись на каблуках, поймал Леночку за голову и поцеловал ее в лоб. «И вы не боитесь ездить на такой злой лошади?» спросил его Мария Дмитриевна. «Помилуйте она, прессмирная. А вот я доложу вам чего я боюсь, я боюсь играть в периферанс с Сергеем Петровичем. Вчера убили Ниценах, он обыграл меня в пух». Гиденовский засмеялся тоненьким и под обострастным смехом, он заискивал в молодом блестящем чиновнике из Петербурга губернаторском «Любимцы». В разговорах своих смарий Дмитриевный он часто упоминал о замечательных способностях Паншена, ведь вот и рассуждал он как не похвалить и в высшей сфере жизни успевает молодой человек и служит примерно и гордости не малейшей. Впрочем Паншена и в Петербурге считали дельным чиновником, работа кипела у него в руках, он говорил о ней шутя, как оно исследует светскому человеку, не предающему особенного значения своим трудам, но был исполнитель. Начальники любят таких подчиненных, сам он не сомневался в том, что если захочет, будет со временем министром. «Вот, изволите говорить, что я обыграл вас», промолвил Гиденовский. «А на прошлой неделе кто у меня выиграл двенадцать рублей? Да еще, злодей, злодей!» Перебил его Паншен сласковый, но чуть-чуть при зрительной небрежностью и, не обращая боли на него внимания, подошел к лизе. «Я не могу найти здесь у вертюру Абиррона», начал он. Белленицина только хвасталась, что у ней вся классическая музыка, на деле у ней кроме поляк и вальсов ничего нет, но я уже написал в Москву и через неделю вы будете иметь эту у вертюру. Кстати, продолжал он, я написал вчера новый романс, слова тоже мои, хотите я вам спою, не знаю, что из этого вышло, Белленицина нашла его при миленьким, но ее слова ничего не значат, я желаю знать ваше мнение. Впрочем, я думаю лучше после, ну зачем же после вмешалась Мария Дмитриевна, от чего же не теперь? Слушаюсь, промолвил Паншен с какой-то светлой и сладкой улыбкой, которая у него и появлялась и пропадала вдруг. Пододвинул коленам сту, сел за фортепиано и, взяши несколько аккордов, запел, четко отделяя слова следующий романс. Луна плывет высоко над землейю, межбледных туч, но движется свишены волной морской, волшебный луч. Моей души тебя признала моря своей луной и движется и в радости и в горе тобой одной, тоской любви, тоской немых стремлений, душа полна, мне тяжело, но ты чужда смятений, как та луна. Второй куплет был спет Паншеном с особенным выражением и силой. В бурном аккомпанементе слышались переливы волн, после слов мне тяжело он вздохнул слегка, опустил глаза и понизил голос Маренду. Когда он закончил, Лиза похвалила мотив, Маря Дмитриевна сказала прелестно, а Гиденовский даже крикнул восхитительно и поэзия и гармония одинаково восхитительны. Леночка с детским благоговением посмотрела на певца, словом всем присутствовавшему, очень понравилось произведение молодого дилетанта, но за дверью гостиной в передней стоял только что пришедший уже старый человек, которому судя по выражению его потупленного лица и движением плечей роман с Паншена, хотя и прямиленький не доставил удовольствие. Подождав немного и смахнув пыль сапогов толстым носовым платком, человек этот внезапно съёжил глаза, угрюм и сжал губы, согнул свою и без того сутулую спину и медленно вошёл в гостиную. «Ах, Христофор Фёдорыч, здравствуйте!» воскликнул прежде всех Паншен и быстро вскочил со стула. «Я и не подозревал, что вы здесь, я бы при вас ни за что не решился спеть свой романс, я знаю, вы не охотник далёгкой музыки». «Я не слушал», произнёс дурным русским языком, вошедший человек и, расклоняшись со всеми, неловко остановился посреди комнаты. «Вы мосиолем?», сказала Мария Дмитриевна, «пришли дать урок музыки Лизи. Нет, не Лисофет Михайловне, а Элен Михайловне. «А, ну что ж, прекрасно, Леночка, вступай наверх с господином Лемом». Старик пошёл было вслед за девочкой, но Паншен остановил его. «Не уходите после урока, Христофор Фёдорыч», сказал он. «Мы с Лизой Михайловной сыграем Витховинскую санату в четыре руки». Старик проворчал себе что-то под нос, а Паншен продолжал по-немецки, плохо выговаривая слова. «Мне, Лиза Вета Михайловна показала духовную контату, которую вы ей поднесли, прекрасная вещь. Вы, пожалуйста, не думайте, что я не умею ценить серьёзную музыку». Напротив, она иногда скучна, но зато очень полезительно. Старик покраснил до ушей, бросил костырный взгляд на Лизу и торопливо вышел из комнаты. Мария Дмитриевна попросила Паншена повторить романс, но он объявил, что не желает оскорблять ушей учёного немца и предложил Лизе заняться Витховинскую санатой. Тогда Мария Дмитриевна вздохнула из своей стороны, предложила Гидионовскому пройти с ней посаду. «Мне хочется», сказала она, «Ещё поговорить и посоветоваться с вами о бедном нашем Феде». Гидионовский осклабился, поклонился, взял двумя пальцами свою шляпу с аккуратно положенными на одном из её полей перчатками и удалился вместе с Марией Дмитриевной. В комнате остались Паншен и Лиза. Она достала и раскрыла санату оба молча селезы фортепиана. Сверху доносились слабые звуки гам, разыгрываемых неверными пальчиками леночки. Конец глав третий и четвёртый. Иван Тургенев, дворянское гнездо, главы пятая и шестая. Это звукозапись «Либревокс» является общественным достоянием. Пять Христофор Теодор Готлиб Лемм родился в 1786 году в королевстве Саксонском в городе Хемнице от бедных музыкантов. Отец его играл на Волторне, Мать на Арфе, сам он уже по пятому году упражнялся на трёх различных инструментах. Восьми лет он осиротел, а с десяти начал зарабатывать себе кусок хлеба своим искусством. Он долго вёл бродячую жизнь, играл везде и в трактирах и на ярмарках, и на крестьянских свадьбах и на балах, наконец попал в оркестр и, подвигаясь всё выше и выше, достиг дирижёрского места. Исполнитель он был довольно плохой, но музыку знал основательно. На 28 году переселился он в Россию, его выписал большой барин, который сам терпеть не мог музыки, но держал оркестр из чванства. Лемм прожил у него лет семь в качестве капельместера и отошёл от него с пустыми руками. Барин разорился, хотел дать ему на себя вексель, но впоследствии отказал ему и в этом словом не заплатил ему ни копейки. Ему советовали уехать, но он не хотел вернуться домой нищим из России, из Великой России этого золотого дна артистов, он решился остаться и испытать своё счастье. В течение двадцати лет бедный немец пытал своё счастье, побывал у различных господ и жил и в Москве, и в губернских городах, терпел и сносил многое, узнал нищету, бился как рыба облёт. Но мысль о возвращении на Родину не покидал его среди всех бедствий, которым он подвергался, она только одна его и поддерживала. Судьбе, однако, не было угодно порадовать его этим последним и первым счастьем. Пятидесяти лет больной, до времени одрехлевшей, застрял он в городе О, и остался в нём навсегда, уже окончательно потеряв всякую надежду покинуть ненавистную ему Россию и кое-как поддерживая уроками своё скудное существование. Наружность Лемма не располагала в его пользу, он был небольшого роста, сутуловат, скриво выдавшимися лопатками и втянутым животом с большими плоскими ступнями, с бледно-синими ногтями на твердых, не разгибавшихся пальцах жилистых красных рук. Лицо имел морщинистое, впало из щёки и сжатые губы, которыми он беспрестанно двигал и живал, что при его обычной молчаливости производило впечатление почти зловещие. Сиды его волосы висели клочьями над невысоким лбом, как только что залитые угольки глухотлели его крошечные неподвижные глазки, ступало он тяжело на каждом шагу перекидывая своё неповоротливое тело. Иные его движения напоминали неуклюжие охорашивания совы в клетке, когда она чувствует, что на неё глядят, а сама едва видит своими огромными жёлтыми пугливы и дремотно моргающими глазами. Застарелая, неумолимая горе, положила на бедного музыкуса свою неизгладимую печать, искривила и обезобразила его и без того невзрачную фигуру. Но для того, кто умел не останавливаться на первых впечатлениях, что-то доброе, честное, что-то необыкновенное виднялось в этом полуразрушенном существе. Поклонник Баха и Гендаля, знаток своего дела, одарённый живым воображением и той смелостью мысли, которая доступна одному германскому племени, лемм со временем, кто знает, стал бы вреду великих композиторов своей Родины, если бы жизнь иначе его повела. Но не под счастливой звездой он родился. Он много написал на своём веку и ему не удалось увидеть ни одного своего произведения изданным. Неумел он приняться за дело, как следовало, поклониться кстати, похлопотать вовремя. Как-то, давным-давно тому назад, один его поклонник и друг, тоже немец и тоже бедный, издал на свой счёт две его санаты, да и те остались целиком в подвалах музыкальных магазинов, глухо и бесследно провалились они, словно их ночью, кто в реку бросил. Лемм наконец махнул рукой на всё, при том и годы брали своё он зачерствел, одеревенел, как пальцы его одеревенели. Один, с старой кухаркой, взятой им из богодельни, он никогда женат не был, проживал он в О в небольшом домишке, недалеко от Калитинского дома, много гулял, читал Библию, до собрания протестантских псалмов, до Шекспира в Шлегелевском переводе. Он давно ничего не сочинял, но видно Лиза, лучшая его ученица, умела его расширить, он написал для неё контату, о которой упомянул Паншен. Слова этой контаты были им заимствованы из собрания псалмов, некоторые стихи он сам прицачинил. Её пели два хора, хор счастливцев и хор несчастливцев, оба они к концу примерялись и пели вместе Божий милостьевый, помилуй нас грешных и отжени от нас всякие луковые мысли и земные надежды. На заглавном листе, весьма тщательно написанном и даже разрисованном, стояло только праведные правы. Духовная контата сочинена и посвящена девице Елизавете Калитиной моей любезной ученице, её учителем ХТГ Леммом. Слова только праведные правы и Елизавете Калитиной были окружены лучами. Внизу было приписано «Для вас одних фёрзи олайн». От того-то Лемм и покраснел и взглянул искосанализу, ему было очень больно, когда Паншин заговорил при нём об его контате. 6. Паншин громко и решительно взял первые аккорды санаты, он играл вторую руку, но Лиза не начинала своей партии, он остановился и посмотрел на неё. Глаза Лизы, прямо на него устремлённые, выражали не удовольствие, губы её не улыбались, всё лицо было строго, почти печально. «Что с вами?» спросил он. «Зачем вы не сдержали своего слова?» сказал она. «Я вам показал контату Христофора Фёдоровича под тем условием, чтобы вы не говорили ему о ней. Виноват, Лизавета Михайловна, к слову пришлось. Вы его огорчили и меня тоже, теперь он и мне доверять не будет. Что прикажете делать, Лизавета Михайловна, от малых ногтей не могу видеть равнодушно немца, так и подмывает меня его подразнить. «Что вы это говорите, Владимир Николаевич, этот немец, бедный, одинокий, убитый человек, и вам его не жаль? Вам хочется дразнить его?» Паншен смутился. «Вы правы, Лизавета Михайловна», промолвил он, «в всему виною моя вечная необдуманность. Нет, не возражайте мне, я себя хорошо знаю. Много зла мне надеяла моя необдуманность. По её милости я прослыл за эгоиста», Паншен помолчал. «С чего бы не начинал разговор, он обгновенно кончал тем, что говорил о самом себе. И это выходило у него как-то мило и мягко, задушевно, словно невольно. Вот и в вашем доме, продолжал он, «Матушка, ваша конечно ко мне благоволит, она такая добрая, вы, впрочем, я не знаю вашего мнения во мне, зато ваша тедушка просто меня терпеть не может. Я её тоже должно быть обидел, каким-нибудь необдуманным глупым словом. Ведь она меня не любит, не правда ли?» «Да», произнесла Лиза с небольшой запинкой. «Вы ей не нравитесь», Паншен быстро провел пальцами по клавишам, едва заметная, у смешка скользнула по его губам. «Ну, а вы», промолвил он, «я вам тоже кажусь эгоистом. Я вас ещё мало знаю», возразила Лиза. «Но я вас не считаю за эгоиста, я напротив должна быть благодарна вам. Знаю, знаю, что вы хотите сказать. Гребил её Паншен и снова пробежал пальцами по клавишам. За ноты, за книги, которые я вам приношу, за плохие рисунки, которыми я украшаю ваш альбом и так далее и так далее. Я могу всё это делать и всё-таки быть эгоистом. Смею думать, что вы не скучаете со мною и что вы не считаете меня за дурного человека, но всё же вы полагаете, что я, как пишешь, это сказано для красного словца, не пожалею ни отца, ни приятеля. Вы рассеяны и забывчивы, как все светские люди», промолвила Лиза. «Вот и всё». Паншен немного нахмурился. «Послушайте», сказал он, «не будемте больше говорить обо мне. Станемте разыгрывать нашу санату. Об одном только прошу я вас», промолвил он, разглаживая рукой листы, лежавший на Пепи Трететраде. «Дубайте обо мне, что хотите, называйте меня даже эгоистом, так и быть, но не называйте меня светским человеком. Это кличка, мне нестерпимо. Анчо соно питоре. Я тоже артист, хотя и плохой, и это, а именно то, что я плохой артист, я вам докажу сейчас же на деле. Начнём же». «Начнём, пожалуй», — сказал Лиза. Первое одажу прошло довольно благополучно, хотя Паншен неоднократно ошибался. Своё и заученное он играл очень мило, но разбирал плохо. Зато вторая часть санаты, довольно быстрая Олегра, совсем не пошла. На двадцатом такте Паншен, отставший такта на дво, не выдержал и со смехом отодвинул свой стул. «Нет», — воскликнул он, «я не могу сегодня играть. Хорошо, что Лемнас не слышал, он бы в обморок упал. Лиза встала, закрыла фортепиано и обернулась к Паншену. «А что же мы будем делать?» — спросила она. «Узнаю вас в этом вопросе, вы никак не можете сидеть, сложа руки. Что ж, если хотите, давайте и рисовать, пока ещё не совсем стемнело, а вот другая муза, муза рисования, как бишь её, звали. Позабыл, будет ко мне благосклоннее. Где ваш альбом? Помнится, там мой пейзаж не кончен. Лиза пошла в другую комнату за альбомом, а Паншен, оставшись один, достал из кармана батистовый платок, потёр себе ногти и посмотрел, как-то скосясь на своей руки. Они у него были очень красивы и белы, на большом пальце левой руки носил он винтообразное золотое кольцо. Лиза вернулась, Паншен уселся к окну, развернул альбом. «Ага!» воскликнул он. «Я вижу, вы начали срисовывать мой пейзаж, и прекрасно. Очень хорошо. Вот тут только, дайте-ка карандаш, недовольно сильно наложены тени, смотрите, и Паншен размашоста проложил несколько длинных штрихов. Он постоянно рисовал один и тот же пейзаж, на первом плане большие растрёпанные деревья, в отдалении в поляну и зубчатые горы на небосклоне. Лиза глядела через его плечо на его работу. «В рисунке, да и вообще в жизни!» говорил Паншен, сгибая голову, то направо, то налево. «Лёгкость и смелость – первое дело. В этом гновение вошёл в комнату лемм, и, сухо поклонившись, хотел удалиться, но Паншен бросил альбом и карандаш в сторону и преградил ему дорогу. «Куда же вы, любезный Христофор Фёдорович? Разве вы не останетесь чай пить? «Мне домой!» – проговорил лему гриумом голосом. «Голова болит. Ну что, запустяки, останетесь. Мы с вами поспорим о Шекспире. Голова болит!» Повторил старик. «А мы без вас принялись было за бетховинскую санату», продолжал Паншен, любезно взяв его за талью и светло улыбаясь. «Но дело совсем налад не пошло. Вобразите, я не мог две ноты с ряду взять верно. Вы бы опять спел свой роман с лучей», – возразил лем, отводя руки Паншена и вышел вон. Лиза побежала вслед за ним. Она догнала его на крыльце. «Христофор Фёдорович, послушайте», – сказала она ему по-немецки, провожая его до ворот по зеленой короткой травке двора. «Я виновата перед вами, простите меня», – лем ничего не отвечал. «Я показала Владимиру Николаевичу вашу контакту. Я была уверена, что он её оценит, и она точно очень ему понравилась», – лем остановился. «Это ничего», – сказал он по-русски, и потом прибавил на родном своём языке. «Но он не может ничего понимать. Как вы этого не видите, он дилетант, и всё тут. Вы к нему несправедливы», – возразила Лиза, «он всё понимает, и сам почти всё может сделать». «Да, всё второй номер. Лёгкий товар, спешная работа. Это нравится, и он нравится, и сам он этим доволен, ну и браво». «А я не сержусь, это Кантата и я, мы оба старые дураки. Мне немножко стыдно, но это ничего». «Простите меня, Христофор Фёдорович», – проговорил основу Лиза. «Ничего, ничего», – повторила он опять по-русски, «вы, добрая девушка, а вот кто-то к вам идёт, обращайте, вы очень добрая девушка», и Лем, уторопленным шагом, направился к воротам, в которые входил какой-то незнакомый ему господин, в сером пальто и широкой соломенной шляпе. Вежливо поклонившись ему, он кланился всем новым лицам в городе О, от знакомых он отворачивался на улице, такой уж он положил себе правила, Лем прошёл мимо и исчез за забором. Незнакомец с удивлением посмотрел ему вслед, и, сидевшись в Лизу, подошёл прямо к ней. Конец глав 5 и 6. Иван Тургенев, дворянское гнездо, глава 7. Это звукозапись «Либревокс» является общественным достоянием. «Вы меня не узнаёте», промолвил он, снимая шляпу, «а я вас узнал, даром, что уже восемь лет минуло с тех пор, как я вас видел в последний раз. Вы были тогда ребёнком, я лаврецкий, матушка ваша дома, можно её видеть? Матушка будет очень рада», возразила Лиза, «она слышала о вашем приезде. Ведь вас, кажется, зовут Елизаветой,» промолвил лаврецкий, взбираясь по ступеням крыльца, «да, я помню вас хорошо, у вас уже тогда было такое лицо, которого не забываешь. Я вам тогда возил конфекты», Лиза покраснела и подумала, какой он странный. Лаврецкий остановился на минуту впередней. Лиза вошла в гостиную, где раздавался голос и хохот Паншина. Он сообщал какую-то городскую всплетню Марии Дмитриевне и Гидионовскому, уже успевшим вернуться из сада, и сам громко смеялся тому, что рассказывал. При имени Лаврецкого Мария Дмитриевна вся всполошилась, побледнела и пошла к нему навстречу. «Здравствуйте, здравствуйте, мой милый козе!» Воскликнула она, растянутым и почти слезливым голосом «Как я рада вас видеть!» «Здравствуйте, моя добрая кузина!» возразил Лаврецкий и дружелюбно пожал ее протянутую руку. «Как вас, Господь милует?» «Садитесь, садитесь, мой дорогой Федор Иванович! Ах, как я рада! Позвольте, во-первых, представить вам мою дочь Лизу!» «Я уж сам отрекомендовался, Лиза Вити Михайловне, перебил ее Лаврецкий. М. Паншин, Сергей Петрович Гидионовский, досадитесь же, гляжу на вас и право даже глазам не верю. Как здоровье ваше!» «Как изволите видеть, процветаю, да и вы, кузина, как бы вас не сглазить, не похудели в эти 8 лет!» «Как подумаешь, сколько времени не видались?» мечтательно промолвила Мария Дмитриевна. «Вы откуда теперь? Где вы оставили… то есть, я хотела сказать, торопливо подхватила она. Я хотела сказать, надолго ли вы к нам?» «Я приехал теперь из Берлина, возразил Лаврецкий, и завтра же отправляюсь в деревню. Вероятно надолго. Вы, конечно, в лавриках жить будете?» «Нет, не в лавриках, а есть у меня верстах в 25 отсюда деревушка, так и я туда еду. Это деревушка, что вам от Глафира Петровны досталась?» «Та самая. Помилуйте, Федор Иванович, у вас в лавриках такой чудесный дом! Лаврецкий чуть-чуть нахмурил брови. Да, но и в той деревушке есть флигелек, а мне пока больше ничего не нужно. Это место для меня теперь самое удобное. Мария Дмитриевна опять до того смешалась, что даже выпрямилась и руки развела. Паншен пришел ей на помощь и вступил в разговор с Лаврецким. Мария Дмитриевна успокоилась, опустилась на спинку кресел, и лишь изредка вставляла свое славечко. Но при этом так жалостно выглядело на своего гостя, так значительно вздыхало и так уныло покачивало головой, что тот наконец не вытерпел и довольно резко спросил ее, здорово ли она? «Слава Богу!» возразила Мария Дмитриевна. «А что? Так! Мне показалось, что вам не по себе. Мария Дмитриевна приняла вид достойный и несколько обиженный. «А коли так?», подумала она, «мне совершенно все равно. Видно тебе, мой батюшка, все как сгуся вода, иной бы с горя из чах, а тебя еще разнесло», Мария Дмитриевна сама с собой не церемонилась, слух она говорила изящнее. Лаврецкий действительно не походил на жертву Рока. От его краснощеково, чисто русского лица, с большим белым лбом, немного толстым носом и широкими правильными кубами, так и веяло степным здоровьем крепкой долговечной силой. Сложно он был на славу, и белакурые волосы вились на его голове, как у юноши. В одних только его глазах, голубых на выкате и несколько неподвижных, замечалось не то задумчивость, не то усталость, и голос его звучал как-то слишком ровно. Паншин между тем продолжал поддерживать разговор. Он навел речь на выгоды сахара варства, о котором недавно прочел две французские брошюрки, и с спокойной скромностью принялся излагать их содержание, не упоминая впрочем о них не едином словом. «А ведь это Федя!» раздался вдруг в соседней комнате за полураскрытой дверью голос Марфа Тимофеевны. «Федя, точно!» И старушка проворно вошла в гостиную. Лаврецкий не успел еще подняться со стула, так уж она обняла его. «Покажи-ка себя, покажи-ка!» замолвила она, отодвигаясь от его лица. «Эх, да какой же ты славный! Постарел! А не подурнил мне сколько права! Да что ты, руки, у меня целуешь! Ты меня самой оцелуй, коли тебе мои сморщенные щеки непротивны! Небось не спросила бы мне, что, дескать, живали тетка, а ведь ты у меня на руках родился, пострел эдакой. Ну да это все равно. Где тебе было обо мне вспомнить? Только ты умница, что приехал. А что мать моя?» прибавила она, обращаясь к Малье Дмитриевне. «Угостила ты его чем-нибудь? Мне ничего не нужно. Поспешно проговорил Лаврецкий. Ну хоть чаю напейся, мой батюшка, Господи, Боже мой! Приехал не вести откуда, и чашки чаю ему не дадут. Лиза, поди, пахлопачи, да поскорей. Я помню, маленький он был обжора страшный, да и теперь должно быть покушать любит. Мое почтение, Марфа Тимофеевна, промолвил панчен, прибежаясь сбоку к расходившейся старушке и низко кланяясь. «Извините меня, государь мой», возразила Марфа Тимофеевна, «не заметила вас на радости. На мать ты свою похож стал, на голубушку?» продолжала она, снова обратившись к Лаврецкому. «Только нос у тебя отцовский был, отцовским и остался. Ну и надолго ты к нам. Я завтра еду, тетушка. Куда?» «К себе, в Васильевское. Завтра. Завтра. Ну, кули завтра, так завтра. С Богом тебе лучше знать. Только ты смотри, зайди проститься». Старушка потрепала его по щеке. «Не думал я дождаться тебя. И не то, чтобы я умирать собиралась, нет. Меня ещё годов на десять, пожалуй, хватит. Все мои песты выживучи. Дед твой покойно бывало двужильными нас прозывал. Да ведь Господь тебя знал, сколько б ты ещё за границей проболтался. Ну, а, молодец, ты молодец. Чай по-прежнему десять пудов одной рукой поднимаешь. Твой батюшка покойный, извини, ушно, что был вздорный, а хорошо сделал, что Швейцарцы тебе нанял. Помнишь, вы с ним на кулачки бились. Гимнастикой, что ли, это прозывается. Ну однако, что это я так раскудахталась. Только господину Пальшину, она никогда не называла его как следовала Паншином. Рассуждать помешала, а впрочем станем тика лучше чай пить. Да на террасу пойдемте его батюшку пить. У нас сливки славные, не то, что в ваших Лондонах да Парижах. Пойдемте, пойдемте, а ты, Фидюша, дай мне руку. Ох, да какая же она у тебя толстая. Не бойся с тобой, не упадешь. Все встали и отправились на террасу за исключением Гидионовского, который в Тихомолку удалился. Во все продолжение разговора Лавредского с хозяйкой дома, Паншином и Марфой Тимофеевной он сидел в уголке, внимательно моргая и с детским любопытством, вытянув губы, он спешил теперь разнести весть о новом гости по городу. В тот же день в одиннадцать часов вечера вот что происходило в доме госпожи Калитиной. Внизу, на пороге гостиной, улучив удобное мгновение, Владимир Николаевич прощался с Лизой и говорил ей держа ее зароку. «Вы знаете, кто меня привлекает сюда? Вы знаете, зачем я беспрестанно езжу в ваш дом? К чему тут слова, когда и так все ясно? Лиза ничего не отвечала ему, и, не улыбаясь, слегка приподняв брови и краснее, глядела на опол, но не отнимала свои руки. А наверху, в комнате Марфы Тимофеевны, пресвете лампадки висевшие перед тусклыми старинными образами, лаврецкий сидел на креслах, облокотившись на колено и положив лицо на ороки. Старушка, стоя перед ним, изредка и молча гладила его по волосам. Более часу провел он у ней, простившись с хозяйкой дома. Он почти ничего не сказал своей старинной доброй приятельницы, и она его не расспрашивала. Да и к чему было говорить, о чём расспрашивать. Она и так всё понимала, она и так сочувствовала всему, чем переполнялась его сердце. Конец седьмой главы Иван Тургенев, дворянское гнездо, глава восьмая. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. Фёдор Иванович Лаврецкий, мы должны попросить учитателя позволения прервать на время нить нашего рассказа, происходил от старинного дворянского племени. Родоначальный Клаврецких выехал в княжение Василия Темного из Пруссии и был пожалован двумя стами четвертями земли в Бежетском Верху. Многие из его потомков числились в разных службах, сидели под князьями и людьми именитами на отдалённых воеводствах, но ни один из них не поднялся выше стольника и не приобрёл значительного достояния. Богаче и замечательнее всех Лаврецких был родной прадед Фёдор Ивановича Андрей, человек жестокий, дерзкий, умный и лукавый. До нынешнего дня не умолкла молва об его самоуправстве, обешанном его нраве, безумной щедрости и алчности неутолимой. Он был очень толст и высок ростом, из лица смугл и безбород, картавил и казался сонливым, но чем он тише говорил, тем больше трепетали все вокруг него. Он и жену достал себе под стать. Пучеглазая, с ястребиным носом, с круглым желтым лицом, цыганка родом, вспыльчивая и мстительная, она ни в чём не уступала мужу, который чуть не уморил её и которого она не пережила, хотя вечно с ним грызлась. Сын Андрея, Пётр, Фёдоров Дед, не походил на своего отца, это был простой степной барин, довольно взбалмошный, крикун и капатун, грубый, но не злой, хлебосол и псовый охотник. Ему было за 30 лет, когда он наследовал от отца две тысячи душ в отличном порядке, но он скоро их распустил, частью продал своё имение, дворню избаловал. Как-то раканы сползались со всех сторон знакомые и незнакомые мелкие людишки в его обширные, тёплые и неоприятные хоромы. Всё это наедалось, чем попало, но досы-то напевалось Допьяна и тащила вон, что могло, прославляя и величая ласкового хозяина, и хозяин, когда был не в духе, тоже величал своих гостей, дармоедами и прохвостами, а без них скучал. Жена Петра Андреевича была смиренницей, он взял её из соседнего семейства по отцовскому выбору и приказанию, звали её Анной Павловной. Она ни во что не вмешивалась, радушно принимала гостей и охотно сама выезжала, хотя пудрица по её словам было для неё смертью. «Поставят тебе», рассказывала она в старости, «войлочный шлейк на голову, волосы все зачешут кверху, салон выможут, мукой посыплют, железных булавок натыкают, не отмоешься потом, а в гости без пудры нельзя обидеться мука». Она любила кататься на рисаках, в карты готова была играть с утра до вечера, и всегда бывала закрывала рукой, записанной на неё копеечный выигрыш, когда муж подходил к горному столу, а всё своё преданное, все деньги отдала ему в безответное распоряжение. Она прижила с ним двух детей, сына Ивана, Фёдорого отца и дочь Глафиру. Глафан воспитывался не дома, а у богатой старой тётки Кнежны Кубенской. Она назначила его своим наследником, без этого отец бы его не отпустил, одевала его как куклу, нанимала ему всякого рода учителей, приставила к нему гувернёра француза, бывшего аббата, ученика Жанжака Руссо, некого месье Куртен де Вусей, ловкого и тонкого проныру, самую как она выражалась в финфлярах эмиграции, и кончила тем, что чуть не 70 лет, вышла замуж за этого финфлёра, перевела на его имя всё своё состояние и вскоре потом разрумянинная, раздушенная амброй олях и шелье, окружённая арабчонками, танканогими собачками и крикливыми попугаями, умерла нашёлковым, кривом диванщики, времён Людовика XV, с эмалиевой табакеркой работы пятито в руках, и умерла, оставленная мужем, вкратчивый господин Куртен, предпочёл удалиться в Париж с её деньгами. Ивану пошёл всего двадцатый год, когда этот неожиданный удар, мы говорим о браке, княжные, не об её смерти, над ним разразился. Он не захотел остаться в тёткином доме, где он из богатого наследника внезапно превратился в приживальщика. В Петербурге общество, в котором он вырос, перед ним закрылось. К службе с низких чинов, трудный и тёмный, он чувствовал отвращение. Всё это происходило в самом начале царствования императора Александра. Пришлось ему поневоле вернуться в деревню к отцу. Грязно, бедно, дренно показалось его родимое гнездо, глушь и копоть степного житья-бытья на каждом шагу его оскорбляли, сколько его грызло, зато и на него все в доме, кроме матери, недружелюбно глядели. Отцу не нравились его столичные привычки, его фраки, жабо, книги, его флейта, его опрятность, в которой недаром чуялась ему гадливость. Он то и дело жаловался и ворчал на сына. «Всё здесь не по нём», говорил он, «за столом привередничает, не ест, людского запуху, дух от ты переносить не может, вид пьяных его расстроивает. Драться при нём тоже не смей, служить не хочет, слаб, видишь, здоровьем. Фу ты, неженка эдакай, а всё от того, что Вольтер в голове сидит. Старик особенно не жаловал Вольтера, да ещё изувера Дидерота, хотя ни одной строки из их сочинений не прочёл. Читать было не по его части. Пётр Андреевич не ошибался. Точно и Дидеро и Вольтер сидели в голове его сына и не они одни, и Руссо, и Рейналь, и Гильвецы и много других подобных им сочинителей сидели в его голове, но в одной только голове. Бывший наставник Ивана Петровича отставной Аббат и энциклопедист удовольствовался тем, что влил целиком в своего воспитанника всю примудрость 18 века, и он так и ходил наполненной ею. Она пребывала в нём, не смешавшись с его кровью, не проникнув в его душу, не сказавшись крепким убеждением. Да и возможно ли было требовать убеждений от молодого малого 50 лет тому назад, когда мы ещё и теперь не доросли до них. Посетитель и отцовского дома Иван Петрович тоже стеснял, он и мигнушался, они его боялись, а с сестрой Глафирой, которая была 12 годами старше его, он не сошёлся вовсе. Эта Глафира была странное существо, некрасивое, горбатое, худое, с широку раскрытыми строгими глазами и сжатым тонким ртом. Она лицом, голосом, угловатыми быстрыми движениями напоминала свою бабку, цыганку, жену Андрея. Настойчивая, властолюбивая, она и слышит, не хотела о замужестве. Возвращение Ивана Петровича ей пришлось не по-нутру. Пока к нежна Кубенская держала его у себя, она надеялась получить по крайней мере половину отцовского имения. Она и по скупости вышла в бабку. Сверх того, Глафира завидовала брату, он так был образован, так хорошо говорил по-французски с парижским выговором, а она и два умела сказать бонжур, да Каманву-Портову. Правда родители её по-французски вовсе не разумели, да от этого ей не было легче. Иван Петрович не знал, куда деться, от тоски и скуки. Невступно год провёл он в деревне, да и тот показался ему за 10 лет. Только с матерью своей он и отводил душу и по целым часам сиживал в её низких покоях, слушая не затейливую болтовню доброй женщины и наедаясь вареньем. Случилось так, что в числе горничных Анны Павловны находилась одна очень хорошенькая девушка, с ясными кроткими глазками и тонкими чертами лица по имени Маланья, умница и скромница. Она с первого раза приглянулась Ивану Петровичу и он полюбил её. Он полюбил её, робкую походку, стыдливые ответы, тихий голосок, тихую улыбку, с каждым днём она ему казалась милей. И она привязалась к Ивану Петровичу всей силой и души, как только русские девушки умеют привязываться и отдалась ему. В помеще, чем в деревянском доме, никакая тайна, долго держаться не может. Скоро всё узнали о связи молодого барина Смоланией, весть об этой связи дошла наконец до самого Петра Андреевича. В другое время он, вероятно, не обратил бы внимания на такое маловажное дело, но он давно злился на сына и обрадовался случаю пристыдить Петербургского мудреца и франто. Поднялся Гвалд, Крик и Гам, Маланью заперли в Чулан, Ивана Петровича потребовали к родителю. Анна Павловна тоже прибежала на шум, она попыталась было укротить мужа, но Петра Андреевич уже ничего не слушал. Ястребом напустился он на сына, упрекал его в безнравственности, в безбожии, в притворстве, кстати, выместил на нём всю накипевшую досаду против книжны кубенской, осыпал его обидными словами. Сначала Иван Петрович молчал и крепился, но когда отец вздумал грозить ему постыдным наказанием он не вытерпел. Изувер дидерот опять на сцене, подумал он, так пущу же я его в дело, постойте, я вас всех удивлю. И тут же, спокойным ровным голосом, хотя с внутренней дрожью во всех членах, Иван Петрович объявил отцу, что он напрасно укоряет его в безнравственности, что хотя он не намерен оправдывать свою вину, но готов её исправить и тем охотнее, что чувствует себя выше всяких предрассудков, а именно, готов жениться на малание. Произнеся эти слова, Иван Петрович бесспорно достиг своей цели. Он до того изумил Петра Андреевича, что тот глаза вытрощил, и они мел на мгновение, но тот чужие опомнился, и как был в тулупчике на беличьем меху и в башмаках на бусу ногу, так и бросился с кулаками на Ивана Петровича, который как нарочно в тот день причесался алеотитус и надел новый английский синий фраг, сапоги с кисточками и щегольские ласинные панталоны в обтяжку. Анна Павлона закричала благим матом и закрыла рицу руками, а сын её побежал через весь дом, выскочил на двор, бросился в огород, в сад, через сад вылетел на дорогу, и всё бежал без оглядки, пока наконец перестал слышать за собою тяжёлый топот отцовских шагов и его усиленные прерывистые крики «СТОЙ МОШЕНИК, ВОПЕЛОН, СТОЙ ПРОКЛИНУ!» Иван Петрович спрятался у соседнего однодворца, а Пётр Андреевич вернулся домой весь измольжённый и впоту, объявил едва перебодя дыхания, что лишает сына благословения и наследства, приказал сжечь все его дурацкие книги, а девку Маланю немедленно сослать в дальнюю деревню. Нашлись добрые люди, отыскали Ивана Петровича и призвестили его обо всём. Престыженный, взбешённый, он поклялся отомстить отцу и в ту же ночь, под караули в крестьянскую телегу, на которой везли Маланю, отбил её силой, поскакал с неё в ближайший город и обвенчался с ней. Деньгами его снабдил сосед, вечно пьяный и добрейший отставной моряк, страшный охотник до всякой, как он выражался, благородной истории. На другой день Иван Петрович написал язвительно холодное и учтивое письмо Петру Андреичу, а сам отправился в деревню где жил его троюродный брат Дмитрий Пестов с своей сестрой уже знакомый учитателем Марфой Тимофеевной. Он рассказал им всё, объявил, что намерен ехать в Петербург и искать место, и упросил их хоть на время приютить его жену. При слове жена он сплакнул горько и, несмотря на свое столичное образование и философию, униженно, бедничком, русачком, поклонился своим родственникам в ноги и даже стукнул ополу болм. Пестовы, люди жалостливые и добрые охотно согласились на его просьбу. Он прожил у них недели три, втайне ожидая ответ от отца, она ответа не пришло, и прийти не могло. Петру Андреич, узнав о свадьбе сына, слег в постель и запретил упоминать при себе имя Ивана Петровича, только мать, тихонько от мужа, заняла у благочинного и прислала 500 рублей ассигнациями до образок его жене. Написать она побоялась, но велела сказать Ивана Петровичу через посланного сухопарова мужичка, умевшего уходить в сутки по 60 верст, чтоб он не очень огорчался, что Бог даст все устроиться и отец переложит гнев на милость, что и ей другая невестка была бы желательнее, но что видно Богу, так было угодно, а что она посылает Маланя Сергеевне свое родительское благословение. Сухопарый мужичок получил рубль, попросил позволения повидаться с новой бароней, который он доводился к умам, поцеловал в ней руку и побежал во своя си. А Иван Петрович отправился в Петербург с легким сердцем, неизвестная будущность его ожидала, бедность, может, грозила ему, но он расстался с немовисную деревенской жизнью, а главное, не выдал своих наставников, действительно, пустил вход и оправдал на деле Руссо, Дидорота и Лябе Клягосеум де Тваделюм. Чувство совершенного долга, торжества, чувство гордости наполняло его душу, да и разлука с женой не очень пугало его, его бы скорее смутило необходимость постоянно жить с женой. То дело было сделано, надо было приняться за другие дела. В Петербурге, вопреки его собственного ожидания, ему повезло, княжна Кубенская, которую Мусе Куртен успел уже бросить, но которая не успела еще умереть, чтобы чем-нибудь загладить свою вину перед племянником, отрекомендовала его всем своим друзьям и подарила ему 5 тысяч рублей, едва ли не последние свои денежки, да липиковские часы с его вензелем в Герланде Амуров. Не прошло трех месяцев, как уж он получил место при русской миссии в Лондоне и с первым отходившим английским кораблем, пароходов тогда еще в помине не было, уплыл за море. Несколько месяцев спустя получил он письмо от пестого. Добрый помещик поздравлял Ивана Петровича с рождением сына, явившегося на свет в селе Покровском 20 августа 1807 года и нареченного Федором в честь святого мученика Федора Стратиллата. По причине большой слабости Маланья Сергеевна приписывала только несколько строк, но и эти немногие строки удивили Ивана Петровича, он не знал, что Марфатима Тимофеевна выучила его жену Грамотти. Впрочем, Иван Петрович недолго придавался сладостному уволнению родительских чувств, он ухаживал за одной из знаменитых тогдашних Фрин или Лаис, классические названия еще процветали в то время. Телезидский мир был только что заключен и все спешило наслаждаться, все крутилось в каком-то бешеном вихре, черные глаза бойкой красавицы вскружили и его голову. Денег у него было очень мало, но он счастливо играл в карты, заводил знакомство, участвовал во всех увеселениях, словом, плыл на всех парусах. Конец восьмой главы Иван Тургенев, дворянское гнездо, глава девятое, это звукозапись Лебревокс является общественным достоянием. Старик Лаврецкий долго не мог простить сыну его свадьбу, если б спустя полгода Иван Петрович явился к нему с повинной головой и бросился ему в ноги, он бы пожалуй помиловал его в выбороне в сперва хорошенько и постучав по нему для страха клюкою, но Иван Петрович жил за границей и по-видимому в уз себе не дул. «Молчи, не смей», – твердил Петр Андреевич всякий раз жене, как только та пыталась склонить его на милость. «Ему щенку должен вечно за меня Бога молить, что я клятвы на него не положил, покойный батюшка и собственных рок убил бы его негодного и хорошо бы сделал». Анна Павловна при таких страшных речах только крестилась украдкой. Что же касается до жены Ивана Петровича, то Петр Андреевич сначала и слышать о ней не хотел, и даже в ответ на письмо пестого, в котором тот упоминал о его невестке, велел ему сказать, что он никакой якобы своей невестки не ведает, а что законами восприщается держать беглых девок, о чем он считает долгом его предупредить. Но потом, узнав о рождении внука, смягчился, приказал под рукой осведомиться о здоровье родильницы и послал ей тоже будто не от себя немного денег. Федя еще года не минува, как Анна Павловна занемогла смертельную болезнью. За несколько дней до кончины, уже не вставая с постели с робкими слезинками на погасающие глазах, объявила она мужу, придуховнике, что желает поведаться и проститься с невесткой, благословить внука. Огорченный старик успокоил ее, и Тача же послал собственный свой экипаж за невесткой в первый раз, называя ее Маланья Сергеевной. Она приехала с сыном и Смарфой Тимофеевной, которая ни за что не хотела отпустить ее одну и не дала бы ее в обиду. Полуживая от страха, вошла Маланья Сергеевна в кабинет Петра Андреевича. Нянька не сла вслед за ней Федю. Петра Андреевич молча поглядел на нее, она подошла к его руке, ее трепетные губы едва сложились в беззвучный поцелуй. «Ну, сыра молотная дворянка», проговорил он наконец. «Здравствуй, пойдем к бароне». Он встал и нагнулся к Феде. Ребенок улыбнулся и протянул к нему свои бледные ручонки. Старика перевернула. «Ох,» промолвил он. «Серотливый, умолил ты меня за отца, не оставлю я тебя, птенчик». Маланья Сергеевна, как вошла в спальню Анны Павловны, так и стала на колени возле двери. Анна Павловна подманила ее к постели, обняла ее, благословила ее сына, потом, обратив обглоданное жестокую болезнью лицо к своему мужу, хотела было заговорить. «Знаю, знаю, о чем ты просить хочешь», промолвил Петр Андреевич. «Не печалься, она останется у нас и ваньку для нее помилую». Анна Павловна с усилием поймала руку мужа и прижалась к ней губами. В тот же вечер ее не стало. Петр Андреевич сдержал свое слово. Он известил сына, что для смертного часа его матери, для младенца Федора он возвращает ему свое благословение и маланью Сергеевну оставляет у себя в доме. Ей отвели две комнаты в антресолях, он представил ее своим почтеннейшим гостям, к ревому бригадиру с Курехину и жене его. Подарил ей двух девок и казачка для посылок. Марфа Тимофеевна с ней простилась, она возненавидела Глафиру и в течение одного дня раза три поссорилась с ней. Жело и неловко было сперва бедной женщины, но потом она обтерпелась и привыкла к своему тесте. Он тоже привык к ней, даже полюбил ее, хотя почти никогда не говорил с ней, хотя в самых его ласках к ней замечалось какое-то невольное пренебрежение. Больше всего терпела маланья Сергеевна от своей заловки. Глафира еще при жизни матери успела понемногу забрать весь дом в руки, все начиная с отца ей покорялись, без ее разрешения куска сахару не выдавалась, она скорее согласилась бы умереть, чем поделиться властью с другой хозяйкой. И какой еще хозяйкой? Свадьба брата раздражила ее еще больше, чем Петра Андреича. Она взялась проучить выскочку, и маланья Сергеевна с первого же часа стала ее рабой. Да и где же ей было бороться с самовольной надменной глафирой, ей безответной, постоянно смущенной и запуганной слабой здоровьем. Дня не проходила, чтобы глафира не напомнила ей прежнего ее положения, не похвалила бы ее за то, что она не забывается. Маланья Сергеевна охотно примирилась бы на этих напоминаниях и похвалах, как горькие они не были, но Федю у нее отняли, вот что ее сокрушало. Под предлогом, что она не в состоянии заниматься его воспитанием, ее почти не допускали до него. Глафира взялась за это дело, ребенок поступил в ее полное распоряжение. Маланья Сергеевна сгори начала в своих письмах умолять Ивана Петровича, чтобы он вернулся поскорее. Сам Петр Андреич желал увидеть своего сына, но он все только отписывался, благодарил отца за жену, за присылаемые деньги, обещал приехать вскоре и не ехал. Двенадцатый год вызвал его наконец из-за границы. Увидавшись в первый раз после шестилетней разлуки, отец с сыном обнялись и даже словом не помянули о прежних раздорах. Ни до того было тогда, вся Россия поднималась на врага и оба они почувствовали, что русская кровь течет в их жилах. Петр Андреич на свой счет одел целый полк ратников. Но война кончилась, опасность миновалась. Иван Петрович опять заскучал, опять потянул его вдаль в тот мир, с которым он сросся и где чувствовал себя дома. Маланья Сергеевна не могла удержать его, она слишком мало для него значила. Даже надежды ее не сбылись, муж ее также нашел, что гораздо приличнее поручить глафире воспитания Феди. Бедная жена Ивана Петровича не перенесла этого удара, не перенесла вторичной разлуки, безропотна, в несколько дней угасла она. В течение всей своей жизни не умела она ничему сопротивляться. И с недугом она не боролась. Она уже не могла говорить, уже могильные тени ложились на ее лицо, но черты ее по-прежнему выражали терпеливое недоумение и постоянную кротость смирения. С той же немой покорностью глядела она на глафиру, и как Анна Павловна на смертном адре поцеловала руку Петра Андреевича, так и она приложилась к глафире на руке, поручая ей глафире своего единственного сына. Так кончила свое земное поприще, тихое и доброе существо. Бог знает, зачем выхваченная из родной почвы и тот, чем же брошенная, как выровенная деревца, корнями на солнце. Она увяла, она пропала без следа это существо, и никто не горевал о нем. Пожелели о Малане Сергеевне, ее горничные, да еще Петра Андреевич. Старику не доставало ее молчаливого присутствия. Прости, прощай, моя безответная. Про шепталон, кланяясь ей в последний раз в церкви. Он плакал, бросая горст земли в ее могилу. Он сам недолго пережил ее не более 5 лет. Зимой 1819 года он тихо скончался в Москве, куда переехал с глафирой и внуком и завещал похоронить себя рядом с Анной Павловной до с Малашей. Иван Петрович находился тогда в Париже. Для своего удовольствия он вышел в отставку скоро после 1815 года. Узнав о смерти отца, он решился возвратиться в Россию. Надо было бы подумать об устройстве имения, да и Феде по письму глафиры минуло 12 лет и наступило время серьезно заняться его воспитанием. Конец 9 главы. Иван Тургенев, дворянское гнездо, главы 10 и 11. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. 10 Иван Петрович вернулся в Россию англоманом. Коротко остриженные волосы, накрохмаленное жабо, долгополый гороховый сюртук со множеством воротничков, кислое выражение лица, что-то резкое и вместе равнодушное в обращении, произношение сквозь зубы, деревянный внезапный хохот, отсутствие улыбки, исключительно политический и политикоэкономический разговор, страсть к кровавым розбифам и портвейну. Все в нем так и вейло Великобритании, весь он казался пропитан ее духом. Но, чудное дело, превратившись в англомана Иван Петрович стал в то же время патриотом. По крайней мере он называл себя патриотом, хотя Россию знал плохо, не придерживался ни одной русской привычки и по-русски изъяснялся странно, в обыкновенной беседе речь его не поворотливая и вялая вся письстрела галицизмами, но чуть разговор касался предметов важных, у Ивана Петровича тот час являлись выражения вроде «оказать новые опыты самоусердия». Сие не согласуется с самой натурою обстоятельства и так далее. Иван Петрович привез с собой несколько рукописных планов, касавшихся до устройства и улучшения государства. Он очень был недоволен всем, что видел. Отсутствие системы в особенности возбуждало его желчь. При свидании с сестрой, он с первых же слов объявил ей, что он намерен ввести коренные преобразования, что впредь у него все будет идти по новой системе. Глафира Петровна ничего не отвечала Ивану Петровичу, только зубы стиснула и подумала «куда же я-то денусь?» Впрочем, приехавший в деревню вместе с братом и племянником, она скоро успокоилась. В доме точно произошли некоторые перемены. Приживальщики и тунияции подверглись немедленному изгнанию. В числе их пострадали две старухи, одна слепая, другая разбитая параличем, да еще дряхлый майор Ачаковских времен, которого по причине его действительно замечательной жадности кормили одним черным хлебом до чечевицей. Также вышел приказ не принимать прежних гостей, всех их заменил дальний сосед, какой-то белокурый золотушный барон, очень хорошо воспитанный и очень глупый человек. Появились новые мебели из Москвы, завелись плевальницы, колокольчики, умывальные столики, завтрак стал иначе подаваться, иностранные вина изгнали водки и наливки, людям пошли новые леврии, к фамильному гербу прибавилась подпись «Инректо виртуз». В сущности же власть Глафиры нисколько не уменьшилась. Все выдачи, покупки по-прежнему от нее зависели. Вывезенный из-за границы Комердейнер из Эльзасцев попытался было с нею потягаться и лишился места, несмотря на то, что барин ему покровительствовал. Что же до хозяйства, до управления и менее, Глафира Петровна входила и в эти дела, то, несмотря на неоднократно выраженное Иваном Петровичем намерение вдохнуть новую жизнь в этот хаос, все осталось по-старому, только оброк, кое-где прибавился, да барышня стала потяжелее, да мужикам запретили обращаться прямо к Ивану Петровичу. Патриот очень уж призирал своих сограждан. Система Ивана Петровича в полной силе своей применена была только к Феде. Воспитание его действительно подверлось коренному преобразованию. Отец исключительно занялся им, 11. До возвращения Ивана Петровича из-за границы Федя находился как уже сказан на руках Глафира Петровны. Ему не было 8 лет, когда мать его скончалась, он видел ее не каждый день и полюбил ее страстно, память о ней, об ее тихом и бледном лице, об ее унылых взглядах и робких ласках навеки, запечатлелась в его сердце, но он смутно понимал ее положение в доме, он чувствовал, что между ним и нею существовала преграда, которую она не смела и не могла разрушить. Отца он дичился, да и сам Иван Петрович никогда не ласкал его, дедушка изредка гладил его по головке и допускал к руке, но называл его букой и считал дурачком. После смерти Маланья Сергеевны тетка окончательно забрала его в руки, Федя боялся ее, боялся ее светлых изорки глаз и ее резкого голоса, он не смел пикнуть при ней. Бывало он только что зашевелится на своем стуле, уж она и шипит. Куда? Сиди смирно. По воскресеньям после обедни позволяли ему играть, то есть давали ему толстую книгу, таинственную книгу, сочинение Некоево Максимовича Амбодика, под заглавием символы и эмболемы. В этой книге помещалось около тысячи частью весьма загадочных рисунков, с столь же загадочными толкованиями на пяти языках. Купидон с голым и пухлым телом играл большую роль в этих рисунках. К одному из них под названием Шафран и Радуга относилось толкование «Действие сего есть большее». Против другого, изображавшего цаплю, летящую с фиалковым цветком во рту, стояла надпись «Тебе все они суть известны». Купидон и медведь, лежущий своего медвежонка, означали мало-помалу. Федер осматривал эти рисунки, все были ему знакомы до малейших подробностей. Некоторые, всегда одни и те же, заставляли его задумываться и пудили его воображение. Других развлечений он не знал. Когда наступила пора учить его языкам и музыки, клофира Петровна наняла за бесцена к старую девицу шведку с зайчими глазами, которая с грехом пополам говорила по-французски и по-немецки, кое-как играла на фортепиано, да сверх того отлично солила огурцы. В обществе этой наставницы тетки до старой, синной девушки Васильевны провел Федя целых четыре года. Бывало сидит он в уголку с своими эмблемами «Сиди, сиди, в низкой комнате пахнет геранилмом, тускла горит одна сальная свеча, сверчок трещит однообразно, словно скучает, маленькие стены и часы торопливо чикают на стене, мышь у краткой скребется и грызет за обоими, а три старые девы словно парки молча и быстро шевелят спицами, тени от рук то бегают, то странно дрожат в полу тьме и странные так же полутемные мысли роятся в голове ребенка». Никто бы не назвал Федю интересным дитятей. Он был довольно бледен, но толст, не складно сложен и не ловок. Настоящий мужик, по выражению Глафиры Петровны, бледность скоро бы исчезла с его лица, если б его почаще выпускали на воздух. Учился он порядочно, хотя часто ленился, он никогда не плакал, зато по временам находило на него дикое упрямство, тогда уже никто не мог с ним сладить. Федя не любил никого из окружавших его, горе, сердцу, не любившему смолду. Таким-то нашел его Иван Петрович и, не теряя времени, принялся применять к нему свою систему. «Я из него хочу сделать человека, прежде всего, ин-э-э-э», сказал он Глафире Петровне, и не только человека, но спартанца. Исполнение своего намерения Иван Петрович начал с того, что одел сына по-шотландски. Двенадцатилетний малый стал ходить с обнаженными икрами и с петушьим пиром на складном картузе. Шведку заменил молодой швейцарец, изучившей тонкости гимнастики до совершенства. Музыку, как занятие недостойное мужчины, изгнали навсегда. Естественные науки, международное право, математика, столярное ремесло, по совету Жан Жака Руссо и Геральдика, для поддержания рыцарских чувств. Вот чем должен был заниматься будущий человек. Его будили в четыре часа утра, тот час окачивали голодную водой и заставляли бегать вокруг высокого столба на веревке. Ел он раз в день по одному блюду, ездил верхом, стрелял из-за рыбалета, при всяком удобном случае упражнялся, по примеру родителя в твердости воли, и каждый вечер вносил в особую книгу отчет прошедшего дня и свои впечатления. А Иван Петрович, с своей стороны, писал ему наставление по-французски, в которых он называл его Момфис и говорил ему Ву. По-русски Федя говорил отцу ТЫ, но в его присутствие не смел садиться. Система сбила столку мальчика, поселила путаницу в его голове, притиснула ее, но зато на его здоровье новый образ жизни благодетельно подействовал. Стояло он схватил горячку, но вскоре оправился и стал молодцом. Отец гордился и называл его на своем странном наречии сын натуры, произведение мое. Когда Федя минув 16 год, Иван Петрович почел задолго заблаговременно поселить в него презрение к женскому полу. И молодой спартанец с робостью на душе, с первым пухом на губах полный соков, сил и крови уже старался казаться равнодушным, холодным и грубым. Между тем время шло, дошло. Иван Петрович большую часть года проводил в лавриках, так называлось главное его родовое имение. Опозимом приезжал в Москву один, останавливался в трактире, прилежно посещал клуб, ораторствовал и развивал свои планы в гостинных и более чем когда-либо держался англоманом, брюсгой и государственным человеком. Но настал 1825 год и много принес с собой горе. Близкие знакомые и приятели Ивана Петровича подверглись тяжким испытанием. Иван Петрович поспешил удалиться в деревню и заперся в своем доме. Прошел еще год и Иван Петрович вдруг захилел, ослабел, опустился, здоровье ему изменило. Вальнодумец начал ходить в церковь и заказывать молебный. Европеец стал париться в бане, обедать в два часа, ложиться в девять, засыпать под болтовню старого дворецкого. Государственный человек сжег все свои планы, всю переписку, трепетал перед губернатором и егазил перед исправником. Человек закаленную волей хныкал и жаловался, когда у него вскакивал верет, когда ему подавали тарелку холодного супа. Глафира Петровна опять завладела всем в доме. Опять начали ходить с заднего крыльца приказщики, бурмистры, простые мужики к старой колотовке, так прозывали ее дворовые люди. Перемена Вывани Петровича сильно поразила его сына. Ему уже пошел девятнадцатый год и он начинал размышлять и высвобождаться из-под гнета, давившей его руки. Он и прежде замечал разладицу между словами и делами отца, между его широкими либеральными теориями и черством мелким диспатизмом. Но он не ожидал такого крутого перелома. За старелый эгоист вдруг выказался весь. Молодой Лаврецкий собирался ехать в Москву, подготовиться в университет. Неожиданное новое бедствие обрушилось на голову Ивана Петровича. Он ослеп. И ослеп безнадежно, в один день. Не доверяя искусству русских врачей, он стал хлопотать о позволении отправиться за границу. Ему отказали. Тогда он взял с собой сына и целых три года проскитался по России от одного доктора к другому, беспрестанно переезжая из города в город и приводя в отчаяние врачей, сына, прислугу, своим молодушием и нетерпением. Совершенной тряпкой, плаксивным и капризным ребенком, воротился он в лаврике. Наступили горькие денечки, натерпелись от него все. Иван Петрович утихал только, пока обедал. Никогда он так жадно и так много не ел, все остальное время он ни себе, никому не давал покоя. Он молился, раптал на судьбу, бронил себя, бронил политику свою систему, бронил все, чем хвастался и кичился, все, что ставил некогда сыну в образец. Твердил, что ни во что не верит, и молился снова, не выносил ни одного мгновения одиночества и требовал от своих домашних, чтобы они постоянно днем и ночью сидели возле его кресел и занимали его рассказами, которые он то и дело прервал восклицаниями. «Все вы врете, якая чипуха!» Особенно доставалась Глафире Петровне, он решительно не мог обойтись без нее, и она до конца исполняла все прихоти больного, хотя иногда не то, что срешалось отвечать ему, чтобы звуком голоса не выдать душевшие ее злобы. Так проскрепел он еще два года и умер в первых числах мая, вынесенный на балкон, на солнце. «Глаша, Глашка, бульонцу, бульонцу, старая дура!» Пролепитал его костенеющий язык и, не договорив последнего слова, умолк навеки. Глафира Петровна, которая только что выхватила чашку бульона из рук дворецкого, остановилась, посмотрела брату в лицо, медленно, широко перекрестилась и удалилась молча. А тут же находившийся сын тоже ничего не сказал, оперся наперила балкона и долго глядел в сад, весь благовонный и зеленый, весь блестевший в лучах золотого весеннего солнца. Ему было 23 года, как страшно, как незаметно скоро пронеслись эти 23 года. Жизнь открывалась перед ним, конец глав 10 и 11. Иван Тургенев, дворянское гнездо, главы с 12 по 14. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. 12. Схоронив отца и поручив той же неизменной Глафире Петровне заведование хозяйством и надзор за приказчиками, молодой Лаврецкий отправился в Москву, куда влекло его темное, но сильное чувство. Он сознавал недостатки своего воспитания и вознамерился по возможности воротить упущенное. В последние пять лет он много прочел и кое-что увидел. Много мыслей перебродило в его голове, любой профессор позаведовал вы некоторым его познанием, но в то же время он не знал многого, что каждому гимназисту давным-давно известно. Лаврецкий сознавал, что он не свободен, он втайне чувствовал себя чудаком. Недобрую шутку сыграл Англаман с своим сыном, капризное воспитание принесло свои плоды. Долгие годы он безотчетно смирялся перед отцом своим. Когда же, наконец, он разгадал, его дело уже было сделано, привычки в коренились. Он не умел сходиться с людьми, 23 лет от роду, с неукратимой жаждой любви в перестыженном сердце, он еще ни одной женщине не смел взглянуть в глаза. При его уме, ясном и здравом, но несколько тяжелом, при его наклонности к упрямству с изерцанию и лени ему бы следовало с ранних лет попасть в жизненный водоворот, а его продержали в искусственном уединении. И вот заколдованный круг расторгся, а он продолжал стоять на одном месте, замкнутой и сжатой в самом себе. Смешно было в его года надеть студентский мундир, но он не боялся на смешек, его спартанское воспитание хоть на то пригодилось, что развило в нем пренебрежение к чужим толкам, и он надел, не смущаясь, студентский мундир. Он поступил в физико-математическое отделение, здоровый, щекий, уже с заросшей бродой, молчаливый, он производил странное впечатление на своих товарищей. Они и не подозревали того, что в этом суровом муже, аккуратно, приезжавшем на лекции в широких деревенских санях парой, таился чуть не ребенок. Он им казался каким-то мудреным педантом, они в нем не нуждались и не искали в нем, он избегал их. В течение первых двух лет, проведенных им в университете, он сблизился только с одним студентом, у которого брал уроки латинского языка. Студент этот по имени Михалевич, энтузиаст и стихотворец искренно полюбил Лаврецкого и совершенно случайно стал виновником важной перемены в его судьбе. Однажды в театре Мачалов находился тогда на высоте своей славы и Лаврецкий не пропускал ни одного представления. Увидел он в ложе билетажа, девушку и хотя ни одна женщина не проходила мимо его угрюмой фигуры, не заставив дрогнуть его сердце, никогда еще оно так сильно не забилось. Облакотясь на бархат ложе, девушка не шевелилась. Чуткая молодая жизнь играла в каждой черте ее смуглого, круглого, миловидного лица. Изящный ум сказывался в прекрасных глазах внимательно и мягко глядевших из-под тонких бровей, в быстрой усмешке выразительных губ, в самом расположении ее головы, рук, шеи. А где-то она была прелестна. Рядом с нею сидела сморщенная и желтая женщина лет 45, декольте в черном токе с беззубой улыбкой на напряженно озабоченном и пустом лице, а в углублении ложе виднялся пожилой мужчина в широком сюртуке и высоком галстуке с уражением тупой величавости и какой-то заискивающей подозрительности в маленьких глазках, с крашенными усами и бакенбардами, незначительным огромным лбом и измятыми щеками, во всем признакам отставной генерал. Лаврецкий не отводил взора от поразившей его девушки. Вдруг дверь ложе отворилась и вошел Михалевич. Появление этого человека почти единственного его знакомого во всей Москве, появление его в обществе единственной девушки, поглотившей все его внимание, показало с Лаврецкому знаменательно и странно. Продолжая посмотреть на луже, он заметил, что все находившиеся в ней лица обращались с Михалевичем как с старинным приятелем. Представление на сцене перестало занимать Лаврецкого. Сам Мачалов, хотя и был в тот вечер в ударе, не производил на него обычного впечатления. В одном очень патетическом месте Лаврецкий невольно взглянул на свою красавицу. Она вся наклонилась вперед, щеки ее пылали, под влиянием его упорного взора глаза ее устремленные на сцену медленно обратились и остановились на нем. Всю ночь мерещились ему эти глаза. Прорвалась наконец искусственно возведенная плотина. Он и дрожал, и горел, и на другой же день отправился к Михалевичу. Он узнал от него, что красавицу звали Варварой Павловной Коробьяной. Что старик и старуха, сидевшие с ней в ложе, были отец ее и мать. И что сам он Михалевич познакомился с ними год тому назад во время своего пребывания в Подмосковной на кондиции у графа Н. С величайшей похвалой отозвался энтузиаст о Варваре Павловне. «Это браты мой», – воскликнуло он со свойственной ему порывистой певучестью в голосе, «это девушка изумительное гениальное существо, артистка в настоящем смысле слова и притом придоброе». Заметив из разговоров Лаврецкого, какое впечатление произвела на него Эварвара Павловна, он сам предложил ему познакомить его с нею, прибавив, что он у них как свой, что генерал человек совсем не гордой, а мать так глупа, что только тряпки не сосет. Лаврецкий покраснел, пробормотал что-то невнятное и убежал. Целых пять дней боролся он со своей робостью на шестой день молодой спартанец, надел новенький мундир и отдался в распоряжение Михалевича, который, будучи своим человеком, ограничился тем, что причесал себе волосы и оба отправились к Коробьянам. 13. Отец Варвары Павловны, Павел Петрович Коробьян, генерал-майор в отставке, весь свой век провел в Петербурге на службе, слыл в молодости, ловким танцором и фронтовиком, находился по бедности адъютантом при двух-трех невзрачных генералах, женился на дочери одного из них, взяв 1025 приданова, до тонкости постиг всю примудрость учений и смотров, тянул, тянул лямку и наконец годиков через 20, добился генеральского чина, получил полк. 14. Тут бы ему отдохнуть и упрочить, не спеша свое благосостояние, он на это и рассчитывал, да немножко неосторожно повел дело, он придумал было новое средство пустить в оборот казенные деньги, средство оказалось отличное, но он не вовремя поскупился, на него донесли, вышло более чем неприятное, вышло скверная история. 15. Как отвертелся генерал от истории, но карьера его лопнула, ему посоветовали выйти в отставку. Года два потолкался он еще в Петербурге, в надежде не наскочит ли на него тепленькое статское место, но место на него не наскакивало, дочь вышла из института, расходы увеличивались с каждым днем. Скрепя сердце, решился он переехать в Москву на дешевые хлеба, нанял старый конюшенный крошечный низенький дом с соженным гербом на крыше и зажил московским отставным генералом, тратя 2750 рублей серебром в год. Москва, город хлебосольный, рада принимать встречных и поперечных, а генералов и подавно, грузная, но небезвоенные выправки фигуры Павла Петровича скоро стала появляться в лучших московских гостинах. Его голый затылок с косицами крашенных волос и засаленной аннинской лентой на галстуке цвета ворного крыла, стал хорошо известен всем скучливым и бледным юношам у грюма с китающимся во время танцев вокруг игорных столов. Павел Петрович сумел поставить себя в обществе, говорил мало, но по старой привычке в нос. Конечно, не с лицами чинов высших, осторожно играл в карты, дома ел умеренно, а в гостях за шестерых. А жене его, почти сказать нечего, звали ее «колиопой Карловной». Из левого ее глаза сочилась слезинка, в силу чего колиопа Карловна, при том же она была немецкого происхождения, сама считала себя зачувствительную женщину. Она постоянно чего-то все боялась, словно не доела, и носила узкие бархатные платья, ток и тусклые дутые браслеты. Единственной дочери Павла Петровича и Колиопа Карловны в Орваре Павловне, только что минул 17-й год, когда она вышла из Института, где считалась, если не первую красавицей, то уж наверное первую умницей и лучшую музыканшей, и где получила шифр. Ей еще 19 лет не было, когда Лаврецкий уведал ее в первый раз. 14. Многие подкашивались у спартанца, когда Михалевич ввел его в довольно плохо убранную гостину и коробьяных, и представил хозяевам. Но овладевшее им чувство робости скоро исчезло, в генерале врожденное всем русским добродушья еще усугублялось тою особенного рода приветливостью, которая свойственно всем немного замаранным людям. Генеральша как-то скоро стушевалась, что же касается Доварвары Павловны, то она так была спокойна и самоуверенно ласкова, что всякий в ее присутствии тотчас чувствовал себя как бы дома. При том от всего ее пленительного тела, от улыбавшихся глаз, от невинно покатых плечей и бледно-розовых рук, от легкой и в то же время как бы усталой походки, от самого звука ее голоса, замедленного, сладкого, веяло неуловимый как тонкий запах в кратчивой прелестью, мягкой, пока еще стыдливой негой, чем-то таким, что словами передать трудно, но что трогала и возбуждала, и уже конечно возбуждала неробость. Лаврецкий навел речнотеатр на вчерашнее представление, она тотчас сама заговорила о Мачалове и не ограничилась одними восклицаниями и вздохами, но произнесла несколько верных и женски проницательных замечаний насчет его игры. Михалевич упомянул о музыке, она не чинясь, села за фортепиано и отчетливо сыграла несколько шапеновских мазурок, тогда только что входивших в моду. Настал час обеда, Лаврецкий хотел удалиться, но его удержали, за столом генерал подчевал его хорошим лафитом, за которым генеральский лакей на извозчике скакал к депре. Поздно вечером вернулся Лаврецкий домой и долго сидел, не раздеваясь и закрыл глаза рукой в выцепенении очарования. Ему казалось, что он теперь только понимал, для чего стоит жить. Все его предположения, намерения, весь этот вздор и прах исчезли разом. Вся душа его слилась в одно чувство, в одно желание, в желание счастья, обладания, любви, сладкой женской любви. С того дня он часто стал ходить к коробьяным. Полгода спустя он объяснился в Раваре Павловне и предложил ей свою руку. Предложение его было принято. Генерал давным-давно, чуть ли не накануне первого посещения Лаврецкого, спросил у Михалевича, сколько у него лаврецкого душ. Да и в Раваре Павловне, которое во все время ухаживание молодого человека и даже в самое мгновение признания сохранило обычную безмятежность и ясность души. И в Раваре Павловне хорошо было известно, что жених ее богат. А Калиопа Карловна подумала, Майна Тохта, Махта Айна Шонепартий и купила себе новый ток. Конец глав с 12 по 14.