 Юлий Айхенвальд, силуэты русских писателей, выпуск 1, секция 20, Плещеев и Помиловский, сравнительная характеристика. Эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Эти два писателя в основных линиях своего внутреннего мира значительно расходятся между собой, но у них есть и объединяющая начало, и оно заключается в любви к детям и к молодости вообще. Помиловский был человек с истерзанной душою, с невыплаканными слезами в груди. Ему скучно было в жизни, которая знает или горе, или худшее всякого горя мищанское счастье. Он был недоверчив к обыденным людям и ядом своего недоверия, прежде всего, отравил в самого себя. Он страдал от собственного скептицизма, который разоблачал перед ним жизненную правду. Когда он умер, ему не было еще 29 лет, но в своих рассказах он по праву говорил о своей старости, о своем утомлении. Действительность рано состарила его и показала ему свое безобразие. В самом преддверии жизни встретить бурсу, провести в ней оскверненное детство. Это великая драма, и она кошмаром легла на Помиловского. Он продал родную бурсу, он описал ее, потому что она невыносимо угнетала его сердце, и ему надо было духовно освободиться от нее, вывести ее наружу, притворить ее в книгу. Но слишком глубоко она запала в него и грубые впечатления, которые испытал чуткий мальчик никогда не могли исчезнуть из души взрослого человека. В произведениях Помиловского мы неизменно видим перед собой того карася, который был физически и нравственно исчен при самом вступлении в школу, который пережил роковую обиду несправедливости и в мертвенной безнадежности, в глухом отчаянии заглянул в широкую, бездонную, зияющую пропасть бурсадских ужасов. Когда жестоко исчезаемый на лобовских воздущах, он не произнес ни одного слова в свое оправдание, ни одной мольбы о пощаде, и раздавался только крик живого мяса, в которое впевались красными и темными рубцами жгучие, острые, яростные лозы. Это даром не проходит, и карась на самом себе понял, что детство не самый счастливый, самый невинный, самый радостный период жизни, что это наиболее опасное время, когда легко развратится и погибнуть навеки. Карась Памеловский не погиб, но тень безстыдной розги и всяческого цинизма все-таки надвинулась на его духовный мир и оскорбила его воображение. Всю жизнь Памеловский боролся с позорными следами дикой бурсы, и мы знаем из его биографии, что как человек он был сражен в этой неравной борьбе, но как писатель он часто брал над ними верх, и тогда раскрывалась его душа трепетная и полная тонкого лиризма. Этот бурсак умел воспроизводить неуловимое мгновение психической жизни как фет. Он умел расщеплять действительность, природу и душу на такие нежные детали и оттенки, на такие переливы настроений и полумыслей, на такую игру сознания и бессознательного, что несчастный двойник Карося должен быть причислен к славной группе русских художников-психологов. Правда, рассказы его производят такое впечатление, словно билетристика не всегда оказалось ему самодавлеющим делом, и он, в ущерб стройности и сжатости, нередко прерывает их вставками делового содержания, например об институтских порядках. В самом таланте его слышится какой-то привкус автодедактизма. С другой стороны его дарование, хотя и неподражательное, полно мотивов, которые звучат у наших классиков. У Памеловского есть насмешливость и реализм, которые напоминают Гоголя. В молотовской любви к вещам и комнате, к хозяйственному и семейному укладу есть что-то гончаровское, но конец мы слышим и тургеневские звуки, там, где Памеловский описывает любовь и кисейную девушку. В веселой и пустой леночке, в этой гибкой, стройной черноглазой козочке, он разглядел и внутреннюю печаль. Среди лета он вспомнил о том, как ей живется зимой, когда снег идет и воют в волки, и нету никого, никого. Он наметил горе сестры, который не любит ее любимый брат, горе девушки, которая так жить хотела, так любить хотела и дожевала последнюю лучшую минуту жизни. С бесконечной нежностью и грустью смотрит на нее Памеловский и слышит, как она всю ночь проплакала, и все понять не могла, от чего же нас любить нельзя, от чего. Прошли для нее хорошие добрые дни, но ей было жалко не только добрых дней тихих вечеров и ясных поцелуев, она чувствовала какую-то особенную горечь в сердце и все спрашивала, от чего же нас любить нельзя. Бурса не подавила в Памеловском такого участия и внимания к небогатому пустенькому кисейному сердцу. Он разделял его тоску и радовался его недолгой радостью. «Люби меня, Егорушка», – прошептала Леночка, молотов молчал. «Хоть не навсегда, хоть немного», – Леночка поцеловала его в лоб. Молотов – ни слова, и пели птицы тихие песни, река в крутых берегах поднимала грудь свою, винтом прошел луч солнца до самого дна реки, летит мошка над водой, кузнечек трепещит в осоке, толпы комаров венчают свадьбу, по траве прошел мягкий ветер, и стыдливо прокрался в сочные волны ее. Горит медный крест колокольни, и поют легкие птицы тихие песни, и радуется мое оскопленное старческое сердце, глядя на счастье молодых людей. Чужая любовь расшевелила его. «Играйте, дети, играйте, мы, старые люди, будем любоваться на вас». Вот это обращение старика, физического или духовного, обращение к детям, к юности, этот возглас, «мы, старые люди, будем любоваться на вас». Вот, что роднит помеловского и плещеева. Собственная жизнь изжита, но в душе не пусто, и она с лаской и любовью раскрывается для чужих жизней, для чужой молодости. И старик вместе с юношами поет Гаудеамус Игитур. Песню в его устах такую грустную и противоречивую. Плещеев часто в своих стихотворениях называет себя «странником». Это верно, прежде всего, в том отношении, что у него не было своего поэтического дома. Как художник он не оригинален и не высок. В его бледных строфах много прозы и малообразов. Лишь изредка звучат, а не певучие мелодией. Лишь изредка вспыхивают они искорками настоящей красоты. У него темперамент спокойный и чуждый Пафоса. Немного крылатых слов и незабываемых стихов завещал он потомству. Он сам называет свой стих «плохим». Но и в словах невыразительных сказывается поэтическая и кроткая душа, которая жаждет говорить на возвышенном языке стихов. Но и в речи небогатой красками чуется беззвучная песня чистого сердца. В саду его не было прекрасных лилей, горделивых георгин, но садик его все-таки был свежь и зелен. Распустилось в нем сирень, от черемухи душистой и отлип кудрявых тень, до подсолнечник у входа, словно верный часовой, сторожит себе дорожку всю поросшую травой. У плеща его не было своего поэтического дома, и, странник, он шел на огонек, между прочим и на огонек чужой поэзии. Он многое хорошо переводил, он стучался к разным певцам, соседям по духу и, притворяя, черпал у них те звуки и мотивы, на которые ему не доставало собственные мощи и творчества. Он не был самостоятельен и силен, и даже молодым его трудно представить себе. Рано ему послышался говр зеленых ветвей над отцовской могилой. «Устал ты и ищешь покоя, усни здесь, и мы над могилой твоей раскинемся тенью густою». Когда он был годами и еще не стар, ему была уже мила пора заката. Какой-то кроткой тишиной в тот миг душамая объята. Это кроткая тишина и сердечность разлита во все его поэзии, и так случайно кажутся на этой негромкой и задушевной лире отдельные порывы энергии или проблески сатерического отношения к действительности. Жизнь не горела в нем ярким пламенем. Это была приветливая лампада к тихому свету, который приходили молодые, сбегались дети. И как старик его собственного стихотворения, он рад был этой веселой семье, щебетавшей, словно птички перед сном. «Дедушка, голубчик, сделай мне свисток. Дедушка, найди мне беленький грибок». И добрый дедушка все это покорно исполнял, пока смерть не подкралась к нему роковую стопой. И на его могильной плите, как лучшую характеристику его милой поэзии, следовало бы начертать вот эти стихи о почившем старике. Одинок угас он в домике своем, и горюют детки больше всех по нему. Кто поймает белку, сделает свисток? Долго будет мил им, добрый старичок. И где спит теперь он, непробудным сном? Часто голоса их, слышны вечерком. Да, дети больше всех горюют по нему, потому что в сутоке борьбы и заботы большинству не до них. И кто же из серьезных и взрослых станет заниматься ими? Кто поймает белку, сделает свисток? Трудно проследить, как душа ребенка сначала прозрачная и невинная, постепенно затуманивается и теряет свою свежесть и чистоту. Где раньше перед вами в миниатюре повторялась история мироздания, и вы видели, как девственную почву озарял благословенный свет, и воочию происходило перед вами рождение мыслей. Там через немногие годы воцаряются умыслы, бледнеют и гаснут следы непосредственности, и расчетливые уста нередко говорят не то, что переживает сердце. Как лепестки мемозы свертывается душа и проникают в человека дух лукавства и лжи, дух угрюмой осторожности и подозрения. Уныло и деловито протекает жизнь, и тени и темные краски ложатся на внутренний мир, и мы не все поверяем друг другу. Там, где прежде было открыто, светлое откровенно, возникаются умеречные кулисы, за которыми иногда скрываются истинные пружины речей и поступков. Так перед усложнившейся действительностью исчезает дитя, и рождается сложный и замкнутый взрослый человек. Но дитя исчезает не совсем. В разгаре условностей, насущных интересов и стремлений, оно порою воскресает и зовет к себе как далекое воспоминание, как вечерний звон. Наивное и непосредственное заявляют о своих правах, потому что в основе и глубине нашего существа, под тяжким слоем жизненных впечатлений, под гнетом усталой совести, все же таится ребенок. И жалко тех людей, которые с грузом своих лет и своих забот на плечах, забывают в себе ребенка, заглушают его. Но обыкновенно что-нибудь детское остается у всех, и своеобразно всплывает оно у стариков. Деды и внуки сходятся между собой, начало и концы встречаются. Зрелый человек делает жизнь и ему некогда. Старый же кончил свою работу, отбыл свой урок, и старость в той или другой форме является отдыхом. Для старика завершилась жизненная борьба, потускнили краски мира, охладела участие к нему, и мир сделался теснее. Быть может, мир сделался уютнее. Досуг, печальный досуг старика позволяет уходить подальше от повседневных забот. И вот, когда спадает их шелуха, возвращается ребенок. Это возвращение нередко бывает грустно, потому что оно знаменует с собой распад психического мира, понижение умственных сил. Но там, где они сохраняют свою прежнюю цельность, как это было у Плещеева, там второе детство значительно теряет свой обидный и жалостный характер, и от его соприкосновения с детством первым, с детством девственным, рождается и диллея. Тогда в кругу своих внуков восседает дедушка и рассказывает сказки. «Про лесу, про колобок, да про кавакушку-легушку, да про мышкин-теремок». Это разумеется трогательно, однако никто не станет отрицать, что в недолгой встрече уходящего из жизни и входящих в нее, в этой прощальной беседе старика и детей кроется великая скорбь. На отжившем инструменте порвались уже многие струны, и его отдали детям. Не будет в долгие зимние вечера спокойно рассказывать сказки тот, в ком бьется и трепещит собственная кипучая жизнь. Мы все хотим, чтобы как можно позже настал для нас зимний вечер наших дней. Мы бежим своею мыслью этого грядущего отдыха, и хорошо бы всегда работать, спешить и стремиться и не иметь времени, медлительного времени для сказок. Но для большинства из нас, если только мы будем жить вообще, этот вечер и отдых настанет, и огонь нашего духа погаснет не сразу, не в разгаре, а будет тлеть и содрогаться в старческом мерцании. Придет зима, и вот тогда лучшие из нас уберегутся от опасности завистливого отчуждения. В холоде старчества не будут они брижжать на молодую порысль, на радостные побеги чужой весны. Не исполнится горькое слово Пушкина, не будут они среди новых поколений как «докучный гость и лишний и чужой». Нет, они благословят эту новую жизнь, и бережно передадут ей из рук в руки свои недовершенные замыслы, свои лучшие надежды. Может быть, грустно будет у них на душе, но от души пожелают они, чтобы то счастье, за которое они боролись и которого сами не изведали, чтобы оно засияло над курчавыми головками детей, над юностью, полной сил и отваги. В этом утешение старости, в этом примеряющее начало того зрелища, которое представляет собой старик, окруженный молодыми, в этом, наконец, и высший смысл произведений Плещеева и Помиловского. Морозы ранние, безжалостно побили, безпечные юности, любимые цветы. Всю-то всю мою дорожку ранним снегом занесло. Было время золотое, да как сон оно прошло. Этот элегический мотив нередко слышится в стихотворениях Плещеева. Он жалуется и на жизнь, и на самого себя. Жизнь обманула, не сдержала своих светлых обещаний. Судьба прикословила надеждам. Но и сам он мало помогал ближнему, а благо ближнего всегда служила ему путеводной звездой. Сам он многого не совершил, оказался ниже своих собственных идеалов. Роба бессилье наложила свою печать на все его дела. И казнит его полач неумолимой совесть. Тени родные, взывал ястаскою, не был я верен святому завету. Что же, тягаться с жизнью и спорить, кто больше виноват, кто хуже, анали, он ли? Нет, в сердце поэта зарождаются только грусть и отречения, и он скорбит о себе и прощает жизни, и верит и утешается тем, что это чаша зла, которая отравила все его дни, не дойдет до уст нового поколения. Бесплодной жизни повесть с лезами горькими не смыть. И хотя нельзя заглушить в себе этих слез тоски и раскаяния, но все же, вперед, без страха и сомнения, наподвиг доблестной, друзья. Сам он ушел впоследствии на покой, но никогда не был он врагом беспокойных, ищущих правды и добра. Пора домой, не опоздать бы мне, не заперты ль ворота на запор, и огонек мерцает ли в окне. Маня к себе усталый, грустный взор. Странник устал. Собственная жизнь изжита, да будет же благословенно чужая. Собственная молодость улетела, да возместится она чужою. Благородное всепрощение и ласка, таково основное настроение поэзии Плещеева. Он рассказал, что был у Христа младенца сад, и много роз взрастил он в нем. Когда же розы расцвели, еврейские дети сорвали их, и сад был весь опустошен. Как ты сплетешь теперь венок, в твоем саду нет больше роз. «Вы позабыли, что шипы остались мне», сказал Христос. И из шипов они сплели венок колючий для него, и капли крови вместо роз чело украсили его. Это очень характерный символ. Розы другим шипы себе. Плещеев сознательно примкнул к такому дележу и радовался за тех, кого венчали розы молодости и счастья. Он был поэд кроткий и нежный. Он был певец детей, и его старая фигура, окруженная юностью всегда будет скромно и вдумчиво стоять в кругу русских писателей. Но Плещееву и не трудно было приблизиться к детям и приобщить себя к этой светлой паре упований и веры в жизнь. У него были настроения безмятежные, мировоззрения ясные, можно сказать, без всякой доли серьезного скептицизма. Конечно, как мы уже знаем, и поэтому небу проходили облака печали, и он жалел, что жизнь сложилась не так, как он хотел, что улетели милые образы, и умерла та, которая играла ему шубертовскую серенаду. Но за дымкой этой светлой грусти были определенные идеалы, и он непоколебимо знал, чего требовал от мира. Плещеев смотрел на него и видел его совершенно отчетливо. У него было свое исповедание, своя религия жизни. Он твердо верил в науку и думал, что под ее знаменем совершится великое общественное дело. В своих детских стихотворениях он часто воспевает школу и ждет от нее счастья и света. Все дети когда-нибудь скажут ей спасибо. Он искренне любил меньшего брата, и не должен был насильственно прививать к себе этой любви. Плещеев говорил о нем своим любимым детям, когда они сидели в комнатке уютной зимнем вечерком и слушали игру из сказки мамы. Он напоминал им, что есть другие дети, бедные и сирые, у которых нет в зиму теплого угла. Если приведется встретить вам таких, вы как братьев, детки, приголубьте их. Он на слезы страждущих ответствовал слезою и скорбел о том, что на чей-то роковой зов рано-рано осень в гости к нам пришла. Ему всегда была памятна света эти шина у богих деревень, серых избушек, и в далекой чудной нитце писал он о себе. В плески волн и в шумилистьев, в песне ветра в час ночной, слышу плачья о невзгодах стороны моей родной. Плещеев отожествлял поэта и пророка, и хотел провозглашать любви учения и нищим и богачам. Он завещал хранить чистые химеры. Уж Бога гроздий он давно не прославлял. В его целомудренной поэзии очень редкие эротические мотивы и глубокие волнения любви прошли мимо него. К женщине он взывает голосом не страсти, а нравственного поклонения. «О, явись мне, дорогая, безупречная моя». Как старому шарманщику его стихотворения, женщина грезилась ему в иной, спокойной красоте. Он видит домик потонувший в листве зеленой и цветах, и образ женщины прекрасный с молюткой с муглым на руках. И, как Мадонна на картине, так у открытого окна стоит, прижав груди ребенка, с улыбкой ясную она. Он боялся за девушку, для которой наступает страсть и первая гроза. Нестепной были инки слабой, с ураганом вынесть бой. Любимая женщина в темном гроте, в час свидания, говорила ему не о личных тревогах и радостях сердца. Нет. Она знала, что волнует Плещеева, и потому утешала его, что придет день, когда на земле не будет ни горя, ни страданий. Плещеев слишком принадлежал обществу. Он слишком считал себя должником ближнего, для того, чтобы он мог подолгу заниматься своим внутренним миром, отдаваться всей сложности и тонкости чувства. Антитеза богатых и бедных, угнетающих и угнетенных, зрелища Сирова и Нагова, кремнистый путь общественного борца, привлекали к себе почти все, участвивая внимания доброго поэта. И то общественное, чему он посвятил свои небогатые силы, расширило пределы его симпатий, но зато сказалось в отсутствии утонченных переживаний, сделало его психику элементарной. Он и природу любил в ее скромных формах, в ее зеленых ивушках, и она врачевала ему духа, страданье незримое, и он отдал ей прекрасную дань поэтического восхищения в своих летних песнях. Вообще, хотя много ударов и невзгод пала на эту застенчивую и простую душу, но они ее не затуманили, и потому, естественно, что она тяготела ко всему детскому и молодому, и все детское и молодое тяготело к ней. Но совсем иной была душа Помеловского, и тем разительнее, что она тоже любила мир детей и была исполнена горячего благоволения к молодости. Плещеев не сомневался в своем мировоззрении, а Помеловский в лице Череванина показал нам такую тревогу и метеж духа, такую мрачную скорбь и смятение, что жутко становится за него и за себя. Знаешь ли, говорит Череванин, что значит честно мыслить, не бояться своей головы, своего ума, смотреть в свою душу не подлечая, а если не веришь чему, так и говорить, что не веришь и не обманывать себя. О, это тяжелое дело, я не хочу вашего спокойствия. Есть страшные мысли в мире идей и бродят они днем и ночью, и когда рисуешь, и когда вино пьешь. Особенно когда находишься один, глухо вокруг тебя. Задумаешься, замечтаешься, фантазии и образы растут, мысли поднимаются на такую высоту, что кажутся дикими. Но идёт за ними душа, до тех пор, что начинаешь бояться за свой рассудок и в страхе хватаешь в руки голову. Но редко я живу теперь мыслью. Состарился и измучился бесплодно, гаснет хмель в речах, всякая мечта замирает, не чувствую злости к озлу, расположение к добру. Смех пропадает, хоть бы совесть мучила и того нет. Скорая окажется совсем мучится перестану, останется одна бесчувственность. Не желал бы я воротить свою молодость, ей Богу не желал бы. Не надо мне её, не надо. Это время вырабатывания идей, непонимание жизни и осмысливание её, взъерошивание волос, одушевлённые лица, бессонные ночи, горячие речи, всё это опротивило мне. Потому что человек, как не горячиться, а всё-таки кончится тем, что оплешивает и окиснет. А где же моя детская жизнь? Она стала предметом умозрения, фантазии, общих фраз и слепого воспоминания, все состояния тела и души, всё, что составляет жизнь, есть предмет забвения. Все события от времени потеряли цвет подробностей, изначения внутреннего смысла, сэп жизни разорвано на куски, пружины и кольца распаялись. Чем доказать, что я жил? Пусть другие нас забудут, нам ли думать о бессмертии? Но неужели я так ничтожен, что не стою собственного внимания и памяти? Скушно. Скушно. Мы сделали эту большую цитату, потому что в ней, в её беспремерных словах, сказался весь Помиловский, с трагедией своего опустошённого сердца. Пессимизму дальше некуда идти. Можно ли глубже ощущать своё несчастье и печальнее хоронить своё прошлое и своё настоящее? Череванин страшился физической смерти и мучительно думал о том, как захлопнут гроб крышкой, и завинтит её вечным винтом вечного цеха-мастер, гробовщик Иван Сафронов. Но что в сравнении с Сафроновым сам Череванин, который не чужой гроб захлопывает роковую крышкой, а свой собственный, безвременный гроб своей души? Он выразил в своём монологе беспредельную скорбь человечества, вековечную жалобу на то, что мы умираем каждое мгновенье, что мы не помним даже своего детства и не стоим собственного внимания и памяти. Это вообще мучило Помиловского и даже его молодая героиня, Надя Дорогова, страдает от сознания того, что всё стушевывается и забывается. К этому прибавьте великое равнодушие человека к человеку. Заснула ли чья-нибудь жизнь, как болота? Захрясла ли в бедности? Истомилась ли в болезни, заглохла ли в невежестве пороки? Много ли нас тревожит жизнь? Равнодушным и к ближнему редко можем понять его несчастье. Весёленькие пейзажики, Череванина Помиловского, смотрящего прямо в лицо пучей глазой совести, являются одной из самых безотрадных страниц русской литературы, но и в эту глубокую тьму всё-таки западают светлые лучи. И эти лучи идут из жизни молодой, особенно детской. Правда, Помиловский, в противоположность Плещееву, который верил, что может и не быть духовной старости, что можно с ней бороться? Помиловский думал, что как не горячись, а всё-таки оплешивеешь и окиснешь. Молодость в его глазах кончается, но пока она не умрет, она прекрасна. Прекрасна, как леночка, в которой таятся большие возможности о духоварённой жизни. Прекрасно, как дети. Пока вечного цеха-мастер, духовный гробовщик Иван Сафронов сделает своё мёртвое дело, до тех пор надо жить. Но чем жить? Чем жил Помиловский? В пустыне, которую видел кругом себя Череванин Помиловский, ему надо было на кого-нибудь опереться. Перед ним была смерть, но он не хотел её. Он был беспомощен, и, вероятно, поэтому в своих произведениях он так часто и доверчиво обращается к читателю и его дружбе, спрашивает его мнение и совета, и как бы просит его участие и сотрудничество в своей жизненной и писательской работе. Это производит очень трогательное впечатление, и даже в самом резонёрстве, которому иногда придаётся Помиловский, вы чувствуете ноты глубокого лиризма, сдержанной в опальтаскующей души. Оттого, между прочим, он так привязывается к своим героям, и принимает каждого из них так близко к сердцу, к сердцу не авторскому только, но и человеческому. Но читатель не может служить достаточной опорой, быть может это добрый старый профессор из Мещанского счастья? Но ещё вернее, что это самодовольный Семён Иваныч, Вукол, который высшее наслаждение находил в том, чтобы у себя в кабинете перебирать гербовую бумагу, и в котором сосредоточена вся тупость и злая бессмыслица жизни. Где же в ком исцеление от скуки и скорби? Помиловский не любил себя, он не любил взрослых этих людей, у которых нет нравственной собственности. Он казнил их и себя в молотове, который понимает своё сходство с Чичиковым, даже в любознательности своей имеет нечто Чичиковское — копит деньги и радуется ореховому креслу у Камина своей уютной квартиры. И вот Помиловский, несчастный и одинокий, грезит о семейном круглом столе, за которым можно было бы посидеть просто так, сложа руки. А женщине, перед которой в его рассказах затихает его ирония, он радуется за серотливого мальчика, что тот хоть изредко слышал «Ласковое слово любящей женщины, а это много значит в жизни человека». Но семейного круглого стола у Помиловского не было, как не было у молотого лип, под которыми протекло бы его детство, и редко слышал он «Ласковое слово любящей женщины». Чаще всего он встречал детей, и он знал их тонко. Он был психолог предрасветной жизни человека, психолог детяти. Он хорошо понимал и хорошо описал, как озлобляется и как примеряется душа ребенка. И вот именно она служила для него опорой и огоньком в его холодной и темной жизни. В детях спасения. Он видел их и в бурсе, он знал их как уродов, но все же именно детское сердце было для него лучшей драгоценностью мира. Нет ничего более иделлического и умиротворяющего, чем разговоры Егорки молотого с его отцом. Нет большей ласки, чем отношения Помиловского к вуколу, безобразному и испуганному ребенку с большой головой. Или вот маленький Федя в одной рубашонке на басую ногу встал с теплой постели, и тихонько подкрался к спавшей сестре, которую обидел отец, потому что она хотела выйти за того, кого любила, а не за старого генерала подтяжена. Какая же она развратная, прошептал братишка и заботливой детской рукой закрыл обнаженную грудь сестры. Потом он тихо наклонился и поцеловал сестру в щеку, робкой осторожно. Точно от этого поцелуя лицо ее просветлело, слеза замерла в дрожащих ресницах. И вдруг, склонив голову на влажный локон, она вздохнула легко и спокойно. Вся тиха и счастлива покоилась Надя, облитая лунным светом, легшим золотыми полосами по шелковому одеялу. Долго смотрел на нее брат. Но вот она-то шел от постели, стал горячими коленями на холодный пол и прошептал молитву, в которой слова и чувства были ребячьи. Недолго он молился, но хорошо, лучше своей матери. На другой день мальчика очень хотелось сказать сестре, как он молился за нее. Но стыдно было, неловко. Вырастет большой, расскажет. Это молитва будет дорога ему и тогда, когда он утратит саму веру. Бывают такие в детстве молитвы. Эти строки написал тот самый человек, который вынул из своей души и вложил в уста череванину безнадежные, безотрадные слова. И этот же человек, глубоко отзывавшийся на обиду детского сердца, создал еще и другие образы детей. Данилушку, Володю, любовно заглянул в их маленькие души, и в гроб сходя благословил. Помеловский на первой же странице своей книги вводит нас в обстановку где грязные соски и табочный запах, где ребенка бьют по голове и бессмысленная и свирепа и стязают розгами, ремнями, крапивой. Он сразу же под гнетом тяжелого наследия бурсы раскрывает перед нами уголок безобразия и пошлости. Но он сумел показать здесь и черты нежные, благородные, светлые. В хаосе бурсадского класса, бурсадского ада, он заметил мальчика, который мечтал о матери, в сестрах, о соседнем саде помещика, о пруде, где он ловил красей. Он сердечно описал, как нелюбимый, всеми обижаемый семенов, припоминает свою родную семью, добрую мать, которая вносит самовар, брата и сестренок щебечущих у стола, на котором звенят чайные ложки и блюдца. И в невыразимой таске прислоняет самальчик к стеклу и рыдает. А здесь же, избитый, обиженный карась, глотая соленые слезы, молит отца «Тятенька, возьмите меня домой». Все эти черты у Памеловского были его собственные, и в них больше, чем где бы то ни было, отпечатлелась его страдальческая душа, которая погибла и втайне молилась о спасении. Поэтому словом глубокого сострадания и благодарности поминают русская литература и русское общество этого бурсака, который в течение всей своей недолгой обиженной жизни преодолевал в себе череванинские мотивы. Он родился на кладбище, где обильно разрастаются цветы. И вот, кладбище с цветами служит едва ли не лучшим символом для творчества этого человека, который носил в себе много темных призраков и барений, но печальную и сочувственную душу, которого так часто и желанно посещали нежные образы детей. И милая, несчастная, леночка. Конец 20-й секции. Юлий Айхенвайд, силуэты русских писателей, выпуск первый, секция 21-я. Глеб Успенский, часть первая. Эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Одинокое и оригинальное место, которое занимает Глеб Успенский в нашей литературе, прежде всего, характеризуется совершенно необычной формой его произведений. Его духовное наследие велико. Он написал очень много, хотя и ничего лишнего. Но только редкие из этих бесчисленных страниц образуют законченное целое. Он не только не оставил нам ни одного романа или повести, но даже и небольшие цельные рассказы его тонут в массе отрывков и набросков в бесконечной веренице отдельных сцен и эпизодов. Успенский сам называл свою литературную деятельность черновой работы материалом, который он самоотверженно подбирал для другого будущего художника. Но если даже принять такое скромное сравнение, то надо заметить, что это черновая основа его писаний, тот драгоценный чернозём, на котором раскидываются золотые нивы желтеющего хлеба. В самом деле, его рассказы не готовы. Но читая их, вы присутствуете при самом таинстве художественного созидания. Вы как бы видите предсобою рождение билетристики. Из пены жизни выходит его любимая Венера Милоская, прекрасная богиня красоты. Вот она, житейская действительность, отражённая Успенским в строгой форме публицистического рассуждения. Но вы не успели оглянуться, как это статья, это статистика, это чёрная мошкара или крупа, цифр под руками автора. Вдруг обращаются в осезательные картины, в живые образы, и, например, нелепая статистическая дробь, четверт лошади, на каждую там квадратную, что ли, или ревизскую душу. Эта дробь, таящая в себе человеческая целая, сейчас же выступает в своей гористной правде и принимает фигуру согбенной крестьянской женщины, в семье, которой нет лошади, и которая по этому, отправляясь за две версты на покос, мучительно задумывается, как ей донести своего ребёнка, когда в одной руке у неё полушубок и подстилка, а в другой коса и обед для мужа. И вот Успенский видит, что к этой женщине подходит добрый сосед-крестьянин, и после долгих опытов и раздумья с шутливыми прибаудками кое-как прилаживает девочку к матери на шею, и баба медленно, не шевелясь, не вправо, не влево, трогается с места. И писатель мысленно идёт вслед за нею и слушает её прерывистый, задыхающийся рассказ, и провожает её на покос, где так трудно работается с четвертью лошади. Статистические таблицы непосредственно развернулись в панораму жизни. И все эти сцены и картинки не представляют для Успенского того внешнего орнамента или виньетки, без которой можно было бы легко обойтись. Нет. Они органически вытекают из его сердца и поэтической фантазии, которая воспламеняется от прикосновения к действительности. Это своеобразное проявление той власти Земли, подчинение которой было в его глазах так естественно и отрадно. Наша бедная несчастная Земля вызывает в нём душевную боль и рисуется ему в виде страдающих людей. Он и воспроизводит их страдальческие лица, намечает их сильными и выразительными штрихами. Но создать из этого живого и трепеющего материала, законченную художественную галерею, для этого у Глеба Успенского не достает спокойствия и объективности. Художнику перешёл дорогу публицист, художник слагает свои кисти перед человеком. Успенский мог бы повторить о себе голькие слова Ипсона. В жизненной битве подо мною пал крылатый конь поэзии. Сильно развитое впечатлительность не позволяет отдаваться безмятежной эстетической работе, которая требует внутреннего и внешнего досуга. А жизнь между тем не ждёт. Она волнует своими ежедневными и ежечасными тревогами и не умолкаем остучится в душу гостеприимную для этих тревог, для чужой скорби и жалобы. Не знает покоя беспокойный внутренний мир Успенского, и потому, чем дальше в жизнь, тем больше художественный момент теряет у него свою самостоятельность. Не то, чтобы это было нормальное иссякновение таланта, скромного по своим размерам. Вся трагедия нашего писателя именно в том и заключается, что впечатление действительности тушили в нём очень крупное дарование, очень яркую и самобытную силу. Нельзя быть художником на ходу, на лету. Амспенский всё время странствовал, всё время ходил по большой дороге жизни и слушал её голоса, её звуки, её немолчные разговоры, которые он и повторил во всей реальности их трагикамического содержания и даже во всех переливах и антонации. Едуали кто-нибудь из русских писателей так много путешествовал по России, так много ездил, как Глеб Успенский. На палубе парохода, по железной дороге, большей части в третьем классе, который голдит безумолку, голдит во всех поездах, пегающих по русской земле. Он едет, едет по родному краю, чутким слухом, чутким духом, вникая во все неурядицы, все горести и тяготы, все неудовлетворенные желания мечтания великой, малой, белой России. Он едет, едет русскими дорогами, русским бездорожьем, едет по волге и каме, по чёрному морю и каспию, и всюду сам собою встречается ему тот людской материал, которого он ищет, потому что он именно ловец, ловец человеков, и на него бежит человек. И в результате перед нами какая-то психологическая этнография, путешествия в чужие души, как в чужие, но близкие страны. Непрерывное тамление духа побуждает Успенского, бездомного странника идти на огонек человеческих душ, останавливать всех и каждого, заводить разговор с другими путешественниками, с другими переселенцами, потому что все люди так интересны, у каждого есть своё интимное содержание, своё затаённое горе, и столько можно услышать глубоких речей, и может быть из чьих-нибудь скромных уст нечаянно негаданно раздастся то слово правды и света, которого ждёт истомлённая душа писателя Путника. И жизнь Успенского обращается в длинный ряд дорожных встреч, большинство его рассказов представляет собой разговор с каким-нибудь случайным попутчиком, и много у него таких собеседников, потому что беседа — великая потребность его внимательной и общительной души. Его мучит совесть, если он не поговорит с самым настоящим, самым душевным разговором, например, с этой партией добровольцев, где зачастую попадаются бриллианты искренности, доброты, простоты, самоотвержения. И эпиграфом для многих произведений Успенского могли бы служить эти слова, как стон, звучащие в одном из его очарков. Боже мой, как мне страстно, как мне жадно хочется поговорить о чём-нибудь живом и услышать живое человеческое слово. Он слушает жизнь, подобно тому, как один из его героев, под аккомпанемент чужих насмешек, читает жизнь. Правда, и Глеб Успенский, не думая о себе и интересуясь другими, много читает в особенности газеты. Он понимает всё страшное красноречие беглой летописи дня с её сведениями, о масле из дерева, о говядине из бумаги. И факты, которые она передаёт, не улетают от него, как муха на мгновение пресевшее вам на руку или на лоб. Они запечатливаются в его сердце жгучими буквами, но, главным образом, он слушает жизнь, и её, степной, ревучий ветер, облетая с шумом стены его жилья, доносят к нему множество самых тревожных звуков, в которых слышен и как бы набат, отдалённый и неумолкаемый, и волны, и крик. Степной, ревучий ветер жизни, донося её тревожный набат, её волны и крики, развидаст в беспокойному путнику погрузиться в негу художественного созерцания? Нет. При таких условиях можно только торопливо зарисовывать в походные алюбом жизненные силуэты и сцены, как это и делает Успенский. У него и получилось целое грудо записных книжек, и он называет одну из них своей расстрёпанной подругой. Жизнь вмещена в записные книжки. Их одухотворённые, трепещащие и нервные страницы богаты человеческими примерами разнообразной комбинацией житейских положений. Они содержат много биографий, и при том биографии принадлежащих таким людям, жизнью которых мало кто интересуется. Она протекает никому неведомая, никому не любопытная, и в то же время как значительно и близка она для того, кто несёт её время на самом себе. И вот эта горькая противоречия, эту обиду никому не рассказанной биографии разрешает Успенский, вдумчивый слушатель действительности, участвливый собеседник людей. Он и в деревню от времени до времени уходит для того, чтобы отдохнуть от своего путешествия по жизни, от человеческого шума столицы. И в деревне, в самом деле, тёмная, чёрная ночь, смиловавшись над измученными нервами, по которым столичный день, как полупьяный топёр на разбитом инструменте колотит с утра до ночи, закрывает, наконец, крышку инструмента, и ни единым толчком не трогает избитых струн. Но разве и деревня, обильное гнездо всяких тягостей, может надолго дать покой? При таком живом отношении к живому нельзя быть объективным художником, и сам Успенский быть художником не хочет. Но талант есть нечто роковое, и от его стихийной власти освободиться нельзя. Невольно встают перед воображением конкретные фигуры и слышатся характерный говр. Невольно жизнь под взглядом скорбящих глаз сама собой услагается в художественные сочетания, и приходит в движение людской калидоскоп. Публицист не может удержаться на своей логической высоте. Успенский рассуждает, но он и рассказывает, и трудно определить, какая сфера является для него более родной. Все время рассказ и рассуждения ведут между собою борьбу, отголосок того глубокого раздвоения, которое переживает душа писателя. Но душа эта все-таки едина, и в ее внутреннее единство сходятся те психологические и литературные осколки, те драгоценные человеческие длебезги, на которые под молотом жизни раздробилось творчество Успенского. Вот почему одна из своеобразных черт его в том и состоит, что публицистический момент его писаний не производит оскорбительного впечатления преднамеренности. Вы можете принять его литературную манеру или не принять ее. Но только не упрекайте его в преобладании рассудка над художественной интуицией. На самом деле, пограничная линия между ними не риска, и она теряется в общем единстве писательского духа в порыве одного вдохновения. Рассказы Успенского в художественном смысле не готовы, но вы не можете сказать, что они тенденциозны, и скорее вы его публицистические страницы назовете художественными, чем его художественные вещи публицистическими. Он вместил жизнь в свои записные книжки, сложное, нелепое, страшное своими ненужными случайностями, жизненное целое преломилось о его духовный мир и получило от него свое освещение и смысл. Жизнь неблагообразна, и между тем она должна была отразиться в такой душе, которую по преимуществу отличало благообразие. Николай Константиныч Михайловский давно подметил в Успенском стремление к гармонии. С этой эстетической жаждой наш художник пришел в такую среду, которая многими чертами своего быта особенно далека от благолепия. И великая заслуга Успенского заключается в том, что среди безобразия, которая его окружила, он не только сам не потерял красоты, но и прозрел ее в глубине искалеченной, скомканной человеческой души. Он увидел ее в такой оболочке, под которой другие быть может никогда бы и не почуяли ее благословенного присутствия, а Глеб Успенский ее заметил, ее воспел. В центре его произведений лежит, как он сам выражается, «большой горе людей, живущих в маленьких избушках». Он интересуется маленькими людьми. Он описывает тех, кто свои дни каратает невидимкой на черной лестнице жизни. Бытописатель мещанства, мелкого чиновничества, мастеровых и крестьян, он изображает происходящую в этой сфере ожесточенную борьбу за существование. Героем и двигателем всего является здесь кусок хлеба. И Успенскому приходится довольно много писать о материальном, о практическом и деловом. Он невольно должен опускаться на самое дно житейской прозы, грубой и далекой от всякого изящества. Жизнь обращается к нему прежде всего той стороной, которая направлена к земному и его насущным заботам. Он мало интересуется женщиной, природой и человечество у него на первый взгляд какое-то экономическое. Но часто говоря о хлебе, он никогда не забывает, что не о хлебе едином, жив человек. В этом его замечательная и самая характерная особенность. Сквозь серую пелену и кору реальных дум о заработке, о пропитании, сквозь все это хозяйственное, которым исполнены его страницы, просвечивает у него глубокий идеализм и луврская богиня лучами своей неумирающей красоты достигает растеряевой улицы. То, что Венеру он увидел в облике мужицкого, то, что он помнил о ней и чувствовал ее в деревне, в темных переулках уездного городка среди мастеровых, в нескладном шуме будничного прозебания, это делает его не одним только бытописателем крестьянской среды и страды, это делает его художником духа и дает ему в русской литературе права на бессмертии. Под благодатным влиянием милосской Венеры он и нужду описывает не столько в ее внешнем ужасе, сколько в ее оскорбительной власти над человеческой душой, над человеческой красотой. Его занимает разорение не только экономическое, но и нравственное. Нужда колечит, уродует, комкает душу, клонит ее долу, и прекрасное человеческое существо, которое должно развиваться во всей полноте и богатстве своих свободных сил, теряет свой нормальный облик, великое спокойствие своей от богозавещенной красоты, и, как больное дерево, принимает искаженные, уродливые очертания. И старушка претерпеева, когда-то благообразная, неторопливая, неозабоченная, теперь в запыленной искалеченной шляпке оббивает чужие надменные пороги, крепко прижимает к груди засаленное прошение, и горькая вдова собирает сухие купические пироги и позеленевшие копейки. Или бедный чиновник любит детей, но боится их иметь. Он любит жену, но избегает ее. И чтобы и спросить себе помощи у Бога, кладет в могилу сына счет расходов на погребение твердо веря, что двенадцать рублей, и страченные им по этому предмету, и составляющие две трети месячного жалования, обратят внимание неба на его усердие. Только одной достойной человеческой души выпрямится во весь свой рост. Между тем Успенский видит кругом себя, как она, обезображенная, изнывает в тесных клетках, и он часто рисует эти унылые маленькие города. Эти глухие русские уголки, залитые проливными дождями, обвеянные осени непогодой, скованные ледяной зимой. Эти бесчисленные жалкие улицы ни кем не вспоминаемые, ни кем не старожимые. Улицы, в которых тоскливо проходят дни и годы, и покосились не только ветхие домишки, но и, главное, люди. Обитатели этих душных клеток изуродованы жизнью, но к своему уродству они не привыкают, и то, что в них не привыкает, это и есть воспоминание о великой и прекрасной человеческой норме, о той луврской богине, которая не чужда ни одной, даже самой искалеченной душе. Правда, ужасы обездоленности и цепкой нужды как бы потеряли уже в растеряевые улицы свою остроту, и эта улица имеет уже свои нравы. Ее несчастье приобрело длительный характер, обратилась в какой-то закон, в ней трагические свадьбы разыгрываются с музыкой, от чего Успенский и может говорить о ней с печальной улыбкой, как бы слегка насмехаться над своими страдающими героями. Он может рисовать ее трагизм в красках юмора, которого никогда не вызовет отдельная резкая горе, отдельная жгучая обида жизни. Но бессознательная сила привычки далеко не забирает, она усыпляет, она успокаивает человеческий дух только на поверхности, а в глубине остаются тоска и недовольство. Жители растеряевой улицы к ней не могут прилипиться, с ней не могут сродниться навсегда. В этом для них источник новых страданий, но в этом и от родное свидетельство их божественного происхождения, их аристократическое радство с Венерой Милоской. Они изуродованы, но они смутно помнят о своей белой красоте и хотят ее вернуть. Они отказывают страшные улицы в приспособлении к ней, они стремятся уйти из нее. Протест против растеряевского быта, в свою очередь, очень часто принимает у них тоже безобразные формы. Трудно выпрямиться тому, кого покосили целые годы ни щиты, унижения и невежества. Но дорог уже самый протест, самый факт конечной непреспособленности. Обыватели растеряевой улицы в ней томятся, и в те минуты, когда пелена привычки спадает с их глаз, и жизнь является перед ними в своей пугающей ноготе, в эти минуты они с ужасом видят перед собой однообразный ряд все тех же дней и тягостная перспектива опять с улитым проливные дожди в юги и метели. Растеряевцы тоскуют. Они чувствуют, что жизнь их не настоящее, не человеческая, а какая-то бессмысленная и кошмарная, что они притворяются живыми, как их жалкий городок, по чьему-то приказанию притворяется городом. И потому, например, в летний вечер под тишиной умнимого города среди мнимых людей зреет мучительная трагедия. Повсюду тихо, везде заперты ворота и ставни, нигде не видно огня, и кажется, что глухой уголок спит мертвым сном. Нечуть не бывало. Там в темноте кто-нибудь пьет и проклинает свою участь. В другом, темном, как смоль углу, кто-нибудь пьет и молчит. И везде, за этими запертами ставними, в темных душных спальнях, под темным душным небом, на крылечках уездный люд пилит друг друга, пилит тихо, чуть слышно, как чуть слышно зудит пила, которую перепиливают человеческие кости. Они терзают друг друга, потому что они хотят уйти из растеряевой улицы. Но куда? Чтобы покинуть ее лачуги, вырваться из-под ее низких потолков надо преодолеть и внешние препятствия, и собственные бессилии и безволии. Поэтому легче всего уйти не на самом деле, а только иллюзорно, обмануть сознание, потушить его хмелем. Услужливые чары вина создадут желанное забвение, и в его тумане исчезнет, растеряева улица, расширятся горизонты духа. Благодаря вину можно не думать, не чувствовать, уйти в миражи его поров. Это и делают герои Успенского. Потенциально они все пьяны. У каждого на дороге стоит кабак, и дух алкоголя подстерегает свои бедные жертвы, особенно когда несчастье покажет им свое тёмное лицо. Пьяный магнит, отвлекая от реальной жизни, вовлекая в иллюзию или беспамятство, порождает особую трагическую задачу. Дать зарок, устоять, не уступить вину. Так часто в рассказах Успенского выступает эта драма победного кабака. Возникает специальная трудность, особенно для рабочего, не расстратить скудного заработка, благополучно пройти небольшое расстояние от завода к дому, сделать удовольствие и с голодавшимся детям, не побить жены, посидеть за иделическим самоваром. Но как наложить оковы на собственную волю, когда она, шутя и насмехаясь, рвёт их на чести, и разоряется родное гнездо, и ещё ниже становятся потолки жизни, и давят они пьяную голову, давят страдающие сердце. А тут ещё гложит червь самолюбия, двигатель не менее важный, чем хлеб. Оно требует, чтобы всегда были деньги на вино, и ночи осрамишься перед товарищами, и соблазняет целовальник. Это образ поистине трагический. Его полная здоровая фигура, уже давным-давно, красуется на высоком кабацком крыльце. И целовальник сам не пьёт. В трезвом целовальнике есть нечто роковое. Московский старьевщик у Глеба Успенского одет очень тепло. В этом его сила над зябнущими людьми, и с низходительно заглядывая к ним в холодные коморки, он призирает их, потому что они люди без вещей. Так и трезвый целовальник призирает своих пьяных клиентов. И когда рабочий, выступлении, в изумлении пред его холодной низостью призывает Бога, он степенный, положительный, строго останавливает своего завлеченного гостю. Тое про Бога своими пьяными устами, не очень. Целовальник попрекает пьянством. Вернувшись от него домой, пьяный рабочий как будто засыпает мертвым сном, и рыдающая жена решается на минуту сходить к соседке. Наскара рассказывает, она приятельница в чем дело, занимает до вечера хлеба, и тот час возвращается домой. Прямо под ноги ей бросаются из избы три собаки, с явными признаками молока на морде. Чуя погибель молока припасенного ребенку, она делает торопливый шаг, через порога наталкивается на пустой сундук с отломанной крышкой. В сундуке нет платья, на стене нет старой чуйки, на кровати нет мужа. А Люльк с ребенком описывает по избете чудовищные круги, попадая то в печку, то в стену. Женщина бросается в догонку за мужем, но Целовальник уже оказал гостеприимство, и его пьяному мужу спрятал его, и бессовестно смеется над несчастной матерью, над несчастной женой. Для того, чтобы отдаваться духу вина и дурманом завалакивать гнетущий кошмар растеряевой улицы, необходимо содействие какого-нибудь человеческого паука. Он высасывает кровь, и этим гонит в кабак. Такую роль играет Прохор Порфирыч. Одна из разновидностей Чичикова. На его счастье другие обладают множеством несчастей. Тепло одет и старьевщик, трезвый Целовальник, счастливый Прохор Порфирыч. Все это люди, идущие по одной дороге, и составившие заговор против раздетых, пьяных и несчастных. Прохор Порфирыч особенно хорошо, потому что он вполне сладил собственным сердцем, без всяких нравственных затруднений обманно разорил родную мать, и голос чужого горя и жалостей никогда не дойдет до его спокойной, расчетливой, принципиально низкой души. Он приобретает, во что бы это не стало, во что бы это не стало другим. Но так как его фигуру написал Глеб Успенский, то в эту жалкую оболочку наш писатель вдохнул нечто высшее и большее, чем приобретательская страсть. В глазах Успенского Прохор Порфирыч, один из сынов растеряевой улицы, тоже хочет выпрямиться, и от бессмыслицей тупости, которая его окружает, он тяготеет к человеческой норме, хотя ее конкретные черты и представляются ему в нелепом виде. Он копит деньги не только ради денег. Они нужны ему, чтобы не быть хуже других, чтобы все у него было, как в первых домах. И чтобы отсутствие манишки не спустить себя в уровень толпе. Конец двадцать первой секции. Продолжение следует. Юлий Айхинвальд, силуэты русских писателей, выпуск первый, секция двадцать вторая. Глеб Успенский. Продолжение. Эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Это очень знаменательная характерна для Успенского. В людях он замечает не только и не столько первичные инстинкты жизни и самосохранения, сколько самолюбия и любовь к власти. Никто не хочет приниженно и робко выходить статистам на жизненные подмостки. Мало кто соглашается быть хотя бы номером вторым. Всякий жаждет иметь значения, играть видную роль, встретить чужое признание и уважение. Мало жить надо жить почетной властно. Эта стремление к мощи. Эта Ниццевская Вельцурмахт представляет собой узолок всего гордого и прекрасного, на что способна человечество. Про Хорпорфирыч, как это не странно приобщается к источнику людского величия, но душа у него мелкая, пустая, и от того ницшанские мотивы выраждаются там в нечто плоское и уродливое. Когда к силе текотеет бессильный, когда мощи хочет слабый, то в этом не будет ничего благородного. Вельцурмахт безнравственного содержания принимает смешные или трагические формы. Самолюбие, прекрасная семя величия, на дурной почве дает полоды жалкие. Это оно, как мы уже видели, толкает рабочего в кабак. В своих невинных проявлениях это оно заставляет супружескую чету разоряться на обстановочку, на дешевую фольгу и мишуру жизни и пренебрегать ее сутью. И дети, да и сами супруги, сидят голодные. Голода, никто не увидит. Если военный писарь Хрипушин считает себя медиком и специалистом по заучному лечению, если он ходит из дома в дом, подавая свои изумительные врачебные советы, то им руководит не только стремление набрать копейки, но опять таки и самолюбие. Он хочет, чтобы его признали. Он призирает немецких докторов и в свое превосходство над ними верит уже из одного патриотизма. Но этой сравнительно безобидной страстью тяготение к мощи не ограничивается. Самолюбие переходит в самодурство. Возникает жажда чужого трепета, чужой дрожащей преданности. Хочет сослыть чьим-нибудь благодетелем, кого-нибудь обязать. Сердце великодушное бежит чужой благодарности, а здесь, наоборот, робким присутствием благодарных только и живут. С отрадой смотрят здесь как мальчик, получив недоаром, а за свою работу, десять копеек. В экстазе благодарности и умиления брякается об пол всем, чем только можно брякнуться, лбом, локтями, коленками. Чиновник толоконников нарочно женился на самой некрасивой и бедной девушке в городе для того, чтобы ежеминутно чувствовать себя её спасителем и встречать покорный беспомощный взгляд её заплаканных глаз. Кто оскорблен в своем желании власти, кто не встретил признание в одной сфере, тот особенно будет вымещать свою малость на других, и он непременно создаст себе хотя бы крошечное царство, в котором будет властвовать и устрашать. Он наслаждается чужой боязнию, ему нужно, чтобы трепетали перед ним испуганные души, жены, детей, прислуги. Ему нужны какие-нибудь подданные. Его гнете от собственная личность, собственная тупость, и он ищет себе исхода в этой атмосфере им навеенного страха. Униженный в одном уголке жизни он унижает в другом. Так мутится прекрасный источник самолюбивой и гордой личности. Так всё далее и далее уходит человек от своей нормы и вырастает человечество изуродованное. Одни хотят казаться выше своего роста, другие, наоборот, принижены, но все неестественны, все исковерканы. В глазах Успенского это уродство непрерожденное и потому небезнадежное. Вернется прежняя красота. Бессознательно и безобразно ищут её даже толоконниковы и прохры порфирочей. То дурное, что они делают, в своём конечном истоке выходит именно из глубокого тяготения к силе и гордости. Исконное течение души, нелепая жизнь, направило в русло извращенное, но самое течение нормально, и благодаря ему люди на своё счастье или несчастье не могут навсегда освоиться с растеряевой улицей. Так Успенский подмечает в каждом, тлеющую обиду жизни, нестерпимое сознание своего унижения. А быть униженным это значит не быть человеком. Эти общие мотивы и Мирила Успенский специально прилагает к русской жизни. Дело в том, что есть эпохи, когда трепет, вселяемый одними людьми в других, составляет главное психологическое содержание жизни. Россия в первой половине XIX века была особенно богата испуганными душами, душами мёртвыми, и в сочинениях Глеба Успенского этот период нашёл себе очень яркое и своеобразное отражение. Но рисуя определённое время, автор поднялся над ним. Здесь мы опять встречаем то идеалистическое и вечное, что светится из его творчества. По видимому, столь привязанного к данной минуте, столь приуроченного к моменту и месту. Глеба Успенского нельзя понять вне истории русской общественности. Его нельзя понять без крымской компании и 19 февраля, без руско-турецкой войны. Всегда видишь у него те фактические поводы и пружины, те внешние социально-экономические силы или исторические события, которые привели отдельную личность к той или иной душевной катастрофе. У него нет, так сказать, психогенеза. То есть, душа его героев не рождает сама собою своих волнений и порывов. Она не создаёт их без осезательной причины из тёмных недр своего собственного глубокого бытия. Без внешнего Глеб Успенский не обходится. Но им он не замыкает круга своих наблюдений и своей литературной работы. Проводя явственные материальные нити между средой и душевными переживаниями, он интересуется именно тем, как внешние переходят во внутреннее, как события отражаются в сознании и чувстве. Это сочетание истории и психологии, отличающей Успенского, опять-таки делает его не только писателем текущего или истекшего дня, но и выразителем постоянных запросов духа. Вот почему эпоха русской истории, обильное пугающими и испуганными, предстало в его художественном изображении ни в одной своей временной сути, но и в своей постоянной человеческой характерности. Русская не затмила всеобщего. Нескладная жизнь везде заставляет пугать и страшиться. И вот вырастают дети, приученные бояться инспектора. Боятся не того, что могучи своей нравственной силой, а того, что грозит внешними угрозами богатства или власти. Бога страшаться кощунственно и недостойно, словно камня, который может свалиться с крыши и убить. Бог напугал, но не вызвал к себе благоговения. Для того, чтобы не бояться самому, надо порождать боязнь в других. Отсюда простая и ясная философия жизни захватить как можно больше её ощутительных булаг, уловить её в её сытости, в её подчёте и добиться только того, что выгодно. Если в такую среду случайно является гости нового мира, является один из тех людей, которые самоотверженно посвятили себя духу, то это производит сильное, но недолгое впечатление. Вот, например, впугливаю и пугающую семью приходит юродевой парамон. Он медленно приближается по средней большой дорожке сада, и тогда всем кажется, что на них идёт что-то необыкновенное, не то погибель, не то милость, не то само будущее. Парамон носит тяжёлые вериги, носит железную шапку. Он не только отклонил все радости и удобства жизни, но и добровольно взял на себя огромное страдание, и с этой мукой своего подвижничества он приходит туда, где тщательно избегают страдания самого маленького. Воплощенное бескорыстие предстало перед корыстными, необыкновенное перед обыкновенными. Парамон не боится сильных и богатых, и весь он, в тягости своего убора, в возвышенности своих интересов, представляет явление совершенно другого порядка, чем та мищанская семья, в которую он пришёл необычным странником. Чуждый, холодному, несчастному, боязливому влачению жизни, Парамон оторвал мысли детей от земли, по которой они ползли ползком, поднял их, уныло склонившееся головы к небу и звёздам, и толкнул их, бедных детей, на дорогу, по которой они могли бы дойти до сознания прав живого человека. Но Парамон не может оставаться долго среди робких и корыстных. Он коснулся детей, но скорой их отняли у него. Ему дали было приют в садовой беседке, он украсил её образами и картинами, туда собирались дети, и он говорил с ними о великом, и юные души парили на высотах идеала. Но однажды вечером раздался звонок, и все испугались. В этом доме боялись звонка, и в самом деле полицейский надзиратель возбудил вопрос о паспорте Парамона. Юродивый имел святую душу, имел вериги и тяжёлую железную шапку, тяжелее шапки мономаха, но он не имел паспорта, и святой человек должен был исчезнуть. Опустил обеседка, опустели и души детей, от которых улетел ангел пробужденного сознания. Старшие раскаялись в том, что оказали гостеприимство безпаспортному человеку. В борьбе святости и паспорта одолел последний. Нелепое, ненужное взяло вверх над истиной, и настоящей оказалась жизнь прозаическая, грубая, внешне сильная. Все опять стали как бы ниже ростом, и опять воцарилась нравственная бескрылья. Вот какие феи стояли над Клыбелью, того поколения, которому именно крылья-то и нужны были, потому что оно должно было разрушить старый, крепостнический уклад России и совершить дело освободительной реформы. Был близок восход русского солнца, и на слабые сегбённые плечи надо было поднять великое и радостное бреме 19 февраля. В неподготовленное сознание, прикованное к низинам жизни, внутренне испуганное, испугом раба, надо было ввести идеи чуждые и ослепительные, идеи правды, свободы, равноправия. Рухнула опёка, от каждого потребовали сознательные ответственности и стремления к тому, что идёт за пределы личных интересов. Совесть упала на почву безсовестного. И потому эта новая жизнь, эти новые мысли большинству оказались не под силу. Многие дожили до весны, увидели зелёные. Но, как ваня птицин, одна из жертв, разлагавшегося взяточного полипа, они уже не могли принять её в свои омертвелые души, и весна оказалась для них поздней гостьей, которой не вынесла, не вместила изнурённое сердце. Среди людей, которые были отравлены неуступчивой живучестью крепостного строя и воспитались в самой густоте неуважения чужой личности, в самых затхлых понятиях, возникла мучительная растерянность. И вот тогда заболели мыслью, заболели сердцем, заболели совестью. Сколько тут фигур прямо лёгших пластом, отказавшихся идти вперёд? Сколько умирающих? И сколько бодрых, смелых, настоящих? Началась с этой минуты на Руси драма, понеслись проклятия, пошли самоубийства, отравы? Послышались и благословения. Успенский воспроизвёл главным образом не благословения, и не тех бодрых, смелых, настоящих, для кого приветлив был свист Чугунки, этой эмблемы нового, и кого пьянила ликующая радость первого поезда, поезда жизни, который из захолустной сонной тишины победно увлекает к осмысленной и светлой деятельности. Для людей, ринувшихся в битву того времени, у Глеба Успенского не нашлось ни ярких красок, ни торжествующих звуков, потому что и собственная душа его была обессилена, и сам он был из молот в кофейной мельнице жизни. Его герой, похожий на него, в детстве многого не знал, не подозревал. Действительность раскрылась перед ним сразу во всей своей глубине и важности, и когда он, взрослым и стерзанным человеком, посетил однажды родной город. Этот город жёл к его страшными воспоминаниями, и путник жизни обратился к нему с такой страдальческой укоризной. «Всё то вы меня, господа люди, госпожи улицы, и господа деревья и сады, всё то вы меня обманывали. От чего и твой ни разу не сказали мне, как вы намучились, как вы много утаили от меня вашего горя? От чего это, государь, глухие переулки, не сказали вы мне ни единого слова о том, что мне надо идти стоять за вас горой, что мне надо иметь руки железные, сердце лютое и око недремоное? От чего вы, бедняги мои, старались всегда укачать меня, заговорить меня весёлыми словами, когда я плакал от бессознательной тоски, говорили мне «не думай». Вместо того, чтобы разбудить, сказать «думай, брат, за нас», потому наших сил нету больше. У боюканой вами я спокойно спал и не знал, что в тёмные осенние зимние ночи, когда на дворе льёт дождь телевоит вьюга, вы поедом ели ни в чём неповинные друг друга и проклинали свою адскую жизнь. Зачем ничего-то этого вы мне не сказали? Зачем я не знал, что измучили вас эти ночи, измучили дни, измучили эти дома и сады, разве я такой бы был? Разве бы я не постоял за вас, горемычные мои? О, вы всё молчали, датаили, допрятали. Посмотреть-ка, как я измучился-то, покуда узнал. Одной из самых позорных наследий до реформенной эпохи с её запугивающим воспитанием, с её поклонением силе денег и власти – это несвободная совесть. Успенские часто с недоумением и горечью возвращаются к типу русского деятеля, которого характеризует разобщение между совестью и обязанностью. Здесь и там встречаются люди, которые живут неправдой. Но их неправда, неспокойная, несоуверенная – это неправда по полам, с правдой. Они, входя в общее сплетение неправедной русской системы, делают много дурного, но дурное не образует гармонии с их сознанием. Сознание, совесть у них лучше дело. И всё-таки совесть уступает. Отсюда – неуважение к самому себе, неуважение к собственной работе, какое-то внешнее и глубоко циничное отношение к делу своей жизни. В отчаянии Успенский хотел бы, чтобы эти либеральные акцизные чиновники, совершающие свои коварные прогулки, эти исправники и судьи, эти священники равнодушно внимающие злу, были и попросту жестоки. Он с горе жаждет хотя бы такой, отрицательной гармонии. Но нет, все эти люди поверхностно чувствуют и думают одно, а делают другое, противоположное. И только будочник Мымрецов, охраняемый от сомнений своей безнадежной умственной скудостью, исповедует определенную философию Шеварота. И в своей будке, которая стоит на углу двух весьма глухих и бедных переулков уездного города, не знает разлада между теорией и практикой, чисто сердечно тащит и не пущает. Во имечевожен нарушают свеление совести, и люди принимают на себя бессовестную обязанность. Глеб Успенский часто указывает на то, что русские деятели оправдывают себя в этом потребностями семьи. И даже тот хозяин гостиницы, который приводит девушек своим развратным посетителям, делает это ради семейства и детей, и не имеет времени за хлоптами подумать, что и у той девушки, которую он представил, тоже есть родители, и что она такой же дитя, как и его девочка, что дожголос и смех ее почти детские. Глава семьи ради последней решается на сделке с честью, и вся жизнь его уходит на работу, бессмысленную и бессовестную. Ради семьи он, скрючившись, сидит в управлении московской индийской железной дороге, и творится с ним глубокое трагедия. Он именно для того и создал себе родной угол, чтобы избегнуть одиночества, но в семье своей он бесконечно одинок. Его угнетало когда-то ощущение оторванности от общего потока жизни. И вот весною, когда все плакало кругом в ароматической жаркой тьме, опустился джон ячменное зерно, цветочная пылинка в почву, и стал маленький зеленый расток веселыми живыми глазками посматривать на божий свет. Но в то время как ее жену зеленый расток потянула в стебель к теплу и плодородию, джон ячменное зерно муж превратился в корень и полюя с куда-то в землю на какую-то темную хлопотливую работу. И корень не может прекратить свои черные работы для того, чтобы не за чах стебель. Между корнем и стеблем, между мужем и женою воцаряется разлад. Она к солнцу, я во тьму. И они опять становятся чем-то единым, становятся мы, только в те моменты, когда оба сознают свое несчастье, свое одиночество, сознают, как обманули их надеждой, зародившиеся весною в ароматической жаркой тьме. Так интеллигентные муж и жена в противоположность крестьянской чите идут по жизни разными дорогами, и, кроме того, ради жены и ради детей муж приносит жертвы постыдные. Его трагедия усиливается еще тем, что жена и дети, если в них проснулось стремление к правде и справедливости, эти жертвы из самого жертвователя отвергают. Их не хотят, и все эти хлопоты, заботы, и все тяжкие труды подъемлемые друженикам во имя семейства разлетаются прахом. Глобоком учительно драма отца, отвергнутого сыном, но все же благо сыну, что он отринул принесенную ему бесчестную жертву. Таким образом, русский интеллигентный человек в глазах Успенского не достиг цельности и гармонии в своей жизни и не управился со своим сознанием, не удовлетворил в своей совести. Быть может, это и заставило Успенского в его тоске по цельности обратить свои взоры туда, где сознание играет малую роль, где человек, покоряясь не самому себе, а какой-то высшей стихийной силе, не может ослушаться ее велений. Не там ли на материнской груди земли можно найти покой от сомнений и тревог? Не там ли упраздняется и самое существование совести и предстает спокойная, прекрасная венера с мужицкими, земледельческими завитками волос по углам лоба? Не там ли выпрямляется согнутая человеческая фигура? Власть земли, кавала у травинки зеленой освобождает вот этого большого мужика с бородой, с могучими руками и быстрыми ногами от всякой ответственности. Обо всем думает и печется, за все отвечает его космическая хозяйка. Она справедлива, она как мать. От нее не обидно принимать кару не урожая, от нее несовестно принимать и обильные дары. И сколько бы она ни родила, сколько бы она ни дала, здесь не будет той несоизмеримости между работой и заработком, которая существует в социальных человеческих отношениях. Земля честна. Она воспитывает и труд над нею по существу своему благородин. Величайшее дело – это земледелье. В царстве урожая и не урожая, каждую минуту воочию осуществляется та великая и таинственная связь человека с мировым целым, которая во всякой другой области исчезает под наносным слоем искусственного и выдуманного. Оттого земледелец в своем типе, в своей осанке и быте остается неизменен, хотя кругом его сменяются тысячи поколений. Ржаное поле поставляет все тех же людей, и как будто все тот же старик Силанти, что и двадцать лет назад, греется на завалинки, и те же морфутки и лизутки выкрикивают «Дяденька, купи цветочков, дяденька, купи малинки!» На спокойном фоне земледельческого мировоззрения нормально протекает и семейная жизнь, слитое с жизнью мирской. Муши-жена связаны единством интересов, которые оба они почерпают из черных недор земли. Женщина работает в полной гармонии с природой, с солнцем, с ветерком, с этим сеном, со всем ландшафтом, с которым слито ее тело и ее душа. Успенский вообще слаской и нежностью относится к печальнице крестьянской женщине. Ему приятно, что она вся живет только живым, живьем. Вся она ходится в плену живой растущей травы, живого зеленеющего поля, живой квохчущей птицы, живых мычащих телят. Только сознание, больное сознание русского человека может разрушить этот мир с природой. Это тихое существование, обвеенное стихиями. Именно когда наступает трагический досуг урожая, время работающего сознания крестьянин вспоминает свою ужасную, черную, темную жизнь, весь этот мрак сорока пятилетней маяты. Вспоминает он и ту единственную, светлую, удивительную радость жизни, которая была связана с именем Аннушки, первой любви. И он в сонном бреду называет это имя и растет, глухает тревога ревности в душе его жены. И быть может во всем этом зреют кровавое зерно-будущие драмы. Вот что сделал досуг, вот что сделало сознание, прервавшее стихийную полосу жизни, поднявшееся над властью Земли. Конец 22 секции Глеб Успенский. Окончание следует.