 Юлий Аихинвальд, силуэты русских писателей, второй выпуск, секция 13 Тургенев. Эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Тому, кто пережил свою молодость, как-то жгучее и больно возвращаться к Тургеневу после долгой разлуки с его заветными страницами, ведь жизнь успела заслонить его, изящного рассказчика, его старомодного, и невольно зарождается предчувствие, что при новом восприятии его произведений они не сохранят своего прежнего благоухания и не по вине одного только воспринимающего. И действительно, друг нашей доверчивой юности, такой желанный в те дни, когда нам были новые все впечатления бытия, светлое воспоминание прошлого, Тургенев в это прошлое и уходит. На нем видно, как состарились мы и он. В значительной мере это объясняется тем, что тогда, в прежние нетребовательные годы, мы не замечали его существенных недостатков и занежной дымкой его очарований, за романтической группой его героинь, за всей этой прекрасной женственностью мы не слышали от звука литературы. Теперь же она предстает перед нами и явно для нас, как много Тургенев сочиняет, выдумывает и как в нем истинного творца побеждает билетрист. Он пишет свои новеллы так, как если бы жизнь сама была новеллой. Он всегда заканчивает, между тем как жизнь и конец понятия несовместимые. Он досказывает и сообщает нам судьбу даже самого второстепенного мимолетного персонажа, и тем, как бы исполняет свой писательский долг перед ними, и когда он ставит точку и завершает рассказ, он успокаивается, он думает, что завершил и душу. Это связано с его постоянной наклонностью к округлению и симметрии. Когда же он не знает, как и чем закончит, он в своих художественных силах всегда ограниченный, разрубает Гордеев узел и своего героя на самом интересном месте его жизни заставляет умереть. Так он сделал с Базаровым, с Инсаровым, и напрасно он оправдывается тем, что героическая смерть Базарова только достойно восполнила его нравственный облик. Читатели предпочли бы героя живого. И у Инсарова болезнь — момент случайный, но удобный для автора. И лишний человек тоже больше прав имел бы на название лишнего, если бы он не умер так безвременно. Впрочем, и сам писатель как бы понимает это, вкладывая в уста чулкатурина такие слова, уничтожаясь, я перестаю быть лишним. Тургенев всегда и начинает, никто не обходится у него без биографии или формуляра, и для них он прерывает нить повествования, так что и герои, и читатели не раз стоят, дожидаются, пока он кончит. Тургенев не глубок, и во многих отношениях его творчество — общее место. Если страхов, с чьих-то слов, назвал его страницы акварелью, то это верно не только в смысле его литературной манеры, его внешней мягкости, его отделанного слога, но и по отношению к внутренней стороне его писательства. Есть сюжеты и темы, которых нельзя, грешно подвергать акварельной обработке, а он между тем говорит обо всем. У него и смерть, и ужас, и безумие, но все это сделано поверхностно и в тонах слишком легких. Он вообще легко относится к жизни, и даже оскорбительно видеть, как он трудные проблемы духа складно умещает в свои маленькие рассказы, точно в коробочке. Он знает, какие есть возможности и глубины в человеке, знает все страсти и даже мистерии, и он их почти все назвал, перечислил. Немалетный грациоз накоснулся их и пошел дальше. Например, от подвижничества в странной истории. К своим излюбленным романам. Турист жизни он все посещает, всюду заглядывает, нигде по долгу не останавливается, и в конце своей дороги сетует, что путь окончен, что дальше некуда идти. Богатый, содержательный, разнообразный, он не имеет однако пафоса и подлинной серьезности. Его мягкость, его слабость. Он показал действительность, но прежде вынул из нее ее трагическую сердцевину. Он сумел все той же акварелью написать и кровь, и крепостничество, позорную эпопею рабство. Он внимательно смотрел на казнь Тропмана и спокойно ее изобразил. Его легко читать, с ним легко жить. Он никогда не испугает, не ужаснет, какие бы страшные истории он вам не поведал. Плавный, занятный, такой безукоризненный в форме, тщательно выписывая детали, он удобен, у него рассказ для рассказа. Он не хочет волноваться сам, я забочен, чтобы не беспокоили все его читатели. Их он видит, с ними считается, ни на минуту не забывает об их существовании. Он слишком помнит, что есть публика и есть критика. Он бросает нам всякие воланы, все эти изречения и афоризмы, которые притязают и часто без успеха на глубокомыслее и убедительность. Он охорашивается и свойственны ему литературные какетства и манерность. Он изыскан и даже сновидение посылает своим героям все очень красивые и поэтические. Когда он рассказывает то, что ему самому приснилось, вы уже заранее знаете, что он выдумает какую-нибудь элегантную небылицу, какие-нибудь призраки, которых он и в глаза не видел. Неприятно, что он красноречив и еще неприятная у него образованность. Он заслужил Кармазинова. Тот гимн культуре, который он заставляет петь своего потугина, говорит против него самого, как художника. Тургенев слишком печется о цивилизации и он исповедует, что даже самое чувство красоты и поэзии развивается и входит в силу под влиянием той же цивилизации. В нем последняя заметна, он себе не ассимилировал ее, не переработал до бессознательной глубины, и это его лишает стихийности, делает из его искусство искусственность. Красота в культуре не нуждается. Далее, может быть, это субъективное впечатление. Но порой укажется, что он ревнует своих читателей к своим героям. Он не хочет, чтобы последние затмили его самого. Он никогда не входит в свои персонажи настолько, чтобы растворить в них свою авторскую личность. Он редко принимает их к сердцу. Для этого надобно было бы то увлечение, которому он чужд. Вероятно, в связи с этим находится и то, что он не всегда различает и знает создание своей же фантазии. И, например, Рудин непонятен, неясен ему самому. Или он задумал Базарова крупной личностью, аноделил его чертами Ситникова или Кокшиной и приписал ему неправдоподобные пошлости, вроде отзыва об искусстве. Искусство нажевать деньги или нет, больше геморроя. Он взял смешную сторону негилизма и вставил смешное в натуру серьезную. Получился диссонанс. Вообще, если он и пишет с натурой то лишь на первых порах, для первых штрихов, а затем он ее бросает и уж дальше просто дедуцирует, выводит поступки героев из прежнего описания характеры и с характеристики. Приемы его однообразны, и самый честный из них, в большинстве его произведений, особенно мелких, имеет в себе нечто равнодушное и внешнее. Собираются приятели, разговаривают, курят сигары. И вот для развлечения собравшихся, кто-нибудь начинает рассказывать то или другое происшествие, которое случилось не с ним самим, а если и с ним, то уж очень давно, так что его можно рассматривать как нечто всячески далекое. Своё слишком спокойное отношение к человеку Тургенев между прочим выражает и тем, что он часто без всякого повода и нужды издевается над своими художественными чадами и как-то обижает их. Читателю невыносимы все эти бесчисленные и противные указания накрашенные у сы мужчин на безволосых женщин, он будто царапается этот злословный и мелочный писатель. Тех, кто ему ничего не сделал, кто ему, как рассказчику, совсем и не нужен, их он мимоходом, поподя забирает в круг своей насмешки, причём вы смеивает он чаще всего наружность, и это так не культурно, особенно в его утончённых европейских устах. Такой любитель красоты он создал столько уродливых фигур, не нужно некрасивое существа. Из бесконечных примеров напомним хотя бы то как в рассказе несчастная, он описывает похороны героиней, на них оказывается пришла какая-то кривобокая девица в синих очках на синем носе. За что обидел её Тургенев, её только здесь и упомянутую, не раньше, не после она не появляется. Неуместна и оскорбительна его шутливость, она так нарушает всё величие им же описанной смерти в записках охотника. Это нелепая выходка о соседе, который повертелся перед зеркалом и кликнул свою собаку Эсперанс, подаренную ему кузиной, старой девицей с отличным сердцем, но без волос. Или в дыме, перечисляя собравшихся в баден-бадене под русским деревом, он говорит, что они пробавляются затасканными, крайне нахальными и крайне плоскими выходками давным-давно выдохшегося французского экс-литератора в жидовских башмачонках на мизерных ножках и с призренной обороткой на паскудной мордочке Шута и Балтуна. Какой поток пошлой брони, и сколько нужно иметь мелкого в душе, чтобы заметить и сказать эту призренную оборотку? По поводу своей Суханчиковой в дыме, он заговорил об бешенстве сплетни, но он не чувствует, что когда она Суханчикова уже ушла, он сам продолжает ее некрасивое дело и в своих выпадах так часто уподобляется именно ей. Его сатира — сплетня, так вышучивая, высмеивая, думывая свои неубедительные имена и фамилии, всех этих снандулей, калимонов, эмеренций, арбасановых, хрек-хруперских, калтун-бабура, закурдала скубырниковых. Он полагает, что это остроумно и что он идет по следам Гоголя, между тем здесь только обида и плоскость. Юмор вообще лежит за пределами его дарования, хотя сам тургенев этого ни за что не признает и все тянется в сторону Гогольвскую, но только в редких случаях он бывает остроумен. Обычный же результат его юмористических попыток недоумения. Большей частью именно ради них он не удерживается в центре интереса и рассказа и непременно сбивается на периферию без чувства меры и без архитектуры изображая комическое, эпизодическое, каких-нибудь фимушку и фомушку или панталеоне. Внешний он часто судит по лицу и мнимый физиономист от физиономии исходит к характеру, но конечно расплывается здесь в чертах самых общих и бесодержательных. Он думает, что легко определить душу. Какой-то наивностью звучат, например, в отцах и детях слова о том, что Николай Петрович объяснил в коротких словах свое душевное состояние и удалился. В коротких словах. Или он уверен, что сказал нечто, когда характеризует героиню, что она склонна к волнению и грусти. Его падкость на внешнее и сочиненное сказывается и в таких, например, чертах, что всю жизнь и драму своих созданий он нередко строит на фундаменте придуманном. Так и Нежданов и Ася чрезмерно и необоснованно страдают от своей незаконорожденности. Нежданов все время к удивлению читателей помнит о ней и даже Марьяна заговаривает с ним об этом. Отчего же Толстовский пьер без ухов в аналогичном положении совсем не страдал от него, не потому лишь то Толстой правдивии Тургенева? Его действующие лица слишком явно служат авторскому замыслу. Их разговоры насильственно отводятся в заранее определенное русло, и герои Тургенева Тургеневым связаны. В них не чувствуются самостоятельной жизни, свободной воли. Он на базарова механически наклеил ярлычок Негилиста. Или он Лизу сделал религиозный, приказал ей такую быть, а не то чтобы эта религиозность органически вытекала из ее души. В силу этой же особой тенденциозности он без достаточных оснований заставляет, например, Елену предварительно заинтересоваться инсаровым, и много говорить о нем. Или Александру Палуну, расспрашивать о Рудине, между тем как последний нужен вовсе не ей, а самому автору, который хочет познакомить с ним читателей. Тот магнит, к которому он побуждает неизменно тяготеть всех своих героев, и ради которого он лишает их психологической самостоятельности, это любовь. Она занимает у него исключительное место, и так часто на разные лады говорит он, что вся душа слилась в одно чувство, в одно желание, в желание счастья, обладания, любви, сладкой женской любви. На террасе, на лестнице, в комнатах неизменно встречаются те, кому судил Тургенев влюбиться, и когда в одни двери входит мужчина, в других появляется девушка. Она стоит у него в средоточии жизни, и если бы слово не было так странно, можно было бы сказать, что его характеризует партеноцентризм. Он тонко знает девичье, невинную шею, покатые плечи, нежную, спокойную грудь. Юноши девушки ходят у него по жизни как-то насторожившись, и ждут одни других. Девушка часто спрашивает, расспрашивает, наводит разговор на тему о любви. Романом у него действительность насыщена. Безнаказанно не могут встретиться мужчина и женщина. Но хотя он и знает сладостное тамление беспредметных и бесконечных ожиданий, это все-таки не то глубокое мировое ожидание любви, которое в самом деле таится в каждом дыхании жизни. Тургеневская любовь не имеет стихийной мощи и не слышится в ней первозданная сила природы, хотя и говорит он, что в верхушках деревьев, близких к Берсеневу, поднимается легкий шорох, подобный шель из стуженского платья. Хотя от земли и от неба идет на него испарение любви. У Тургенева все влюблены как-то тенденциозно, и он специалист гандеву. И даже мало ему реальных свиданий, так что нужны еще и всякие сны и песни торжествующие любви, где показал он страсть бессознательную на расстоянии, телепатию чувства. У него любовь не первична, а литературна, и, так сказать, с цитатами. Она разбавлена, ослаблена и присоединена к чему-то производному. В словесности почерпает она свой источник и вдохновение, и редко любовники обходятся без посредничества книги. Письмо Татьяны Канегину, Анчар, Фауст, Гейны, Германы Даротея, в крайнем случае хоть Юрий Милославский, но непременно что-нибудь книжное, по меньшей мере как у вертюры к дальнейшему. Преломленное через призму литературы или героизма всяческой необыкновенности, любовь Тургенева представляет собой романтическую надстройку над жизнью в её реальности. А жизнь в такой надстройке не нуждается, потому что она прекраснее романтизма, поэтичнее поэзии. Наш романист облекал любовь в изысканные формы, пренебрегал её великой простотою и естественностью, в противоположность толстому, и придумывал разные комбинации любви, искал чар жизни в каком-нибудь красивом безумии книги не эр из отцов и детей. Даже само нарастание чувства всегда показано у Тургенева слабо, вернее оно у него только рассказано, сообщено читателям. Дан один только материал, и его не выясняют, не разрабатывают те нежизненно значительные выдуманные разговоры, которая ведёт между собой у Тургеневской чита. И если чаруют отдельные сцены любви, если на всю жизнь ароматным воспоминаниям остаются зелёные рощи Кунцева и Табашенко, где узкую, розовую руку Елены целовал инсаров, то в общем герои Тургенева не столько влюблены, сколько влюбчивы, и в их чувстве нет даже стихийной чувственности, а есть сердечная слабость. И почти все его мужчины своей существенной чертой имеют же налюбие, которая соединяется в то же время с каким-то подколесенством, с желанием в решительную минуту выпрыгнуть в окно. Всех его героинь отличает какой-нибудь тонкий физический недостаток, лишнее обаяние, в их изображении чувствуется знаток. Про одну женщину мы читаем у него, что в ней был разбирающий и томящий, тихий и жгучий соблазн, каким способен донимать нашего брата, грешного, слабого мужчину одни, и то некоторые, и то нечистые, оснодлежащие помесью славянские натуры. Жена Лавредского сулила чувству тайную роскошь неизведанных наслаждений, она сдержала более чем сулила. Это большое недоразумение считать Тургенева поэтом целомудренным. Наоборот, уж одна та сцена внови, когда Марианна и Соломин так заботятся о том, запирает ли ключ в двери, отделяющий комнату героя от комнаты героини, создает впечатление совершенно противоположной остыдливости, и совсем нет ничего целомудренного в такой заботе о собственном целомудрии. И когда Марианна обещает Нижданову быть его, если он сознает свое право на нее, то здесь тоже читатель испытывает не то, на что рассчитывал автор, и вовсе не умиляет, что Клара Милич так помнит о девственности Аратова. Вообще, Тургенев не имел мужество говорить о любви так, как ему хотелось. Он выдумывал женщин, облекал их мнимой значительностью. Едва ли искренне идеализировал неидеальную Ирину, что он очень сведущ в науке страсти нежный, этого он не скрыл, но ему бы следовало идти дальше и прямо выступить русским Бакаччо. То, что он не обладал отвагой быть самим собою, это вообще значительно повредило ему как писателю. Он помнил про общество, про молодежь, не хотел уронить себя в ее глазах и вводил в свои романы начало социальное и политическое, в сущности ему чуждое. Для того, чтобы угодить требованиям современности, он – чистый художник, он – прирожденный эстетик, щел нужным отзываться на мотивы гражданские, на злобу дня, и терпел в этом жестокое и заслуженное крушение. Когда он не жалеет грубых сатерических красок на фигуру Сипягина, вам слышится здесь явное угождение свободу любивой молодежи, и Тургенев делается похожим на своего Паклина. Он тоже изо всех сил старается показать себя в свете либеральном, он тоже усердствует и тоже встречает одно недоверие и насмешку. В своем творчестве несвободный, он и не создал великих творений, его душа была меньше его таланта. Правда, своей эстетики он не отдавал, ей ни за что не поступался, ведь даже то, что Базаров позвал к своему смертному адру Одинцову и просил ее поцелуем задуть угасавшую лампу его жизни. Ведь это и есть тот самый романтизм, который был так ненавистен Базарову, и отхождения в народ ушел эстетик нежданов в смерть, хотя для отрицательного отношения к хождению достаточно было бы одного ума, а не эстетики. Но все же Тургенев как-то делился, угождал, выходил за пределы своей художественной компетенции, и потому он дал русской словесности меньше, чем как писатель мог бы дать. Он хорош, когда он прост, когда он любовно говорит о людях обыкновенных и рисует чувство сердец элементарных. Такие очарки как два приятеля, часы, рассказ отца Алексея, производят впечатление трогательное и чистое, но всегда запоминается, например, из часов образ Раисы, девушки страдалицы или ее маленькой сестры. Трехлетней девочкой она анимела и оглохла в один день от того, чтобы пчелиный Рой облепил ей голову, и теперь, когда кто-нибудь смеется, девочкой испуганно плачет. Не любит, когда смеются. Какая большая трагедия в маленькой душе. Или отец Алексей рассказывает, что были дни благочестивые, ночи тихие. И подецки прикорнул к нему сын его, бедный Яков. Или в старых портретах, эта сцена, когда на восьмдесят восьмом году от рождения умирает Алексей Сергеевич, и зовет к себе жену, и происходит между ними такой разговор. «Моланишка», промолвил он, «вот ли жизнь проскочила, а помнишь, как мы венчались, какова была парочка? Был красавчик-то мой, Алексис ненаглядный». Старик опять помолчал. «Моланишка, а встретимся мы на том свете. Буду о том Бога молить, Алексис», и старушка залилась слезами. «Ну не плачь, глупенькая, а вось настам, Господь Бог, помолодит, и мы опять станем парочкой. Помолодит, Алексис! Ему, Господу, всё возможно», заметил Алексей Сергеевич. «Он чудотворец, пожалуй, и умница и тебя сотворит. Но, душка, пошутил, дай поцелую ручку, а я твою!» Или старики-базаровы, поддерживающие друг друга на могиле сына, трогательные и живые, не могут уйти из воспоминания русского читателя. Но характерно, что сам Тургенев, всю эту простоту и красоту, особенно проявленную на лучших страницах записок охотника, по-видимому в себе не ценил, и особенно тяготел к натурам сложным, к проблемам трудным. По крайней мере, когда он рисует две параллельные читы или хотя бы двух героев, он всегда больше занимается теми, кто ему кажется интересным и сложным, а прочие составляют лишь фон для последних, или и своей элементарностью должны оттенять их. Так Одинцова, для него важнее Кати, Елена, Зои, Ирина, Татьяны. И не милая, им самим очаровательно написанное чувство Александры Павловны Илежнего находится в фокусе его художественного внимания, а более умная, идейная, сочиненная любовь Рудина и Наташи. Выносишь такое впечатление, что его и самого тянуло к простым людям, к простым девушкам, но что был у него какой-то писательский ложный стыд, который и побуждал его не останавливаться подолгу на них. Вот героиня Бриттера. Она так хороша в своей несложности, а может быть еще лучше ее отогорничная Маша, которая во время свидания своей барышни Случковым выставила из-за кустов свое круглое лицо. Или ласковая, обиженная героиня свидания, Татья разбросанные цветы, пренебреженные другим подобрал Тургенев, и давно увядшие, до сих пор эти бедные Васильки хранятся у него, до сих пор хранятся они в памяти русских читателей. Или Марфа Тимофеевна из дворянского гнезда. Это чудная старушка, которая молча целует попеременно бедные, бледные, бессильные руки, лизы, и в которой вообще столько прекрасной человечности и русской стихии показал Тургенев. Но лучшее воплощение нашла себе русская стихия в его прославленных пейзажах, и действительно глубокое чувство любви к родной земле вложено в эти бессмертные слова умирающего. Я бы хотел еще раз надышаться горькой свежестью полыни, сладким запахом сжатой гречихи на полях моей Родины. Я бы хотел еще раз услышать издали скромные тяканьи над треснутого колокола в прихотской нашей церкви. Еще раз полежать в прохладной тени под дубовым кустом на скать из знакомого оврага. Еще раз проводить глазами подвижный след ветра темной струей убегущего по золотистой траве нашего луга. Описания природы вообще часто являются самыми сладкими из сладких строк Тургенева, и одна из их положительных особенностей – то, что они в общем чужды антропоморфизации, скупы на олицетворение. Говоря о природе, Тургенев в природе и остается, там, где они сливаются с настроением героев, например, та ночь, в которую Лаврецкий из своей деревни провожает Лизу, там, где они продолжают собою душу, их нельзя воспринимать без волнения. Но бывает и так, что они представляют собою только художественный разговор о погоде. Рождается и такое впечатление, будто Тургенев описывать природу считает своим долгом. И тогда его пейзаж, слишком детальный и описательный, без синтеза, без ярких обобщений, без настроения, служит лишь рамкой, в которую автор облекает свой сюжет. И с последним природа не соединяется в одно целое. Часто прямолинейный, общий, поверхностный, Тургенев зато искренен и увлекается там, где поет мотивы разлуки, жизни ушедшей, где дает колорит меланхолии, и показывает эту одинокую, тяжелую слезу Павла Петровича, в котором трепещит целая жизнь, где так заканчивает свою милую асью. Восужденный на одиночество без семейного Бабыля, доживаю я скучные годы, но я храню как святыню ее записочки и высохшить цветок Гераниума, тот самый цветок, который она некогда бросила мне из окна. Стоет перед нами и другой Бабыль, черная Лилия Михалевич со своим легким достранности чемоданом. Такой же был и у Рудина. Образ Санина из вешних вод проникнут истинной элегичностью, и этот портрет дочери Джеммы, присланный из-за Киана, тихой болью и грустью воспоминания, волнует душу. Жаль только, что Тургенев нарушил чувство меры и заставил Санина собираться в Америку. Зато безупречно прекрасна заключительная страница дворянского гнезда, и столько сердца и содержания вложено в эти слова, я лаврецкий. Глубокая и чистая элегия русской литературы. Все уходящее, отмирающее было близко Тургеневу, потому что и сам он всегда оглядывался назад и печалывался на исцекновение дней своих. Он не был благодарен к жизни вообще и к своей личной. Между тем она дарила ему так много, дала ему пережить не только собственную молодость, но и всю эту молодежь его творений. Невеликодушный, он тасковал, плакался, и такой поклонник Пушкина никак не мог повторить из-за ним этого простого и ясного и благородного. Прости им все дружно, о юность легкая моя. Как наказание, постигла его старость, и он ее уныло сознавал. Он не умел быть старым, и не хотел он победить в себе всяческую ненависть, и это понятное, но не мужественное, сожаление о розах, которые были так хороши и свежи, о всех этих девушках, которые цветут не для него. И потому не трогает его изящный пессимизм, его томная и красивая печаль, не вызывает сочувствие духу сталости, который веет над его последними страницами. Он знал этот невольный испуг, когда человек, просыпаясь и спрашивает себя, неужели мне уже тридцать, сорок, пятьдесят лет. У него был страх старости, страх смерти, но в литературе он кокетничал из самой смертью. Не для того, чтобы смягчить жесткость предыдущих строк, не для того, чтобы ослабить впечатление от посегательства натургенева, посегательства, которые тяжелее всего самому посегающему. А во имя истин и следует прибавить одно. Все, что сказано раньше, можно и должно сказать отургеневе, но все же тургенев – это музыка, это хорошее слово русской литературы, это очарованное имя, которое что-то нежное говорит всякому сердцу. Может быть, это не мирится с тем, на что мы указали раньше. Но это факт, психологический факт. Сладкий запах лип, и вообще эти любимые тургеневские липы, и старый сад, и старинный ланноровский вальс, и особенный томительный свежий запах русской летней ночи, и в ее тенях невидимый, но милый антропка, которого тщетно кличет звонкий голос мальчика, и жавранки, которые на крыльях своих унесли расу, и ею оросили свои лекующие песни. И все эти беседки, освещенные тургеневской любовью, и пруд из-за тишья, и тихая Лиза в тишине монастыря, и усадьба дворянское гнездо. И как душа всего этого, фея усадьбы, молодая девушка, все это духовно не умирает, и с ними, и по стольку не умирает и тургенев. Он уходит в прошлое, но прошлое не смерть. Над ним веет благодарность за все, что он дал нашей молодости. Нельзя обернуться назад, чтобы не увидеть его. Объективная правда, многое в нем осуждает, и горечь своего невольного отрицания вносит в его сладостные страницы, но субъективно тургенев остается дорог как настроение, как воспоминание, как первая любовь. Конец 13-й секции. Юлий Айхенвальд, силуэты русских писателей, выпуск второй. Эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Секция 14-я, Островский. Мир Островского не наш мир, и до известной степени мы, люди другой культуры, посещаем его как чужестранцы. В своих главных очертаниях он лежит перед нами лишь как объект постороннего наблюдения, как сценическое зрелище, далек от его существа обычный строй наших помыслов, воззрений и нравов. Чуждая и непонятная жизнь, которая там происходит в своем внешнем укладе и в своих интимных отношениях, в своей физиологии и психологии может быть любопытной для нас, как все невиданное и неслыханное. Но сама по себе неинтересна та человеческая разновидность, которую облюбовал себе Островский. Он дал некоторое отражение известной среды, определенных кварталов русского города. Но он не поднялся над уровнем специфического быта и человека заслонил для него купец. Это царство хозяев и приказчиков, свах и ворожей. Это область нелепицы и самодурства, пьяного разгула и мелочной расчетливости, эти странные фигуры, исковерканные слова и уродливые мысли. Все это цепка держала автора в своей претупляющей власти. Быт наложил свою печать на бытописателя. Когда Ларисе предлагают богатое покровительство, она пошла восклицает. У меня перед глазами я заблестела золото, засверкали бриллианты. Вот именно это золото своей тяжестью всегда мешало островскому взойти на высоту общего и вечночеловеческого. Все эти богатые и бедные невесты, беспреданницы и бешеные деньги гипнотизировали его самого. Во всей этой удручающей меркантильности виноват не только быт, но и его изобразитель. Пьяными актерами, разноцветными фонариками, музыкой и цыганами увлекаются не только купеческие удальцы, но и сам драматург. Точный он думает, что это предел к утежа и широкой натурой. Он как-то принял своих чиновников, своих бальзаминовых, свое купечество и мищан всерьез. Раб своих героев, член своей среды, островские неосторожно подпал даже ее морали. И, например, в последних словах глумова из комедии «На всякого мудреца довольно простоты» слышится какая-то реабилитация карьеризма, слишком скорая примирение с плутовством. Негадавание – вот чего совершенно нетластровского. Дух какой-то оскорбительно элементарной этики веет от его произведений. Есть нравственная тупость и нет честности. А в лице жадого в этом бездарно безжизненном лице он честность опошлил. Быт освободил его и от психологии. Внутреннюю жизнь ее волнение и катастрофы автор понимает лишь как порождение какой-нибудь резкой внешней среды. Например, для той же Ларисы весь узел драм и заключается в отсутствии приданого, как будто ее нравственный облик изменился бы, если бы у нее были деньги. Любовь и деньги Островский вообще ставит на одну доску. В неумолимое движение судьбы и психического развития он грубо вмешивает материальное. Душа у него не бывает сама себе причиной. Он понимает ее без всякой перспективы, так плоско что этим возмущает читателя. У него выдуманные легкие переходы чувств. У него такая оскорбительная поверхность эмоций, что ему ничего не стоит, например, сердце своей Юлии из последней жертвы в одну минуту перебросить от дульчина к Флору Федуличу. А ведь как страстно, оказалось бы, любила она первого. Он ни разу не коснулся истинных источников трагизма. Он даже не знает, не постигает, где начинается настоящая драма. И это так естественно, потому что свободные души людей он связал патриархальностью бытом, а где внешняя связанность, там нет драматизма. «Не своей волей живу», говорят его персонажи. У него так мало внимания к индивидуальной душе с ее волей и волнениями, что даже его катерина поистине луч света в темном царстве и наряду с любимым торцовым кулигиным Надей Воспитанница. Один из немногих лучей света в его произведениях, даже она гибнет в коллизии не с мужем, а с его матерью, то есть с живою властью денег, с живым воплощением того же быта силы общей, растворяющей в себе единичные сердца. Только Островский мог в любовной трагедии меньше всего остановиться именно на любви, на страсти и сделать центральной и фатальной фигурой свекровь. В пьесе «с сердца не камень» он тоже попытался изобразить любовь, но тоже удалась ему только бытовая рама, а не самая картина. К родкой тенью проходит Вера Филиповна, бледная узница супружеского дома, и в тени остается именно то, что должно бы придавать ее образу наибольший интерес и драматическую значительность, ее любовь к Эрасту. Вся внутренняя жизнь этой женщины растворилась в ее все прощении, в ее боязни греха, в ее бесконечной доброте. Потанули в бесцветной кротости ее существа, вся ее любовь, и вся борьба, и вся драма. Эрасту она подает надежду на будущие встречи только потому что надежду отнимать у человека грех. Видеть его после разоблачения его негодяйство она согласна потому что быть может он нуждается. Прощает она его беспримерное оскорбление только потому что не простить грех. В этой безгрешности святого исчезает женщина, и как снегурочка тает героиня в своем не злобии и духовной тишине. Так островский чужд истинной динамики, и понятно ему только статика, жизнь в ее окоченелости. Но и ее приходится принимать на веру, так как она не показана в своих общечеловеческих основах. Мы должны верить островскому на слово, что есть такие люди, такая жизнь, такие разговоры. Верят же путешественнику, который вернулся из диких неисследованных стран. И однако учитателя скептика является мысль, что все это лишь яркие колоритные анекдоты из купеческого быта, что грубые краски здесь сгущены, комические линии утрированы, психология преувеличена. Трудно, например, признать, что, правдоподобно, это кичливость богатства, присущая персонажам островского, которые будто бы никак не могут привыкнуть к своему достатку, и каждое мгновение чувствуют его. Трудно признать, что Тит-Титоч серьезно опасается, как бы ему не пришлось уплатить за бесчестие триста тысяч проходимцу, которого он ударил. Многое трудно признать. Он хорошо уловил характерный танец жизни, подсмотрел комические позы, внимательно подслушал забавные речи. Но эту забаву сделал однообразный. Он из богатого родника народности почерпнул сочные, свежие, стильные русские слова, и их национальный узор привлекает своеобразной красотою. Но все это значительно выиграло бы, если бы было соединено с разработкой души. Между тему островского слова существуют ради красного словца, и порой оторваны от уст, которые их произносят. Запоминаешь эти смешные фразы, ужимки, словечки, но собственные герои его сливаются в одну безличную массу, и пьеса слишком похожа на пьесу, одна на другую. Когда же он уходил из современности, из среды ему слишком хорошо известный, когда на тяжелых крыльях своих славянофильских воззрений и симпатий он порывался за пределы XIX века, или совсем за пределы реальности, то здесь он впадал или вскучные бездейственные бестоланные хроники, или в снегурочку, где несомненное дуновение в весенней ласковости все же заглушено фольклором, литературой, и далеко не выдержаны сказочная простота и наивность. А в таких банальных пьесах, как комедия, не так живи как хочется, где порочный муж неожиданно и быстро исправляется, и подзвон великопостных колоколовнов всегда сбрасывает с себя путь и соблазна. Там, наоборот, русская слишком выдержана. Герои ни на минуту не забывают, что они русские. Блинный склад и ладричей не производят хорошего впечатления именно потому, что в нем нет главного достоинства белины, наивности. Все эти лебедь белая, красный молодец, дуга описанная, заряд и моя восхожая. Все это звучит искусственно, все это сделано. Вообще народная, самобытная, часто переходит у Астровского в яркий национализм лукутинских табакерок. И все его творчество производит такое впечатление, точно он сочиняет для народного театра или детей, точно он получил какой-то заказ. Он не столько пьес и пишет, сколько репертуар создает. И характерно, что некоторые свои произведения он составлял не один, а вдвоем. Ему, не знавшему вдохновения и творчества, легче было играть в четыре руки. В общем, он глубоко некультурен Астровский. Внешний, элементарный, в наивности своих приемов, на плоскости своих комедий пословец, со своей прописной назидательностью и поразительным непониманием человеческой души. Он не брезгает и пошлостью, охотно капашиться возле нее возле красавцев мужчин, и старый Уланбековой, которая сходится с мальчиком Гришей, и гурмышской из леса, которая сходится с гимназистом, и только спасает лес симпатичный дух актерской боемы, и этот прекрасный несчастливцев, перенесший в жизнь свой театр, свои слезы, свою благородную трагедию. Театр вообще столь близкий и дорогой Астровскому. Кажется, самая излюбленная для его души. Пафос его жизни. Театр много помог и помогает его пьесам, и они вошли в сознание и память русского читателя именно при свете рампы. Астровский без сцены не обойдется. Нужны его комедием, ее третье измерение, ее выразительность. Созданные им фигуры вдохновили лучших представителей русского комического театра, и еще большей яркостью и характерностью загорелись они в артистическом воплощении. Определенному таланту Астровского подсобили таланты чужие. И возникла смешная и остроумная, забавная и веселая. Но этого мало. Ибо все это специфично, и многое из этого уже ушло и уходит из жизни, даже и пресловутое самодурство. А с ним уходит и островский. Он теряет смысл. Конец 14 секции. Юлий Айхинвальд, силуэты русских писателей, выпуск второй. Эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Секция пятнадцатая, Слепцов. Особенность литературной манеры Слепцова заключается в том, что русскую жизнь раздробляет на вереницу коротеньких сцен, воспроизводящих действительность в ее звуках, в ее характерной фонетике. Третий класс железной дороги, в окна, которого глядятся однообразные пейзажи, какой-нибудь шоссе с его пешеходами, случайный ночлег на постоялом дворе. Все это для автора, находящегося в беспрерывном путешествии составляет неиссякаемый резервуар, речей, разговоров и отдельных идеум, которые он в своем этнографическом любопытстве охотно запоминает и записывает. Слепцов как бы удерживает мгновения, заполненные словами, которые он подслушивает и повторяет с необычайной точностью во всех переливых интонаций, во всей сохранности голосов и тембров. Его можно было бы уподобить фонографу, если бы регистрация звуков не соединялась у него с их художественной обработкой. Верный тому, что слышит, он недовольствуется нормальной жизнью русского языка, для него мало обычного употребления гласных, и регент на спевке выводит у него «вьюрую, вьюдюного бога отца». Спевка вообще дает ему, собирателю и ловцу звуков обильный фонетический материал. Здесь раздолье его удивительно тонкому слуху, для которого доступен и чужой шопот. Здесь можно подметить, как виляют голосом точный хвостом, и певчие исполняют указание своего корифея. Тенора, капни и уничтожься, альта, журчий ручейком, дешканта, замирай. Слепцов тщательно копит все эти человеческие мелочи, и благодаря послушному аппарату воспроизведения сберегает для нас отклики мимолетных восклицаний, которые иначе отзвучали бы, не успев прозвучать. Адаренный слухом больше, чем все русские писатели, искусный счетчик звуков, он ничего не пропускает мимо своего чрезмерного внимания. Он не делает различия между главным и второстепенным. Для него важны каждый слог, каждая междуметия, потому что звуки, как бы ничтожны они ни казались, цепляются один за другой, и в своей совокупности создают определенный текучий узор копию жизни, сподлинным верную и от того внутренне значительную. Жизнь звучит, и всякий может в этом звучании различить иное, услышать и понять его по-своему. Для Слепцова жизненный шум – это с внешней стороны сплошной разговор, и вот писатель старается уловить его брызги о сколке людских речей и каждое из лучших его произведений – отрывок. Действительность рисуется ему как беспрестанные встречи собеседников. Она очень редко принимает форму монолога, и даже беседа её совсем непространна и нескладна. Жизненный диалог – это короткие строчки обращений и реплик, вопросов и ответов. Человеческий разговор, подслушанные моменты которого составляют тему слепцовских рассказов, несмотря на свою локоничность, до такой степени содержателен и понятен, что не нуждается ни в каком комментарии. Автору приходится делать очень мало пояснения от себя ремарок и вставок, да и к перу он прибегает только в силу технической необходимости. Будь его воля, он предпочел бы устное изложение, так как именно в живой, непосредственной звучности сказываются для него характер людей, их миросозерцания и жизненные драмы, особенно их финалы, растворяются в словах и в том ладе, на какой их произносят. И в этом отношении слепцов заходит так далеко, что слова у него в конце концов приобретают какую-то самостоятельность, точно они отрешены от своих понятий, от своих психологических спутников и предшественников, во всяком случае от своей эмоциональной окраски. Его как будто не интересует, что все слова только отражения известных состояний и чувств. Может быть именно в связи с этим находится и то, что его герои часто говорят, продолжают говорить и тогда когда сказать уже больше нечего, когда фразы служат лишь повторением и будто топчутся на одном месте, слова у слепцова сами по себе и они бесчувственны. Это потому что он ограничивается ролью бесстрастного подслушивателя жизни. Фонограф равнодушен и этим он оскорбителен, и даже в самой точности его репродукции есть нечто отталкивающее. Нельзя рассказывать всего, что подслушано у жизни. Как будто между мною и миром должна оставаться некая тайна и я не смею передавать всего, что слышал и видел. Слепцов же имеет подобные дерзновения. Бездушно, неумолимо и сухо воспроизводит он жизнь, протоколирует ее, а сам как бы остается ни при чем в стороне и не берет на себя никакой ответственности за сообщаемое. Выходит ли смешно, выходит ли печально, чаще всего то и другое одновременно, все это делается само собой и помимо него. Он ничему не удивляется, ему все равно услышит он пристойная или непристойная. Он не брезглиев, он все повторит и дойдет до самых пределов того, что выносит печатное слово, а иногда переступит и эту грань. Он не любит многоточий, употребляет их в самом крайнем случае и только там, где они прозрачны. Напротив, он охотно раскрывает многоточие самой жизни и она порою как бы скромнее его. В своей холодной, неизменной точности он не признает изобилия штрихов. Законченный рисунок для него гораздо дороже красок и отточенная сжатость составляет его отличительную черту. Одна короткая фраза следует за другой, один факт нанизывается на следующей, большей частью в хронологическом порядке, и кажется, какая бы душевная катастрофа не произошла с героем, слепцов спокойно заставил бы ее в своем повествовании дожидаться все той же временной очереди и не рассказал бы о ней раньше чем о любой детали. Для его эпоса типична такая форма. Приехали в такую-то деревню, ночевать. Остановились у одной бабы, мужик постучал в окно, впустили, хозяева только было собирались ложиться. Баба вошла в избу, а мужик пошел отпрягать лошадь. Сам хозяин еще не ворачался с поля. В избе было душно, мухи жужжали и лезли в лицо. На печи охала старуха, а вся семья была в клетти. Хозяйка вошла в избу и доставая из рокова Блахус просила и так далее. Так изображает он жизнь, говорящую, Россию разговаривающую. Таким же спокойным и чуждым всякого лиризма остается он и тогда, когда рисует фон для нее, когда же выписует природу своей страны. Он и природу протоколирует. Возьмите, например, следующие строки. Роса ветерок подувает, небо с востока покраснело, из побуревших оземей вылетает перепел, а враг, заросший орешником внизу мост, туман поднялся, все чище и чище становится даль, ярче цветы, прозрачнее воздух и встают кругом одно за другим, далекие села, леса и озера. Рязанов глядел, как лошади бегут, как жаворонки сверху падают в зеленую рожь и опять, точно по ступенькам, поднимаются выше и выше. Как стада пасется по Касагору, вон лежит влащине свинья, а на свинье сидит ворона. Лежит влащине свинья. Во враге валяется ободранная собаками дохлая лошадь. Марья Николаевна видит, как секут мужика. Повторяем, он нисколько не брезглиев и никакой сюжет, никакая подробность не смущает его. Он не задумается повести нас в специфическое отделение больницы и покажет, как больные зачумленные палаты занимаются любовными интригами. То, что это производит на нас впечатление годливости и кошмара, его не беспокоит. Многого не нужно ему, чтобы обратить свое писательское внимание. Он везде остановится, послушает, посмотрит, а затем припомнит и расскажет. Он спокоен. Он уверен, что где бы ни копнуть жизнь, она повсюду окажется интересной, и каждая мелочь займет свое место в ее общей характеристике. Оттого, например, в рассказе «Вечер», целая, так сказать, глава или во всяком случае эпизод, сводится не более как к следующему. На заваленке своего дома сидит старый священник в ветхом подряснике, с заплетенной в ленточку косой. На плече у него котенок, в окно смотрит по подья. Вот и все. И он не рисуется, не манерничает, когда столь своеобразно рассказывает, нисколько, его повествование отличается большой и искренностью и простотой. Он только правдив, не хочет сочинять, а если на дороге встретятся ему неинтересные попутчики, то он именно о них и передаст нам, не заменит их в угоду билетристики более занимательными типами. Из этого сочетания звучащих кусков жизни, из этой мозаики деталей, проступает картина, поражающая своей безотрадностью, полная уныния. Человеческий разговор прежде всего смешон. В нем звучит бездонная глупость людей и такое же их бездонное страдание, хотя последняя редко выступает в своем чистом виде, оно сливается скамическим. Несчастный у Слепцова больше смешон, чем несчастен. Автор как будто не уважает своих героев, людей вообще скрытно издевается над ними. Хотя как истинный юморист сам никогда не позволяет себе улыбки и оценки. Есть только одно-два места, где он сам характеризует разговор своих персонажей как бестолковая, как жесточайший вздор. Вообще же он предоставляет судить самому читателю. Он только выводит во всей красоте своих героев, и читатель неудержимо смеется, когда слышит переданные во всех мелочах беседы, железные дороги или мертвого тела. Беспощадный в своем остроумии поразительно меткий изобличитель глупого человеческого разговора Слепцов и комических эффектов тоже достигает лишь тем, что подробно и точно передает, серьезно рассказывает о смешном. Он не возмутим и холоден, он только констатирует звуки и факты. Вот голова на деревенском сходе произносит речь. «И как теперь чезночь-то весь мир, который все православные христиане у престолов Севышнего Творца все равно как верные рабы? Так будем говорить, вот хуч бы ты, похом, Игнать. Как ты щас перед заступницей Царицы Небесной? Так все одно. А как значит мир, то, чтобы все в порядке, не как прочее? А так надо стараться, чтобы как лучше!» Женщина слезливо посматривала на Регента и покусилась было даже упасть ему в ноги, прося не оставить сына, но Регент удержал ее, говоря, что он не бог. Или часу в один отца там дьячок искал впередние свои колоши, но долго не мог их найти. Наконец попал ногой в чей-то валявшийся на полу картуз и ушел домой. Блестящие астроумии, расцвет смешного, не могут все-таки заглушить собой устрадания, и оно в своих отзвуках обильно разлито по страницам слепцова. Жизнь глядит с них горемычная и бессовестная. В этом ее свойстве убеждается автор на каждом этапе своих скитаний, который она предпринимает для того, чтобы набрать побольше живого материала, побольше любопытных наблюдений для слуха и глаз. И характерно для него, что он часто бредет по унылой дороге и ветер дует ему в лицо. Снежные поля тусклосенеют по сторонам, ничего не разберешь точно во сне. И он просит на члега, стучится в избы. Не отворяют, не пускают. Ему пеншему попадаются на пути все-таки и люди, которые не хотят его подвести в своих телегах, даже мужики едущие порожням. Он все наталкивается на человеческое негости приимства и эгоизм. Он на собственном опыте убедился, что нигде так легко не замерзнуть ночью на улице, как в людном селе. Или идет он вдоль рельс новой железной дороги. Издали виднеются только что выстроенные будочки старожей. Подхожу ближе, сторож обзывает меня неприличным словом за то, что сам обознался, приняв меня за начальника и с сердцем уходит в будку. За этой будкой такая же другая и точно такой же сторож за другой третья, а там четвертая и так далее, как две капли воды, и чем дальше иду я, тем больше берет меня раздумье, зачем я иду по дороге? Этот вопрос имеет в устах Слепцова особое символическое значение, и его можно обобщить. Вероятно ему писателю человеческой беспомощности, умственной и нравственной, не раз приходило в голову что нет смысла идти по жизненной дороге. На днею солнце, которое светит только из приличия и ничего не греет. По ее сторонам тусклая бедность, жилища освещенные или затемненные огарками, населенные тупой и страдающей человеческой массой, а если вглядеться в людей, то невольно покажется, что всех их томит страшная, гнетущая, безвыходная скука. Героиня трудного времени хотела было со всеми помириться, вдохнуть в себя освежающие впечатления, только на один день заключить временное перемирие. И вот она пошла с этой целью по деревне, и вот что она увидела. Мария Николаевна подошла к окну, но в избе было темно, и со свету ничего нельзя было разглядеть. Только пахло холодной горью, и слышно было, что где-то там плачет еще ребенок. Мария Николаевна начала всматриваться и понемногу разглядела черные стены, зипун на лавке, пустой горшок и зыбку, висящую середизбы. В зыбке сидел ребенок весь облепленный мухами. Он перестал кричать, и с удивлением смотрел на Марью Николаевну. Мальчик, которого она видела у ворот, дергал зыбку и приговоривал. «Чу! Мамка сквала пледет. Чу! — Это брат твой, что ли, — спросила Мария Николаевна. — Это Васька, — ответил мальчик. Мальчик, сидевший в зыбке, ухватился руками за ее края и покачивался из стороны в сторону, выторщив испуганные глаза на Марью Николаевну, посмотрел, посмотрел, и вдруг закашлял, все заплакал, закричал. — Он у нас хваляет, — заметил мальчик, и опять принялся качать. Рядом с этой избою стояла другая, точно такая же, и дальше все тоже — гнилые серые крыши, черные окна с запахом гарри и ребящим писком, кривые ворота и дырявые покачнувшиеся плетни с висящими на них пасконными рубахами. Вообще в жизни так много всяческой неправды и невзгоды, что именно это обилие разрешается в душе у писателя какую-то усталостью, а владевает им чувство бессилия и беспомощности перед этими неиссякаемыми ключами страдания и злобы, которые бьют на каждом шагу жизненного пути. Как раз это усталая совесть. Это утомленная скорбью душа и породила ту мучительную скуку и то холодное безстрастие, с которым слепцов или его герой Рязанов, так похожий на него, говорят о человеческих драмах. Ведь это непрерожденная тупость сердца у писателя, ведь знает же он со страдания, и это он заметил в питомке и со скрытой лаской описал доброго мужика, который почуял какой-то горе в прохожей бабе, разглядел ее потаенные несчастья. В глубине своей слепцов может быть и похож на этого мужика, но глубины своей он нам не показывает, держит нас от себя в почтительном отдалении и только развертывает перед нами без присказа краешника свою печальную панораму. Вот, например, конец одной биографии, последние слова одной жизни. Умирает в больнице женщина в тефозной горячке, а врач играет в карты усмотрителя и давеча говорил, что попусту его не беспокоить, мрет и без него. И вот две сиделки снимают тюфяк с койки больной, чтобы он даром не пачкался, у них не достает на это сил и они зовут на помощь отставного солдата Петровича. Тот сонный пришел и заворчал. Ну что еще, дуры бабы, чего не могут сделать? А ты вот как по нашему по военному, разберись за тюфяк, а я ее под мышки подхвочу, с Богом, мх! Между тем подошла какая-то больная старуха и охая смотрела на эту возню. Тело ушко ушла, закричала вдруг умирающая, ушла, беги за ней, беги скорее, беги! Нет уж, Голубка, опоздала, смеясь, сказал служитель, не догонишь, клади ее на доски, так, ну вот и чудесное дело, теперь умирай с Богом. И женщина умирает. Или в сценах питомка мать разыскивает свою девочку, затерявшуюся в населении и воспитательного дома, но нигде ее не находит и встречает только насмешки и унижения. Бредет она по деревне, куда отдают питомок. И вот пришла в старую избенку без крыши. Там лежит больная и голодная женщина. А вблизи нее лежит в жару, ее питомится, трехлетняя девочка, обернутая в трепье. Больная чужая мать кличет больной девочке. Паранюшков, встань, йогодка, ты моя! И показывает ее приезжей ищущий. Но нет, это не она, не ее дочь, нет у нее приметы Родинки на правом боку. Приезжая баба постояла на одном месте, Поводила глазами по двору. Потом подошла к двери и сказала «Но, прощай!» И вдруг ударилась об землю и зарыдала. Вдруг ударилась об землю и зарыдала. До сих пор она в своих материнских поисках была спокойна молчалива, и такая несчастная, вовсе казалось, своего несчастья не замечала. Но это не так, это иллюзия. На самом деле, все ее отчаяние, все неутешные горе таилось под слоем скупых слов, и было скрыто с лепцовской манерой рассказа. Теперь же безмолвная скорбь достигла своего предела и прорвалась, и женщина вдруг ударилась об землю. «Дочька ты моя, милая, Детища ты моя, ненаглядная!» Причитала она лежа на пороге. «О, хоть чень уже у меня накипела, На сердце накипела. Со вчерашнего с утра вот этой крошечки ворту не было. «Постой, я тебе хош в водиц принесу», — сказала больная, и пошла за водой. Баба между тем встала, оправилась и повязала платок. «Ну я пойду», — сказала она, хлебнув из ковшика воды. «Куда ж ты? Нет, пойду, не могу я здесь». И пошла опять вдоль села той же дорогой, какой приехала. Так они безропотно идут все той же дорогой, все эти агасферы жизни, ищущие, но не обретающие. И как писатель, утомленный впечатлениями неправды и горя, сделал все холоден и бездушен, так и сами несчастные покорились. Они не жалуются, и, подобно автору, спокойно говорят о своих трагедиях. Наивные в своем терпении, они со страниц Слебцова являют образ какой-то будничности несчастья, застарелой привычки к нему. И мальчик на железной дороге равнодушно повествует всем свою горькую эпопею, как он с фабрики в лес убег, как отец его пымал, и тут же в лесу с начала хворостиной попужал, а после домой привез лошадь от прях и начал вожжами пужать, все пужал, все пужал, мать отняла, он матери другой глаз вышиб. «Ах, ах, ах, соболезнуют мальчику, что же он у вас такой, альгоряч? Нет, цепическим спокойствием, отвечает раскащик. Нет, не горяч, он к упцу должен. Или мать считает в порядке вещей, что Палфи Додч проломил ее ребенку голову, а потом его же обобрал за лечение проломбленной головы. Или мужик, у него робятенки без хлеб сидят, а его не отпускают из волости, не секут. Наконец он догадался, заплатил писарю рубль, и тогда все устроилось, мужика сейчас же высекли, и он так доволен, и все это для него так нормально. Быть может именно потому, что и автор, и его герои не возмущаются своим несчастьем. Печальные картинки ни щиты и ни взгоды, которые рассеяны по книге Слепцова, производят трогательные, исчемящие, но неглубокое, недлительное впечатление. Не такими холодными устами надо рассказывать о человеческом горе для того, чтобы оно оставило свой след в сочувствующем сердце. А Слепцов кажется безжалостным даже и тогда, когда он говорит о чужой жалости. Как бы для того, чтобы еще ярче выдвинуть свое неумолимое и нелирическое отношение к жизни, Слепцов создал фигуру Рязанова, который говорит так мало и коротко, и который если бы писал, писал бы как Слепцов. Керой трудного времени, сухой и жесткий диалектик, грубый и неразборчивый на слова даже в беседах с любимой женщиной, пытающейся уложить все отношения действительности в бесстрастные логические рамки, в нем живет много призрения именно ко всему довольному и успокоенному, к болтливому, в особенности к людям вроде щитинена, к бобрам-строителям, устроителям жизни, своей больше чем чужой. Требуя все или ничего, враг середины, премиренности и перемирия, Рязанов сам, однако, ничего не делает, только охлаждает вспышки чужого энтузиазма и скопил в душе много иронии. Но он должен был на личной судьбе убедиться в том, что нельзя прожить одной иронией, нельзя долго таить в себе сплошную иронию и на других тоже растачать только ее, ее одну. И вдруг Рязанов это знаменательно почувствовал, что жизнь его не полна, потому что в ней нет страсти. Такой отчетливый, резкий, такой сильный в своем ядовитом астроумии, он, в противоположность Базарову предоденцовой, сумел подавить свой порыв перед Марии Николаевной. Но эта победа стоила ему слишком дорого, о своей лаконичности он так-таки и не выдержал. И Рязанов разговаривался, диалогическую форму, излюбленную слепцовым и жизнью, он перед женщиной заменил монологом. Его от Рязанов уезжает, он человек без приюта, без пристанища, ничего назади, ничего впереди. Но из дома Щетинина сам, уезжая с болью в сердце, возжаждающим страсти, он оказал, однако, благотворное влияние на других. Его холодная ирония, его извительная насмешливость не помешали тому, чтобы чуткая женская душа поняла его честную душу, не помешали и тому, чтобы Рязанов убедил старого дьячка отпустить сына в университет. Сон свершится наяву. И Рязанов уезжает, но не один, к его телеге старая дьячиха подводит сына и долго крестит юношу, напудствуя его на новое жизненное поприще. А когда Рязанов, усталый от своего и чужого страдания и юноша полный непочатых сил уехали, тогда стало укладываться в дорогу и Марья Николаевна. Что ждет ее? И вернется ли она слепцовым, Рязановым, вернется ли с холодом в утомленном сердце с усмешкой на замкнутых устах? Можно надеяться, что этого не будет. В лицере Занова ей уже явился жизненный холод. И так как он не отсшатнул ее, не олединил ее горячего и благородного сердца, то в ней никогда уже не погаснет та страсть, которой не доставала слепцову. И это заслуга писателя, что духовную дочь свою он создал непохожий на самого себя. Ее страстностью искупил собственное безстрастие. Он останется в память русских читателей, убийственно остроумной, среди своих глупых и несчастных героев, в нестройном шуме воспроизведенных им разговоров, он останется в памяти как элегантный рассказчик, сумевший грубое содержание облечь в художественную, изящную форму и помощью этого контраста достигший необычайно сильных результатов. Его немилосердная диалектика, видимое отсутствие писательской страсти, не будет нас отталкивать, потому что он закончил свое трудное время картиной великого искания. И этим обнаружил, что в глубине его души, под слоем красивого холода и насмешки, под этой ледяной корою все же таилось живая жизнь. Конец 15 секции. Юлий Айхинвальд, силуэты русских писателей, выпуск второй, секция 16, Козлов. Эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Слепой музыкант русской литературы, Козлов, стал поэтом, когда перед ним, говоря словами Пушкина, в омгле сокрылся мир земной. Прикованный к месту и в вечной тьме, он силой духа подавил в себе отчаяние, и то, что в предыдущие годы таилось у него под слоем житейских забот, поэзия потенциальная, теперь осезательно вспыхнула в его темноте и засветилась, как приветливый, тихий, не очень яркий огонек. Мгновенно твой проснулся гений, на все минувшее воззрел, и в хоре светлых приведений он песни дивные запел. Друг Козлова Жуковский хорошо сказал, что поэзия своим целебным вдохновением заговаривала в нем и душевные скорби и телесные муки. Этот заговор красоты, это лечение поэзией составляет нечто умеляющее в личности нашего бедного слепца. Как новый мильтон диктовал он дочери своей произведения и от окружающих, по слуху учился европейским языкам. Своей прекрасной памятью, жадно вбирая в себя стихи немецких, английских, итальянских поэтов, он ими вдохновлялся, им подражал, и вообще мало самостоятельный как художник подарил русской словесности многоценных переводов. Его приветствуя, все приветствующий Пушкин в том стихотворении которое мы только что цитировали восклицает, чудесным пением своим, он гений усыпил земные муки, тебе он создал новый мир, ты в нем и видишь, и летаешь, и вновь живешь, и обнимаешь разбитой юности кумир. Для Пушкина с его братской натурой всякий поэт, Козлов на король для короля был именно брат, но в данном случае по отношению к Козлову это было особенно верно, потому что и в структуре стиха, и в характере ранних романтических поэм, творец кавказского пленника обнаружил нечто общее с ослепшим певцом. Стихотворение Козлова – это поэзия доброго человека. Мировое солнце добра часто превращается у него в тепло доброты. Он считает, что лучшее создание Бога – муж праведный. У него есть какая-то милая наивность, пленительный романтизм. Прощаешь ему дух некоторой ограниченности, веющей от его задушевных страниц, его элементарный патриотизм, в силу которого он, например, славит Николая первого даже за первые дни царствования, и Россия в его глазах врагу страшна, сама неустрашима. Для него идеал – мудрец с младенческой душою, светлый карамзин, и ничего нет лучше его истории. Так русь святая нам святей, когда карамзина читаем. Смиренный, кроткий, без критики, верноподанный своего Бога и своего царя, благочестивый прихожанин мира, он все принимает, но все согласен, и так обиженный судьбою не обрушивается на нее своплем негодования и дерзновения. Благодарный к прошлому, в своей тьме признательно помне свет, он переживает настроения мирные и безропотные, хотя он и знает роковые, выдающиеся несчастье жизни, безумие, казнь, убийство, но изо всех этих потрясений у него есть выход в религию, к небесам, и человеческие страсти всегда разрешает монастырская келья. Нередко у него выступает образ старого священника, все на свете завершается, ни одна бездно не продолжает зиять пастью ненасытной. Добрый человек, он встретил на своем пути огромное искушение — перестать быть добрым, но преодолел его. Однако бороться с этим соблазном с гордыней несчастья с прелестью справедливого робота ему быть может пришлось, так как тишину его духа, религиозную воспитанность его помыслов, все же прерывают некоторые мотивы вольницы, и он, по крайней мере, интеллектуально понимает байрона и море, зеркало бога и кровь. Он берет у английских поэтов темы героические и восклицает — ах, или быть свободным, или совсем не быть. И во мраке его слепоты еще ярче загорались для него блуждающие огни фантастики и баллад. Но их победило мирное мерцание восковой свечки в руках у богомольца, и господствующей нотой его поэзии является уже упомянутая нами покорность жизни. Он свой крест несет терпеливо и сам указывает, что его утешает в его слепоте. Прежде всего, и больше всего, он — семьянин. Он никогда не стесняется показать себя читателем в кругу жены и детей — моя жена и мать моих детей. Ей посвящает он свою поэму, ей посвятил он свою жизнь. Хотя быстро-быстро пронеслось его золотое счастье, солнце в полдень закатилось — закат, пришедшийся на полдень. И рано божий мир стал уплывать от его глаз, медленно и неуклонно унося от него все свои декорации — и небо, и зеленая луга, и в отьменочной зажженные звезды. Но это исчезновение Козлов умел заменить и эту пустоту заполнить. С необычайной трогательностью говорит он в послании к Жуковскому, что когда уходили от него все зрелище Вселенной, он не взглянул ни на поле, ни на рощи — он забыл проститься с небесами. Он хотел в последний раз насмотреться на жену и детей, запечатлеть в своей душе, а чем незримый образ их. С отчаянием и тоскою он устремлял на них свои тускнеющие взоры — какая трагедия отца, перед которым на веке застелается милый вид его детей. И возникает еще другое тонкое мученье — «детей черты, ты знаешь, время изменяет, с годами новый вид даёт, страшися же, вид всей измениться, и будет образ их не тот, который в сердце сохранится». Если бы даже не стёртыми, не потускневшими сохранились в его памяти лица молюток, то ведь они меняются и от того никогда не будут знакомы слепому отцу. Такие близкие — дети будут вечно далеки от него. И пока еще не совсем его покинуло уходящее зрение, он прижимает их к своей груди и глядит, не наглядится, пьёт их слепнощими глазами, а потом чёрная пелена окутывает всё, и Козлов остается один в безнадёжно тёмной комнате жизни. «О радость, ты не жребий мой, мне нет сердечных упоений, я буду тлеть без услождений. Так догорает одинок, забытый в поле огонёк». Он упал было духом, лишний, погаший, жалкий пепел человеческого костра. Если иногда он испоёт прорадость на своих задумчивых струнах, то это, по его сравнению, похоже на то, как в поле мелькает цветок вместе со скошенной травою. Но сам скошенной жизнью он обращаясь к молодой женщине взывает лишь об одном. «Да надежд, прелестный хрой, вьётся вечно над твоёю светлорусой головой». И внутреннее прозрение осветило его мглу. Он с благодарностью к Богу понял, что я слепший отец имеет великую миссию. Своей слепотою он искупит детей, уплатит их нравственный долг. Своим терпением и мукой своего тернового винца сведёт на их невинные головы благословения небес. Светла будет их дорога, потому что его постигла безвременная тьма. Он надеется, что когда Бог разогнёт книгу прощения, там будет стоять и его имя. Богу, который горит перед ним в тишиночной огнецветными зорями, он молится такую характерной человеческой молитвою, чтобы не судился Бог с человеком, не вступал с ним в неравную тяжбу. Молю, не вниди в суд со мной, ты всемогущ, а я бессильный, ты царь миров, а я убог, бессмертен ты, я прахмагильный, я здесь намик, ты вечный Бог. Человек здесь намик, как он ничтожен, а если ещё человек слепой? Удивительно лишь, томгновенный и незрячий он с себя на Бога, вечного и всевидящего Бога, слагает заботу о жене и детях, я о самом себе. Но есть для слепца и другие отрады, и первое – сновидение. Никто не слеп ночью, в сонных грёзах видит козлов, пленительный обман сновидений опять ему кажет, мир приветный, разнообразный, разноцветный. Утеренная разноцветность природы восстановляется во сне, тогда воскресают и солнце, и радуга, и пламенно-спокойный вечер на берегу московой реки, зрячей во сне и тёмной в бдении так мечтся козлов между образами и чёрной пустотой. Новая радость – поэзия, чужая и своя. Смежились глаза, но тем тоньше и внимательнее раскрывается слух для дивного звона поэтических арф, для этого вечернего звона, который наводит много дум. Если все почерпают в искусстве силу и ободрения, животворительные утеки и сладкое самозабвение, то слепому певцу оно заменяет самые глаза и возвращает ему ту природу непосредственное общение с которой он потерял. Для него поэзия – воспоминание – луч из мира когда-то зримого победа над слепотой. Внутренние струны в нём не порвались, они органически связаны с его жизнью и могут умолкнуть лишь вместе с нею. Хоть светлый призрак жизни юной печаль и годы унесли, но сердце, но мечты, но струны они во мне, со мной, мои. Итак, к счастью, оказался напрасным страх Козлова остыть душою. Он не обеднел, когда утратил ощущение. Он весь ушел в любовь и дружбу. Он не остылаю душою. Везде любит прекрасное, а некогда виданные звезды оставили ему глубокую веру, что есть небо с вечными звездами, а над звездами их творец. И в конце концов даже мила ему стала его слепая доля, и забывал он свою слепоту в беседе с мудрыми, среди божественных песнопений возвышенных певцов, и в кругу семьи моей жены, моих детей, душа умеет дознаваться, и мне не надобно, очей, чтоб ими сердцем любоваться. Вообще молодая мать с ребенком и диле семейственности, библия покойного отца, жнец с подругою молодой, младенец с алыми щеками в венке из Васильков. Все это интимное, сантиментальное, у него не приторно. Ему все это к лицу. Он любит постараль, все тихое, все кроткое, и так описывает он утро. Восток аллея пламенеет, и день заботливый светлеет. Проснулись пташки, в тихий бор уж дровосек несет топор. Колосье в поле под серпами ложатся желтыми рядами. За утрен сельских дальний звон порощи ветром разнесен. Скрепит под сеном воз тяжелый, и заиграл рожок веселый. Но он знает, что этот самый день такой прекрасный и начинающийся так приветливо, лелея и вишню и незаметный ландыш не в силах, а свежить своей красою сердца полного тоскою. Неизменны небеса, нетленна природа, страсти же оставляют после себя неизгладимые следы, и волнения сердца проходят лишь тогда, когда исчезает самоево сердце. И вот все эти тоскующие сердца, и Наталью долгорукую, и черница, и безумную, эти жертвы любви он изображает с необыкновенной участливостью, и на фоне его общей меланхолии они рисуются в очертаниях мягких и привлекательных. Это потому, что козлов осеняет их своим лиризмом. Он не может оставаться на высоте эпической объективности, он вмешивается, он плачет. Характерно самое «ах, так часто я у него». И рассказав о Наталье долгорукой, он потом лирически заключает свою грустную повесть. Я вспомнил ночь, когда, томимый, тоской, ничем неотразимый, в печерской лавре я сидел, над той спокойной умогилой, надеждом страшной, сердцу милой, в которой прах священный тлел. Она душе была порукой неверной радости земной, и тень Натальи долгорукой в отьме носилась надо мной. К этой сочувственности, к миру семейной тишины и веры и грусти, к его романсам сладким и нежным, к этой песне о девочке, которая права, считая, что их детей не пять, а семь. Детя не понимает, не принимает смерти. Ко всей этой мелодии Смиренный Харф присоединяется, как мы уже сказали, и другая стихия его духа, влечения на чужбину, в грезы, вдаль воображения. Он восторжен напоет Италию, торкватову землю, мечту его незрячих глаз. «Ты не была, не будешь мною зрима, но как ты мною прекрасная любима? Скажи земле, певца Иерусалима, как мною была прекрасная любима?» Он грезил о Венеции, где пел Байрон, и так своеобразно из тихих уст козлова слышать, что там, в Венеции, между гробами тень грозная свободы дней был их, и там в тишине как будто слышны стоны пленительной невинной дездемоны. Его любимой дездемоны, чью песню про Иву, зеленую Иву он так чудесно повторил внутренне созвучными русскими звуками, и к чьей тени он обратился с такой улаской и любовью. Дездемона, дездемона, далека тревог земных, к нам из тучи с небосколона, ты дорожишь звездой любви, и мольбе твоей истону африканец не внимал в страсть и буйной дездемону он для сердца сберегал, и любовник безнадежный, звездный мир, страша собой, все кометаю метежной он стремится за тобой. Он переводит и создает баллады о безумной отваге, о разбойнике, и в стихах полных звучностей и силы вслед за Вальтерс Коттом поет молодого Беверлея, похитителя невест, и так музыкальный задор накончает свою повесть о нем. В погоню гналися, порвам, похолмам, и мюзгрев, и форстер, и фенвик, и грамм, скакали и скали вблизи и вдали, пропадшие невесты нигде не нашли, в любви всех вернее, а в битвах смелей, таков был отважный молодой Беверлей. Но замечательно, что и в балладах, красивых и колоритных, у него чаще всего фигурируют женихи и невесты, он и в фантастику вносит семейственность, и когда в отьме, вдоль озера сверкает летучий синий огонек, то эта мертвая невеста ищет своего жениха, и ночью все межволн мелькает из тростника ее челнок, белеет призрак и сверкает летучий синий огонек. У него есть и сила, и художественные образы, и яркие сцены, по стрижении долго рукой, например, и своя мелодия, в плаче Ярославны, или в этом романсе, который, кажется, всегда был старинным, не только теперь, старинным родился. Есть тихая роща у быстрых ключей, и днем там и ночью поет соловей, там светлые воды приветно текут, там алые розы, красуясь цветут, той рощи зеленой мне век не забыть, места наслаждения как вас не любить, но с летом уж скоро и радость пройдет, и душу невольно раздумье берет. Ах, вроще зеленый, у быстрых ключей, все так ли, как прежде поет соловей, и алые розы, осенний порой, цветут ли все так же над светлой струей. Часты у него мотивы похорон, и так прекрасен этот погребальный марш на погребение сира Джона Мура, редкое сочетание торжественного и трогательного. В общем, и темному козлову было еще слишком светло, не раз видно из его стихов, как он хотел бы погасить свой возможный внутренний пожар. Певец вечернего звона, он остается в нашей литературе именно в лучах заходящего солнца и своей меланхолии, в этом отблеске прощальной зари. Милый облик родной словесности, которую он породнил с литературой Запада, он всегда скромною вечерней звездочкой будет гореть на горизонте нашего искусства. Слепой капзарь, свой талант, купивший ценою своих глаз. Конец 16-й секции.