 Иван Гончаров — обыкновенная история, часть вторая — глава первая. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. Прошло сгод после описанных в последней главе первой части сцен и происшествий. Александр мало-помалу перешел от мрачного отчаяния к холодному унынию. Он уже не гремел проклятиями, с прессовокуплением скрежет зубов против графа и наденьки, а клеймил их глубоким призрением. Лизавета Александровна утешала его со всей нежностью друга и сестры. Он поддавался охотно этой милой опеки. Все такие натуры, как оба была его, любят отдавать свою волю в распоряжении другого — для них нянька необходимость. Наконец, страсть выдохлась в нем. Истинная печаль прошла, но ему жаль было расстаться с нее. Он насильственно продолжил ее или, лучше сказать, создал себе искусственную грусть, играл, красовался ею и утопал в ней. Ему как-то нравилось играть роль страдальца. Он был тих, важен, туманен, как человек, выдержавший по его словам удар судьбы, говорил о высоких страданиях, о святых, возвышенных чувствах, смятых и втоптанных в грязь. И кем прибавлял он девчонкой, какеткой и призренным развратником, мишурным львом? Неужели судьба послала меня в мир для того, чтобы все, что было во мне высокого, принести в жертву ничтожеству? Ни мужчина-мужчине, ни женщина-женщине не простили бы этого притворства и сейчас свели бы друг друга с ходулей. Но чего не прощают молодые люди разных полов друг другу? Лизабета Александровна слушалась не сходительно его и ремиады и утешала, как могла. Ей это было вовсе непротивно, может быть и потому, что в племяннике она все-таки находила сочувствие собственному сердцу, слышала в его жалобах на любовь, голос, нечуждых и ей страданий. Она жадно прислушивалась к стонам его сердца и отвечала на них неприметными вздохами и никем невидимыми слезами. Она, даже инопритворные и притерные излияния тоски племянника находила утешительные слова в таком же тоне и духе, но Александр и слушать не хотел. «О, не говорите мне, мотант», возражал он, «я не хочу позорить святого имени любви, называя так наше отношение с этой». Тут он делал призрительную гримасу и готов был, как Петр Иванович спросить, как ее. Впрочем, прибавлял он еще с большим призрением. Ей простительно. Я слишком был выше и ее, и графа, и всей этой жалкой и мелкой сферы, не мудрено, что я остался неразгаданным ей. И после этих слов он еще долго сохранял призрительную мину. «Дядюшка утвердит, что я должен быть благодарен Наденьке», продолжал он. «За что? Чем ознаменовано эта любовь? Все пошлости, все общее места. Было ли какое-нибудь явление, которое бы выходило из обыкновенного круга ежедневных дрязгов? Видно ли было в этой любви сколько-нибудь героизма и самоотвержения? Нет. Она все почти делала сведомо матери. Отступила ли для меня хоть раз от условий света, от долга? Никогда. И это любовь. Девушка и не умела влить поэзии в это чувство. Какой же любви потребовали бывают женщины? — спросила Лизавета Александровна. — Какой? — отвечал Александр. Я бы потребовал от нее первенство в ее сердце. Любимая женщина не должна замечать, видеть других мужчин, кроме меня. Все они должны казаться ей невыносимы. Я один выше, прекраснее. Тут он выпрямился. Лучше, благороднее всех. Каждый миг, прожитый не со мной, для нее потерянный миг. В моих глазах, в моих разговорах должна она почерпать блаженство и не знать другого. Лизавета Александровна старалась скрыть улыбку. Александр не замечал. Для меня продолжал он с блистающими глазами. Она должна жертвовать всем. Призренными выгодами, расчетами, свергнуть себя деспотической игом матери, мужа, бежать, если нужно, на край света, сносить энергические все лишения, наконец, призреть самую смерть. — Вот любовь. — А вы чем бы вознаградили за эту любовь? — спросила тетка. — Я? — Хо! — начал Александр, возводя взоры к небу. — Я бы посвятил всю жизнь ей. Я бы лежал у ног ее. Смотреть ей в глаза было бы высшим счастьем. Каждое слово ее было бы мне с законом. Я бы пел ее красоту, нашу любовь, природу. С ней обрели бустамои, язык петрарки и любви. — Но разве я не доказал Наденьке, как я могу любить? Так вы совсем не верите в чувство, когда оно не выказывается так, как вы хотите? — Сильное чувство прячется. — Не хотите ли вы уверить меня, Матант, что такое чувство как дядюшкина, например, прячется? — Лизавета Александровна вдруг покраснела. Она не могла внутренно не согласиться с племянником, что чувство без всякого проявления как-то подозрительно, что может быть его и нет, что если бы было, оно бы прорвалось наружу, что кроме самой любви обстановка ее заключает в себе неизъяснимую прелесть. Тут она мысленно пробежала весь период своей замужней жизни и глубоко задумалась. Нескромный намек племянника пошевелил в ее сердце тайну, которую она прятала так глубоко и навел ее на вопрос, счастлива ли она? Жаловаться она не имела права. Все наружные условия счастья, за которым гоняется толпа, исполнялись над нею как по заданной программе. Довольство, даже роскошь в настоящем, обеспеченность в будущем, все избавляло ее от мелких, горьких забот, которые сосут сердце и сушат грудь множество бедняков. Муж ее неутомимо трудился и все еще трудится. Но что было главную целью его трудов? Трудился ли он для общей человеческой цели, исполняя заданной ему судьбою урок или только для мелочных причин, чтобы приобресть между людьми чиновное и денежное значение, для того ли наконец, чтобы его не гнули в дугу нужда обстоятельства? Бог его знает. О высоких целях он разговаривать не любил, называя это бредом, а говорил сухо и просто, что надо дело делать. Лизавета Александровна вынесла только то грустное заключение, что ни она и не любовь к ней были единственную целью его рвения и усилий. Он трудился и до же нитьбы, еще не зная своей жены. А любви он ей никогда не говорил и у ней не спрашивал. На ее вопросы об этом отделывался шуткой, астротой или дремотой. Вскоре после знакомства с ней он заговорил о свадьбе, как будто давай знать, что любовь тут сама собой разумеется и что о ней толковать много нечего. Он был враг всяких эффектов, это бы хорошо, но он не любил и искренних проявлений сердца, не верил этой потребности и в других. Между тем он одним взглядом, одним словом, мог бы создать в ней глубокую страсть к себе, но он молчит, он не хочет. Это даже не льстит его самолюбие. Она пробовала возбудить в нем ревность, думая, когда любовь непременно выскажется. Ничего не бывало. Чуть он заметит, что она отличает в обществе какого-нибудь молодого человека, он спешит пригласить его к себе, обласкает, сам не нахвалится его достоинствами и не боится оставлять его наедине с женой. Лизавета Александровна иногда обманывала себя, мечтая, что может быть Петр Иванович действует стратегически, что не в том ли состоит его таинственная метода, чтобы, поддерживая в ней всегда сомнения, тем поддерживать и самую любовь. Но при первом отзыве мужа о любви она тача же разочаровывалась. Если бы он еще был групп, неотесан, бездушен, тяжелоумен, один из тех мужей, которым имя, легион, которых так безгрешно, так нужно, так отрадно обманывать для их и своего счастья, которые кажется для того и созданы, чтобы женщина искала вокруг себя и любила диаметрально противоположное им, тогда другое дело она может быть поступила бы, как поступает большая часть жен в таком случае. Но Петр Иванович был человек с умом и так там не часто встречающимся. Он был тонок, проницателен, ловок, он понимал все тревоги сердца, все душевные бурьи, но понимал и только. Весь кодекс сердечных дел был у него в голове, но не в сердце. В его суждениях об этом видно было, что он говорит как бы слышанное и затверженное, но отнюдь непрочувствованное. Он рассуждал о страстях верно, но не признавал над собой их власти, даже смеялся над ними, считая их ошибками, уродливыми отступлениями от действительности, чем-то вроде болезней, для которых со временем явится своя медицина. Лизавета Александровна чувствовала его умственное превосходство над всем окружающим и терзалось этим. Если бы он не был так умен, думала она, я была бы спасена. Он поклоняется положительным целям, это ясно, и требует чтобы и жена жила немечтательную жизнью. Ну боже мой, думала Лизавета Александровна, уже ли он женился только для того, чтобы иметь хозяйку, чтобы придать в своей холостой квартире полноту и достоинство семейного дома, чтобы иметь больше веса в обществе. Хозяйка, жена в самом прозаическом смысле этих слов. Да разве он не постигает со всем своим умом, что и в положительных целях женщины присутствует непременно любовь? Семейные обязанности, вот ее заботы, но разве можно исполнять их без любви? Няньки, кормилицы, и те творят себе кумира из ребенка, за которым ходят. А жена, а мать? Пусть я купила бы себе чувства муками, пусть бы перенесла все страдания, какие неразлучны с страстью, но лишь бы жить полную жизнью, лишь бы чувствовать свое существование, а не прозебать. Она взглянула на роскошную мебель и на все игрушки и дорогие безделки своего будуара, и весь этот комфорт, которым у других заботливой рука любящего человека окружает любимую женщину, показался ей холодную насмешкой над истинным счастьем. Она была свидетельницей двух страшных крайностей в племяннике и муже. Один восторжен до сумасбросства, другой леден до ожесточения. Как мало понимают оба они, да и большая часть мужчин истинное чувство. И как я понимаю его, думала она, а что пользы, зачем? О, если б она закрыла глаза и пробыла так несколько минут, потом открыла их, оглянулась вокруг, тяжело вздохнула и тотчас приняла обыкновенный покойный вид. Бедняшка, никто не знал об этом, никто не видел этого. Ей бы вменили в преступление эти невидимые неосезаемые безыменные страдания, без ран, без крови, прикрытые нелохмотями, а бархатам. Но она с героическим самодвержением таила свою грусть, да еще находила довольно сил, чтобы утешать других. Скоро Александр перестал говорить и о высоких страданиях, и о непонятой и неоцененной любви, он перешел к более общей теме, он жаловался на скуку жизни, пустоту души, на томительную тоску. Я пережил свои страдания, я разлюбил свои мечты, твердил он беспрестанно, и теперь меня преследует черный демон, он мотант всюду со мной, и ночью, и за дружеской беседой, за чашей пиршества, и в минуту глубокой думы. Так прошло несколько недель, кажется вот еще бы недели две, так чудак и успокоился бы совсем, и может быть сделался бы совсем порядочным, то есть простым и обыкновенным человеком, как все, так нет, особенность его странной натуры находила везде случай проявиться. Однажды он пришел к тетке в припадке какого-то злобного расположения духа на весь род людской, что слово то колкость, что суждение то эпиграмма, направленное и на тех кого бы нужно уважать. Пощады не было никому, досталась Ей и Петру Ивановичу. Лизавета Александровна стала допытываться причиной. «Вы хотите знать?» Начал он тихо, торжественно «Что меня теперь волнует? Бесит!» «Слушайте же, вы знаете, я имел друга, которого не видал несколько лет, но для которого у меня всегда оставался уголок в сердце. Дядюшка в начале моего приезда сюда принудил меня написать к нему странное письмо, в котором заключались его любимые правила и образ мыслей, но я то изорвал и послал другое, стало бы меняться моему приятелю было не отчего, после этого письма наша переписка прекратилась и я потерял своего приятеля из виду. Что же случилось? Дня три назад иду по Невскому проспекту и вдруг вижу его. Я столбенел, по мне пробежали искры, в глазах явились слезы, я протяну ему руки и не мог от радости сказать ни слова, дух захватила. Он взял одну руку и пожал «Здравствуй, Адуев!» сказал он таким голосом, как будто мы вчера только с ним расстались. «Давно ли ты здесь?» Удивился, что мы до сих пор не встретились. Слегка спросил, что я делаю, где служу, долгом щел уведомить, что он имеет прекрасное место, доволены службой и начальниками, и товарищами, и всеми людьми, и своей судьбой. Потом сказал, что ему некогда, что он торопится на званный обед. «Слышите, мотант, при свидании после долгой разлуки с другом он не мог отложить обеда, но может быть его стали бы ждать?» Заметила тетка. «Приличие не позволили, приличие и дружба. И вы, мотант, да это еще что я вам скажу лучше? Он сунул мне в руку адрес, сказал, что вечером на другой день ожидает меня к себе и исчез. Долго я смотрел ему вслед и все не мог прийти в себя. Это товарищ детство, это друг юности, хорош!» Но потом подумал, что может быть он все отложил до вечера и тогда посвятит время искренне из-за душевной беседи. «Так и быть, думаю, пойду, являюсь. У него было человек десять приятелей. Он протянул мне руку ласковее, нежели накануне это правда, но зато, не говоря ни слова, тот, чьи же предложил сесть за карты. Я сказал, что не играю и уселся один на диване, полагаю, что он бросит карты и придет ко мне. «Не играешь?» сказал он с удивлением. «Что же делаешь? Хорош вопрос. Вот я жду час, два. Он не подходит ко мне, я выхожу из терпения. Он предлагал мне ту сигару, ту трубку, жалил, что я не играю, что мне скучно, старался занять меня чем, как вы думаете. Беспристанно обращался ко мне и рассказывал всякий свой удачный и неудачный выход. Я наконец не вытерпел, подошел к нему и спросил, намерен ли он уделить мне сколько-нибудь времени в этот вечер. А сердце у меня так и кипело, голос дрожал. Это его, кажется, удивило. Он посмотрел на меня странно. «Хорошо,» говорит, «вот дай закончить пульку. Как только он сказал мне это, я схватил шляпу и хотел уйти, но он заметил и остановил меня. Пулька кончается, сказал он, «Сейчас будем ужинать». Наконец, кончили. Он сел под для меня и зевнул, тема началась наша дружеская беседа. «Ты мне что-то хотел сказать?» спросил он. Это было сказано таким монотонным и бесчувственным голосом, что я, ничего не говоря, только посмотрел на него с грустной улыбкой. Тут он вдруг будто ожил и засыпал меня вопросами. «Что с тобой? Да не нуждаешься ли в чем? Да не могу ли я быть тебе полезным по службе и тому подобное?» Я покачал головой и сказал ему, что я хотел говорить с ним не о службе, не о материальных выгодах, а о том, что ближе к сердцу, о золотых днях детства, об играх, об проказах. Он, представьте, даже не дал мне договорить. Ты все еще говорит такой же мечтатель, потом вдруг переменил разговор, как будто считая его пустиками и начал серьезно расспрашивать меня о моих делах, о надеждах на будущее, о карьере, как дядюшка. Я удивился, не верил, чтоб в человеке могло до такой степени огрубить сердце. Я хотел испытать их в последний раз, привязался к вопросу его о моих делах и начал рассказывать о том, как поступили со мной. «Ты выслушай, что сделали со мной Люти,» начал было я. «А что?» Вдруг перебил он с испугом, верно обокрали. «Он думал, что я говорю про Лакеев, другого горя он не знает, как дядюшка, до чего может окаменеть человек? Да, сказал я, Люди обокрали мою душу, тут я заговорила моей любви, о мучениях, о душевной пустоте. Я начал было увлекаться и думал, что повесть моих страданий растопит ледяную кору, что еще в глазах его не высохли слезы, как вдруг он разразился хохотом. Смотрю в руках у него платок, он во время моего рассказа все крепился, наконец не выдержал, я в ужасе остановился. «Полно, полно,» сказал он, «лучше выпейка водки достанем ужинать. Человек, водки, пойдем, пойдем, ха-ха-ха, есть славный рост, ха-ха-ха, рост бив. Он взял меня под руку, но я вырвался и бежал от этого чудовище. Вот каковы люди, мотант», заключил Александр, потом махнул рукой и ушел. Лезовить Александр мне стало жаль Александра. Жаль его пылкого, но ложно направленного сердца. Она увидела, что при другом воспитании и правильном взгляде на жизнь он был бы счастлив сам и мог бы осчастливить кого-нибудь еще, а теперь он жертва собственной слепоты и самых мучительных заблуждений сердца. Он сам делает из жизни пытку, как указать настоящий путь его сердцу, где этот спасительный компас? Она чувствовала, что только нежная, дружеская рука могла ухаживать за этим цветком. Ей удалось уже раз укратить беспокойные порывы в сердце племянника, но то было в деле любви. Там она знала, как обойтись с оскорбленным сердцем. Она, как искусная дипломатка, первая осыпала у коризнами Наденьку, выставила ее поступок в самом черном виде, опошила ее в глазах Александра и успела доказать ему, что она недостойна его любви. Этим она вырвала из сердца Александра мучительную боль, заменив ее покойным, хотя не совсем справедливым чувством, призрением. Петр Иванович напротив старался оправдать Наденьку, и этим не только не успокоил, но еще расстроил его муку, заставил думать, что ему предпочтен достойнейший. Но в дружбе другое дело. Лизавета Александровна видела, что друг Александра был виноват в его глазах и прав в глазах толпы. Прошу растолковать это Александру. Она не решилась на этот подвиг сама и прибегла к мужу, полагая, не без основания, что у него за доводами против дружбы дело не станет. «Петр Иванович», сказала она однажды ему, ласково, «я к тебе с просьбой». «Что такое? Угадай». «Говори, ты знаешь на твои просьбы отказа нет, верно о Петерговской даче, ведь теперь еще рано». «Нет», сказала Лизавета Александровна. «Что же, ты говорила, что боишься наших лошадей, хотела посмирнее? Нет. Ну, оно вымебили? Она покачала головой. Воля твоя, не знаю», сказал Петр Иванович. «Вот, возьми лучше ломбарный билет и распорядись, как тебе нужно. Это вчерашний выигрыш. Он достал, было бумажник». «Нет, не беспокойся, спрячь деньги назад», сказал Лизавета Александровна. «Это дело не будет стоить тебе ни копейки, не брать денег, когда дают». Сказал Петр Иванович, прячь бумажник. «Это не постижимо». «Что же нужно? Нужно только немного доброй воли. Сколько хочешь?» «Вот видишь, третего дня был у меня Александр». «Ох, чувствую недоброе», перебил Петр Иванович. «Ну? Он такой мрачный», продолжал Лизавета Александровна. «Я боюсь, чтобы все это не довело его до чего-нибудь». «Да что с ним еще? Опять изменили в любви, что ли?» «Нет, в дружбе». «В дружбе? Час от часу не легче. Как же в дружбе? Это любопытно, расскажи, пожалуйста». «А вот как?» Тут Лизавета Александровна рассказала ему все, что слышала от племянника. «Петр Иванович сильно пожал плечами». «Что же ты хочешь, чтобы я тут сделал?» «Видишь, какой он? А ты обнаружь ему участие, спроси, в каком положении его сердце». «Нет, это уж ты спроси». «Поговори с ним, как это, понижнее, а не так, как ты всегда говоришь. Не смейся над чувством». «Не прикажешь ли заплакать?» «Не мешало бы». «А что? Пользуй ему от этого». «Много и ни одному ему», заметила вполголоса Лизавета Александровна. «Что?», спросил Петр Иванович, она молчала. «Ох уж мне этот Александр, он у меня вот где сидит», сказал Петр Иванович, показывая на шею. «Чем же он так обременил тебя?» «Как чем? Шесть лет вожусь с ним, то он расплачется, надо утешать, то поди, переписывайся с матерью. В самом деле, бедный, как это достает тебя? Какой страшный труд получить раз в месяц письмо от старушки и не читая бросить под стол или поговорить с плебянником? Как же? Ведь это отвлекает от виста. Мужчины, мужчины, если есть хороший обед, лафит за золотой печатью до карты и все тут, ни до кого и дело нет. А если к этому еще случай поважничать и поумничать, как и счастливы, как для вас по-какетничать», заметил Петр Иванович, «сякому свое, мое милое, чего же еще? Чего? А сердце? Об этом никогда и речи нет. Вот еще. Мы очень умны, как нам заниматься такими мелочами? Мы ворочи им с судьбами людей, смотрят, что у человека в кармане, да в петлице фрака, а да, остальное и дело нет, хотят, чтобы и все были такие. Нашелся между ними один чувствительный, способный любить и заставить любить себя, славно он заставил любить себя эту, как ее верочку, что ли», заметил Петр Иванович, «нашел кого поставить с ним наравне. Это насмешка судьбы. Она всегда будто нарочно сведет нежного, чувствительного человека с холодным созданием, бедный Александр. У него ум не идет наравне с сердцем, вот он и виноват в глазах тех, у кого ум забежал слишком вперед, что хочет взять везде только рассудком. Согласись, однако, что это главное, иначе не соглашусь, ни за что не соглашусь, это главное там на заводе может быть. А вы забываете, что у человека есть еще чувство? «Пять», — сказал Адуев, «я еще это в азбуке затвердил, и досадно и грустно», — прошептал Олизавета Александровна. «Ну, ну, не сердись, я сделаю все, что прикажешь, только научи, как», — сказал Петр Иванович, «а ты дай ему легкий урок, — нагоняй, — изволь, это мое дело, вот уши нагоняй, ты объясни ему поласкове, чего можно требовать и ожидать от нынешних друзей, скажи, что друг так не виноват, как он думает, — да мне ли учить тебя, ты такой умный, так хорошо хитришь», прибавил Олизавета Александровна, — Петр Иванович при последнем слове немного нахмурился, — мало ли тому у вас было искренних излияний, — сказал он Сердита, — шептались, шептались и все еще не перешептали, всего о дружбе до любви, теперь меня путают. — Зато это в последний раз, — сказал Олизавета Александровна, — я надеюсь, что после этого он утешится. Петр Иванович недоверчиво покачал головой. — Есть ли у него деньги? — спросил он. — Может быть, нет, он и того, — только деньги на уме, он готов был бы отдать все деньги за одно приветливое слово друга, — чего доброго от него станется. — Раз он и так дал там у себя в департаменте чиновнику денег за искреннее излияние, — вот кто-то позвонил не он ли, — что надо сделать, повтори, дать ему нагоняй, — еще что, денег, — какой нагоняй, — ты пожалуй хуже наделаешь, а дружбе я просила тебя поговорить, а сердце, да поласкивая, повнимательнее, — Александр молча поклонился, молча и много ел за обедом, — а в антрактах катал шарики из хлеба и смотрел на бутылки и графины из подлобья, — после обеда он взялся и было за шляпу. — Куда же ты, — спросил Петр Иванович, — посиди с нами. — Александр молча повиновался. — Петр Иванович думал, как бы приступить к делу понежнее и половчея, и вдруг спросил с корговоркою. — Я слышал, Александр, что друг твой поступил с тобой как-то коварно. При этих неожиданных словах Александр встряхнул головой, как будто его ранили и устремил полный упреков взгляд на тетку. Она тоже не ожидала такого крутого приступа к делу, и сначала опустила голову на работу, потом также с упреком поглядела на мужа, но он был под двойной эгидую пищеварения и дремоты, и оттого не почувствовала рикошета этих взглядов. Александр отвечал на его вопрос чуть слышным с дохом. — В самом деле. — Продолжал Петр Иванович, какое коварство, что за друг? Не видался лет пять и охладел до того, что при встрече не задушил друга в объятиях, а позвал его к себе вечером, хотел усадить за карты и накормить, а потом, коварный человек, заметил на лице друга кислую мину и давай расспрашивать о его делах об обстоятельствах, о нуждах, какое гнусное любопытство. Да еще, о вверх коварство, а смелился предлагать свои услуги, помощь, может быть деньги и никаких искренних излияний. Ужасно, ужасно. — Покажи, пожалуйста, мне это чудовище, приведи в пятницу обедать. — А по чем он играет? — Не знаю, — сказал Александр Сердита. — Смейтесь, дядюшка, вы правы, я виноват один. Поверить людям, искать симпатии, в ком рассыпать бисер перед кем? Кругом низость, слободушия, мелочность, а я еще сохранил юношескую веру в добро, в доблесть, в постоянство. — Петр Иванович начал что-то часто и мерно кивать головой. — Петр Иванович, — сказал Олизавета Александровна Шопотом, дернув его зеркав. — Ты спишь? — Вот сплю, — сказал, проснувшись Петр Иванович. — Я все слышу, — доблесть, в постоянство. — Где же сплю? — Не мешайте, дядюшки-матант, — заметил Александр. — Он не уснет, у него расстроится пищеварение, и Бог знает, что из этого будет. — Человек, конечно, властелин земли, но он также и раб своего желудка. При этом он хотел, кажется, горько улыбнуться, но улыбнулся как-то кисло. — Скажи же мне, — чего ты хотел от своего друга? — Жертва, что ли, какой-нибудь, — чтобы он на стену полез или кинулся из окошка. — Как ты понимаешь дружбу, что она такое? — спросил Петр Иванович. — Теперь уж жертва не потребую, не беспокойтесь. Я, благодаря людям, не зашел до жалкого понятия и о дружбе, как о любви. — Вот я всегда носил с собой эти строки, которые казались мне вернейшим определением этих двух чувств. Как я их понимал и как они должны быть, а теперь вижу, что это ложь, клевета на людей или жалкое незнание их сердца. — Люди не способны к таким чувствам. — Прочь, это коварные слова. Он достал из кармана бумажник, а из бумажника две осьмушки из писанной бумаги. — Что это такое? — спросил дядя. — Покажи, не стоит, — сказал Александр и хотел рывать бумаги. — Прочтите, прочтите, — стала просить Лизавета Александровна. — Вот, как два новейшие французские романиста, определяют истинную дружбу и любовь. И я согласился с ними, думал, что встречу в жизни такие существа, и найду в них, да что? Он призрительно махнул рукой и начал читать. Любить не тою фальшивую, робкую дружбу, которая живет в наших раззолоченных палатах, которая не устоит перед горстью золота, которая боится двусмысленного слова, но той умогучию дружбую, которая отдает кровь за кровь, которая докажет себя в битве и кровопролитии при громе пушек, под ревом бурь, когда друзья лобзаются прокопченными порохом устами, обнимаются окровавленными объятиями. И если пилад ранен насмерть, Орест, энергически прощаясь с ним верным ударом кинжала, прекращает его мучение, страшно клянется отмстить и сдерживает клятву, потом отирает слезу и успокаивается. Петр Иванович засмеялся своим мерным, тихим смехом. — Над кем вы, дядюшка, смеетесь? — спросил Александр. — Над автором, если он говорит это не шутя и от себя, а потом над тобой, если ты действительно так понимал дружбу. — Уже ли это только смешно? — спросил Олизавета Александровна. — Только. — Виноват, смешно и жалко. — Впрочем, и Александр согласен с этим и позволил смеяться. Он сам сейчас сознался, что такая дружба — ложь и клевета на людей — это уж важный шаг вперед. — Ложь, потому что люди не способны возвышаться до того понятия о дружбе, какая должна быть, если люди не способны, так и не должна быть, — сказал Петр Иванович. — Но бывали же примеры — это исключения, а исключения почти всегда нехороши, а кровавленные объятия, страшный окляд, удар кинжала, и он опять засмеялся. — Ну-ка, прочити о любви, — продолжал он, — у меня и сон прошел. — Если это может доставить вам в случае посмеяться еще и звольте, — сказал Александр и начал читать следующее. — Любить — значит не принадлежать себе, — перестать жить для себя, перейти в существование другого, сосредоточить на одном предмете все человеческие чувства, надежду, страх, горесть, наслаждение, — любить — значит жить в бесконечном — черт знает, что такое, — перебил Петр Иванович. — Какой набор слов? — Нет, это очень хорошо, мне нравится, — заметила Лизавета Александровна. — Продолжайте, Александр, — не знать предела чувства посвятить себя одному существу, — продолжал Александр читать. — И жить, мыслить, — только для его счастья, — находить величие в унижении, наслаждение в грусти и грусть в наслаждении, — придаваться всевозможным противоположностям, кроме любви и ненависти, — любить — значит жить в идеальном мире, — Петр Иванович покачал при этом головой. — В идеальном мире, — продолжал Александр, — превосходящим блеском и великолепием, — всякий блеск и великолепие. — В этом мире небо кажется чище, природа роскошнее, разделять жизнь и время на два разделения — присутствие и отсутствие, — на два времени года — весну и зиму. Первому соответствует весна, второму — зима, потому что как бы ни были прекрасные цветы и чиста лазурь неба, но в отсутствии вся прелесть того и другого помрачается, — в целом мире видеть только одно существо и в этом существе заключать Вселенную. Наконец, — любить — значит подстерегать каждый взгляд любимого существа, как бедуин подстерегает каждую каплю росы для освежения запекшихся от зноя уст, волноваться в отсутствии его роям мыслей, а при нем не уметь высказать ни одной, стараться при взойти друг друга в пожертвованиях — довольно ради, бога, довольно — перебил Петр Иванович, — терпение нет, — тервать хотел рвиже, рви скорей, вот так. Петр Иванович даже стал скресел и начал ходить взаты вперед по комнате. Неужели был век, когда нишутя думали так и проделывали все это? — сказал он. Неужели все, что пишут о рыцарях и постушках, необидная выдумка на них. — И как достает охоты расшвеливать и анализировать так подробно эти жалкие струны души человеческой — любовь, — придавать всему этому такое значение, — он пожал плечами. — Зачем дядюшка уносится так далеко? — сказал Александр. — Я сам чувствую в себе эту силу любви и горжусь ею. Мое несчастье состоит в том только, что я не встретил существа достойного этой любви и одаренного такой же силы. — Сила любви, — повторил Петр Иванович. — Все равно, если б ты сказал, сила слабости. — Это не по тебе, Петр Иванович, — заметила Лиза Вета Александровна. — Ты не хочешь верить существованию такой любви и в других? — А ты? — Неужели ты веришь? — спросил Петр Иванович, подходя к ней. — Да нет, ты шутишь. Он еще ребенок и не знает ни себя, ни других, а тебе было бы стыдно. Неужели ты могла бы уважать мужчину, если бы он полюбил так? — Так ли любят? — Лиза Вета Александровна остановила свою работу. — Как же? — спросила она тихо, взяв его за руки и притягивая к себе. Петр Иванович тихо высвобил свои руки из ее рук и укратко показал на Александра, который стоял у окна спиной к ним, и опять начал совершать свое хождение по комнате. — Как, — говорил он, — будто ты не слыхала как любят. — Любят. — Повторила она задумчиво и медленно принялась опять за работу. — С четверть часа длилось молчание. — Петр Иванович первый прервал его. — Что ты теперь делаешь? — спросил он племянника. — Да ничего. — Мало. — Ну, читаешь по крайней мере? — Да. — Что же, басни крылого, хорошая книга. — Да не одну же ее? — Теперь одну. — Боже мой, какие портреты людей, какая верность! — Ты что-то сердит на людей. — Ужили любовь к этой? — Как ее? — Сделала тебя таким. — Ох, я и забыла об этой глупости. Недавно я проехал по тем местам, где был так счастлив и так страдал, думал, что воспоминаниями разорву сердце на части, что же разорвал. Видел и дачу, и сад, и решетку, а сердце и не стукнуло. — Ну вот, — я ведь говорил, — чем же тебе так противны люди? — Чем? — Свою енизостью, мелкостью души. — Боже мой, когда подумаешь, сколько подлостей вращается там, где природа бросила такие чудные семена. — Да тебе что за дело? — Исправить, что ли, хочешь людей? — Что за дело? — Разве до меня не долетают брызги этой грязи, в которой купаются люди? — Вы знаете, что случилось со мною, и после всего этого не ненавидеть, не презирать людей? — А что же случилось с тобой? — Измена в любви, какое-то грубое, холодное забвение в дружбе, да и вообще противно, гадко смотреть на людей, жить с ними. Все их мысли, слова, дела, все зиждется на песке. Сегодня бегут к одной цели, спешат, сбивают друг друга с ног, делают подлости, льстят, унижаются, строят козни, а завтра и забыли о вчерашнем, и бегут за другим. Сегодня восхищаются одним, завтра ругают. Сегодня горячие, нежны, завтра холодные. Нет. Как посмотришь, страшна, противна жизнь, а люди. Пётр Иванович сидя в креслах, задремал, было опять. — Пётр Иванович, — сказал Олизавета Александровна, толкнув его тихонько. — Хандриш, хандриш, надо делом заниматься, — сказал Пётр Иванович, протирая глаза. Тогда и людей бронить не станешь, не за что. Чем нехорошие твои знакомые? Все люди порядочные. — Да, за кого не хватишься, так какой-нибудь звери из басин Крилова и есть, — сказал Александр. — Хазаровы, например, — целая семья животных, — перебил Александр. — Один расточает вам в глаза лесть, ласкает вас, а за глаза — я слышал, что он говорит обо мне. Другой сегодня с вами рыдает о вашей обиде, а завтра зарыдает с вашим обидчиком. Сегодня смеется с вами над другим, а завтра с другим над вами — гадка. — Ну, Лунины, — хорошие эти. Сам он точно тот осел, от которого Соловей улетел за три девять земель. — А она такой доброй лисицей смотрит, — что скажешь о Сонинах. — Да хорошего ничего не скажешь. Сонин всегда даст хороший совет, когда пройдет беда, а попробуйте обратиться в нужде, так он и отпустит безужно домой, как лисица Волка. — Помните, как он юлил перед вами, когда искал место через ваше посредство, а теперь послушайте, что говорит про вас? — И Волочков не нравится тебе. — Ничтожная, и еще вдобавок злое животное! Александр даже плюнул. — Ну, оделал же, — промолвил Петр Иванович. — Чего же мне ждать от людей? — продолжал Александр. — Всего и дружбы, и любви, и штаб офицерского чина, и денег. — Ну теперь заключи это галерею портретов нашими. — Скажи, какие мы с женой звери? — Александр ничего не отвечал, но на лице у него мелькнуло выражение тонкой, едва заметной иронии. Он улыбнулся. Ни это выражение, ни улыбка, ни ускользнули от Петра Ивановича. Он переглянулся с женой, та потупила глаза. — Ну, а ты сам что за зверь? — спросил Петр Иванович. — Я не сделал людям зла, с достоинством произнес Александр. — Я исполнил в отношении к ним все. У меня сердце любящие, я распахнул широкие объятия для людей. — А они что сделали? — Что это? — Как он смешно говорит, — заметил Петра Ивановича, братьясь к жене. — Тебе все смешно, — отвечала она. — И сам я от людей не требовал, — продолжал Александр, ни подвигов добра, ни великодушия, ни самоотвержения. Требовал только должного, следующего мне по всем правам. — Так ты прав. Вышел совсем сух из воды. — Постой же, я выведу тебя на свежую воду. Лизавета Александровна заметила, что супруг ее заговорил строгим тоном и встревожилась. — Петр Иванович, — шептала она, — перестань. — Нет, пусть выслушает правду. Я мигом кончу. — Скажи, пожалуйста, Александр, — когда ты клеймил сейчас своих знакомых, то негодяеме то дураками, у тебя в сердце не зашевелилось что-нибудь похожее на угрызение совести. — От чего же, дядюшка, — от того, что у этих зверей ты несколько лет сряду находил всегда радушный прием? — Положим, перед теми, от кого эти люди добивались чего-нибудь, они хитрили, строили им козни, как ты говоришь. — А в тебе им нечего было искать. — Что же заставило их «зазывать» тебя к себе — ласкать? — Нехорошо, Александр, — прибавил серьезно, Петр Иванович. — Другой заодно это, если б и знал за ними какие-нибудь грешки, так промолчал бы, — Александр весь вспыхнул. — Я приписывал их внимательность к себе вашей рекомендации, — отвечал он, но уже без достоинства и довольно смиренно. — При том, это светские отношения? — Ну, хорошо, возьмем не светские. — Я уже доказывал тебе, не знаю только, доказал ты, что к своей этой, как ее, Сашеньке, что ли, ты был несправедлив, ты полтора года, был у них в доме как свой, жил там с утра до вечера, да еще был любим этой призренной девчонкой, как ты ее называешь, — кажется, это не призрение заслуживает, а зачем она изменила, — то есть полюбила другого, и это мы решили удовлетворительно, да неужели ты думаешь, что если бы она продолжала любить тебя, ты бы не разлюбил ее? — Эх, никогда, ну так ты ничего не смышляешь. — Пойдем дальше, ты говорил, что у тебя нет друзей, а я все думал, что у тебя их трое, трое, — воскликнул Александр, был когда-то один, да и тот трое, настойчиво повторил Петр Иванович, — первый, начнем по старшинству этот один, не видавшись несколько лет, другой бы при встрече отвернулся от тебя, а он пригласил тебя к себе, и когда ты пришел с кислой миной, он с участием расспрашивал, не нужно ли тебе чего, стал предлагать тебе услуги, помощь, и я уверен, что дал бы и денег, да, а в наш век об этот пробный камень споткнется ни одно чувство, — нет, ты познакомь меня с ним, он я вижу человек порядочный, а по-твоему коварный, — Александр стоял по тупе голову, — ну как ты думаешь, кто твой второй друг, — спросил Петр Иванович, — кто, — сказал с недумением Александр, — да никто, бессойственный, перебил Петр Иванович, — а, Лиза, и не краснеет, — а я как довожусь тебе, — позволь спросить, — вы, родственник, — важный титул, — нет, я думал больше, — нехорошо, Александр, — это такая черта, которая даже на школьных прописях названа «гнусную», и которой, кажется, у Крылова нет, — ну вы всегда отталкивали меня, — робко поговорил Александр, не поднимая глаз, — да, когда ты хотел обниматься, — вы смеялись надо мной над чувством, — а для чего, а зачем, — спросил Петр Иванович, — вы следили за мной шаг за шагом, — а, договорился, следил, — найми-ка себе такого гувернера, — из чего я хлопотал, — я мог бы еще прибавить кое-что, но это походило бы на пошлый упрек, — тядешка, — сказал Александр, подходя к нему и протягивая обе руки, — на свое место я еще не кончил, — холодно сказал Петр Иванович, — третьего и лучшего друга, надеюсь, назовешь сам, — Александр опять смотрел на него и, кажется, спрашивал, — да где же он? Петр Иванович указал на жену, — вот она, — Петр Иванович, — перебил или завет Александровна, — не умничая ради, буха ставь, — нет, не мешай, — я умею ценить дружбу тетушки, — бормотал Александра невнятно, — нет, не умеешь, — если б умел, ты бы не искал глазами друга на потолке, а указал бы на нее, — если б чувствовал ее дружбу, ты из уважения к ее достоинствам не призирал бы людей, — она одна выкупила бы в глазах твоих недостатки других, — кто осушал твои слезы, дахныкал с тобой вместе, — кто во всяком твоем вздоре принимал участие и какое участие, — разве только мать могла бы так горячо принимать к сердцу все, что до тебя касается и та не сумела бы. Если б ты чувствовал это, ты не улыбнулся бы давечи иронически, ты бы видел, что тут нет ни лисы, ни волка, а есть женщина, которая любит тебя как родная сестра. — «Ах, мотант!» — сказал Александр, растерянный и совсем уничтоженный этим упреком. — Неужели вы думаете, что я не ценю этого и не считаю вас блестательным исключением из толпы? — «Боже, Боже, клянусь! Верю, верю, Александр!» — отвечала она. — «Вы не слушайте, Петра Ивановича, он из мухи делает слона. Рад случаю поумничать. — Перестань, ради Бога Петра Иванович. — Сейчас, сейчас, кончу. Еще одно последнее сказание. Ты сказал, что исполняешь все, что требует от тебя твои обязанностей к другим. Александр уже ни слова не отвечал и не поднимал глаз. — Ну скажи, любишь ли ты свою мать? — Александр вдруг ожил. — Какой вопрос, — сказал он. — Кого после этого любить мне? Я ее обожаю. Я отдал бы за нее жизнь. Хорошо. Стало быть, тебе известно, что она живет, дышит только тобою, что всякая твоя радость и горе — радость и горе для нее. Она теперь время считает не месяцами, не неделями, а вестями о тебе и от тебя. — Скажи-ка, давно ли ты писал к ней? — Александр встрепнулся. — Недели три, — пробромотал он, — нет, — четыре месяца. — Как прикажешь назвать такой поступок? — Ну-ка, какой ты зверь? Может быть, от того и не называешь, что у крылого такого нет. — А что, — вдруг с испугом спросил Александр, — от то, что старуха больна с горя. — Уже ли, боже, боже, неправда, неправда, — сказал Олизавета Александровна, и тот час же побежала к бюро и достала оттуда письмо, которое подала Александру. — Она не больна, но очень таскует. — Ты болуешь его, Лиза, — сказал Петр Иванович. — А ты уж не в меру строг. У Александра были такие обстоятельства, которые отвлекали его на время для девчонки забыть мать. — Славные обстоятельства. — Да полно, ради Бога. — Сказала она убедительно и указала на племянника. Александр, прочитав письмо матери, закрыл им себе лицо. — Не мешайте, дядюшке-матант. Пусть он гремит упреками, я сослужил хуже, я чудовище. — Говорил он, делая отчаянные гремасы. — Ну успокойся, Александр, — сказал Петр Иванович, — таких чудовищ много. Увлекся глупостью и на время забыла матери. Это естественно. Любовь к матери — чувство покойное. У ней на свете одно — ты. Оттого ей естественно огорчаться. — Казнить тебя тут еще не за что. Скажу только словами любимого твоего автора, чем кумушек считать трудиться, не лучше ли на себя кума оборотиться, и быть с нисхандительным, к славостям других. Это такое правило, без которого ни себе, ни другим житья не будет, вот и все. — Ну я пойду уснуть. — Дядюшка, вы сердитесь? — сказал Александр голосом глубокого раскаяния. — Чего ты это взял? — Из чего я стану себе портить кровь и не думал сердиться? — Я только хотел разыграть роль медведя в басне, мартышка и зеркало. — Что, ведь искусно сыграл, Лиза, а? — Он мимоходом хотел ее поцеловать, но она увернулась. — Кажется, я в точности исполнил твои приказания. — прибавил Петр Иванович. — Что же ты? — Да, забыл одно. — В каком положении твоё сердце, Александр? — спросил он. — Александр молчал. — А денег не нужно? — спросил опять Петр Иванович. — Нет, дядюшка. — Никогда не попросит, — сказал Петр Иванович, затворяя за собой дверь. — Что будет думать обо мне, дядюшка? — спросил Александр помолчав. — Тоже что и прежде, — отвечал Лиза Виталья Александровна. — Вы думаете, что он говорил вам все это с сердцем, от души? — А как же? — И... не. — Поверьте, что он поважничать хотел. — Видите, как он всё это методически сделал, расположил доказательства против вас по порядку, прежде слабые, потом посильнее, сначала выведал причину ваших дурных отзывов о людях, потом уж везде метода. — Теперь и забыл, я думаю, — сколько ума, какое знание жизни людей, умение владеть собой? — Да, много ума и слишком много умения владеть собой, задумчиво говорила Лиза Виталья Александровна. — Но, а вы, мотант, вы перестанете уважать меня? — Но, поверьте, только такие потрясения, какие были со мной, могли отвлечь меня. — Боже, педная маменька, — Лиза Виталья Александровна подала ему руку. — Я Александр не перестану уважать в вас сердце, — сказала она, — чувство вовлекает вас и в ошибки, оттого я всегда извинил их. — Ах, мотант, вы идеал женщины! — На Александра довольно сильно подействовал на гоняй дяди. Он тут же, сидя с теткой, погрузился в мучительные думы. Казалось, спокойствие, которое она с таким трудом так искусного дворила в его сердце, вдруг оставила его. Напрасно ждала она какой-нибудь злой выходки, сама называлась на колкость и приусердно подводила по допеграмму Петра Ивановича, Александр был глух и нем. На него как будто вылили ушад холодной воды. — Что с вами, отчего вы такие? — спрашивала тетка. — Да так, мотант, что-то не весело на сердце. Дядюшка дал мне понять меня самого, славно рассталковал. — Вы не слушайте его. Он иногда и неправду говорит. — Нет, не утешайте меня. Я теперь гадок самому себе призирал, ненавидел людей, а теперь и себя. От людей можно скрыться, а от себя куда уйдешь. Так все ничтожно. Все эти благо, вся пустошь жизни, и люди, и сам. — Ах, этот Петр Иванович, — промолвила с глубоким сдохом Лизавета Александровна, он хоть на кого нагонит тоску. Одно только отрицательное утешение осталось мне, что я не обманул никого, не изменил ни в любви, ни в дружбе. — Вас не умели ценить, — промолвила тетка. — Но поверьте, найдется сердце, которое вас оценит. — Я вам по рукав том. — Вы еще так молоды. — Забудьте это все, займитесь. У вас есть талант, пишите. — Пишите ли вы что-нибудь теперь? — Нет, напишите. — Боюсь, мотант. — Не слушайте Петра Ивановича. Рассуждайте с ним о политике, об агрономии, о чем хотите, только не о поэзии. Он вам никогда об этом, правда, не скажет. — Вас оценит публика, вы увидите. — Так будете писать? — Хорошо. — Скоро начнете? — Как только могу. Теперь на одно это и осталось надежда. Петра Иванович, выспавшись, пришел к ним, одетый совсем и со шляпой в руках. Он тоже посоветовал Александру заняться делом по службе и по отделу сельского хозяйства для журнала. — Постараюсь, дядюшка. — Отвечал Александр. — Ну вот я обещал, тетушки. Лизавета Александровна сделала ему знак, чтобы он молчал, но Петра Иванович заметил. — Что, что обещал, — спросил он. — Привезти новые ноты, — отвечала она. — Нет, неправда. — Что такое, Александр, — написать повесть или что-нибудь. — Ты еще не отказался от изящной литературы, — говорил Петра Иванович, обирая пылинки с платья. — А ты, Лиза, сбиваешь его с толку, напрасно. — Я не вправе отказаться от этого, — заметил Александр. — Кто ж тебя не волит? — Зачем я самовольно и неблагодарно отвергну подчетное назначение, к которому призван. Одна светлая надежда в жизни и осталась, а я уничтожу и ее. Если я погублю, что свыше вложено в меня, то погублю и себя. — Да что вложено в тебя такое, — растолкуй мне, пожалуйста. — Этого я, дядюшка, не могу растолковать вам. Надо понимать с маму. — Вы сдумались ли у вас в голове волосы от чего-нибудь кроме гребенки? — Нет, — сказал Петра Иванович. — Ну вот видите, бушевали ли вас страстики, пелали воображения и создавали ли вам изящные призраки, которые просились воплотиться, билось ли сердце особенным биением? — Дико. — Дико. — Ну, ты что ж, — спросил Петра Иванович. — А то, что с кем этого не бывало, так тому и растолковать нельзя, почему хочется писать, когда какой-то беспокойный дух твердит и днем и ночью, и во сне и наеву. — Пиши, пиши. — Да ведь ты не умеешь писать? — Полно, Петра Иванович, сам не умеешь, так зачем же мешать другим? — — сказал Олизавета Александровна. — Извините, дядюшка, если замечу, что вы не судья в этом деле. — Кто ж судья, она? — Петра Иванович указал на жену. — Она нарочно, а ты веришь, — прибавил он. — Да и сами вы в начале моего приезда сюда советовали писать, испытывать себя. — Ну, так что ж, попробовал, не выходит ничего и бросить бы. — Неужели вы никогда не нашли у меня недельные мысли неудачного стиха? — Как не найти есть? — Ты не глуп, как же у неглупого человека в нескольких пудах сочинений не найти удачные мысли? — Так ведь это не талант, а ум. — сказал Олизавета Александровна, засадой повернувшись на стуле. — Объение сердца трепет сладостной негой и прочее такое с кем не бывает? — Да с тобой, я думаю, первым, — заметила жена. — Ну вот, а помнишь, я бывало восхищался, — чем это? — Не помню. — Все испытывают эти вещи, — продолжал Петра Иванович обращаясь к племяннику, — кого не трогают тишина или там темнота ночи, что ли шум дубравы, сад, пруды, моря. Если бы это чувствовали одни художники, так некому было бы понимать их. А отражать все эти ощущения в своих произведениях — это другое дело. Для этого нужен талант, а его у тебя, кажется, нет. Его не скроешь, он блестит в каждой строке, в каждом ударе кисти. — Петра Иванович, тебе пора ехать, — сказал Олизавета Александровна. — Сейчас. — А отличиться хочется, — продолжал он. — Тебе есть, чем отличиться. — Редактор хвалит тебе, говорит, что статьи твои о сельском хозяйстве обработаны прекрасно, — в них есть мысль, — все показывает, — говорит ученого-производителя, — а не ремесленника. — Я порадовался, — ба, — думаю, — одуивы все небезголовы, — видишь, и у меня есть самолюбие, — ты можешь отличиться и в службе, и приобрести известность писателя. — Хорошая известность писатель о Наземе, — всякому своё. Одному суждено витать в небесных пространствах, а другому рыться в Наземе и оттуда добывать сокровища. Я не понимаю, отчего пренебрегать скромным назначением, и оно имеет свою поэзию. Вот ты бы выслужился, нажил бы трудами денег, выгодно женился бы, как большая часть. Не понимаю, чего ещё. Долг исполнен, жизнь пройдена с честью, трудолюбива — вот в чём счастье, — по-моему так. Вот я статский советник по чину, заводчик по ремеслу, а предложи-ка мне взамен звания первого поэта я и Богу не возьму. — Послушай, Пётр Иванович, ты право опоздаешь, — перебил Олизавета Александровна, — скоро десять часов. — Ну, в самом деле пора. — Ну, до свидания. А то, вобразят себя, Бог, зная с чего необыкновенными людьми, — ворчал Пётр Иванович, уходя вон. — Да и того. Конец первой главы второй части. Иван Гончаров — обыкновенная история, часть вторая, глава вторая. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. Александр, возвратясь домой от дяди, сел в кресло и задумался. Он припомнил весь разговор с дядей и тёткой и потребовал строгого отчёта от самого себя. Как, в свои лета, позволив себе ненавидеть и презирать людей, рассмотрев и обсудив их ничтожность, мелочность, слабости, перебрав всех и каждого из своих знакомых, он забыл разобрать себя. Какая слепота! И дядя дал ему урок, как школьнику, разобрал его по ниточке, да ещё при женщине, чтобы ему самому оглянуться на себя. Как дядя должен выиграть в этот вечер в глазах жены? Это бы, пожалуй, ничего. Оно так и должно быть, но ведь он выиграл на его счёт. Дядя имеет над ним неоспоримый вверх, всюду и во всём. Где же, думал он, после этого преимущества молодости, свежести, пылкости ума и чувств, когда человек, с некоторой только опытностью, но с чёрстым сердцем без энергии, уничтожает его на каждом шагу, так мимоходом небрежно. Когда же спор будет равен, и когда, наконец, перевез будет на его стороне? А на его стороне, кажется, и талант, и избыток душевных сил, а дядя является и сполином в сравнении с ним. С какой уверенностью он спорит, как легко устраняет всякое противоречие и достигает цели, шутя, с животой, насмехаясь над чувством, над сердечными излияниями, дружбы и любви, словом над всем, в чём пожилые люди привыкли завидовать молодым? Перебирая всё это в уме, Александр покраснел от стыда. Он дал себе слово строго смотреть за собой и при первом случае уничтожить дядю, доказать ему, что никакая опытность не заменит того, что вложено свыше, что как он, Пётр Иванович, там себе не проповедуй, а с этой минуты не сбудется ни одно из его холодных методических предсказаний. Александр сам найдет свой путь и пойдет по нём неробкими, отвердыми и ровными шагами. Он теперь не то, что был три года назад, он проник взглядом в тайники сердца, рассмотрел игру страстей, добыл себе тайну жизни, конечно, не без мучений, но зато закалил себя против них навсегда. Будущее ему ясно, он восстал, окрылился, он не ребёнок, а муж, смело вперёд. Дядя увидит и в свою очередь разыграет впоследствии перед ним опытным мастером роль жалкого ученика. Он узнает к удивлению своему, что есть иная жизнь, иные отличия, иное счастье, кроме жалкой карьеры, которую он себе избрал и которую навязывает и ему, может быть из зависти. Ещё, ещё одно благородное усилие и борьба кончено. Александр ожил, он опять стал творить особый мир несколько помудрее первого. Тётка поддерживала в нём это расположение, но тайком, когда Пётр Иванович спал или уезжал на завод и в английский клуб. Она расспрашивала Александра о занятиях. А уж как это нравилось ему? Он рассказывал ей план своих сочинений и иногда в виде совета требовал одобрения. Она часто спорила с ним, но ещё чаще соглашалась. Александр привязался к труду, как привязываются к последней надежде. «За этим», говорил он тётки, «ведь уж нет ничего, там голая степь без воды, без зелени, мрак, пустыня, что тогда будет жизнь, хоть в гроб ложись», и он работал неутомимо. Иногда угошшая любовь придёт на память, он взволнуется из-за перо и напишет трогательную элегию. В другой раз Желчь хлынет к сердцу и поднимется одна недавно бушевавшую там ненависть и призрение к людям, смотришь и родиться несколько энергических стихов. В то же время он обдумывал и писал повесть, он потратил на неё много размышления, чувства, материального труда и около полугода времени. Вот наконец повесть готова, пересмотрена и переписана набила, тётка была в восхищении. В этой повесте действие происходило уже не в Америке, а где-то в Тамбовской деревне. Действующие лицы были обыкновенные люди, клеветники, лжицы и всякого рода изверги, во фраках, изменнице в корсетах и в шляпках, всё было прилично на своих местах. «Я думаю, мотант, это можно показать дядюшке? Да да, конечно», отвечала она, «а впрочем, не лучше ли отдать напечатать так, без него, он всегда против этого скажет что-нибудь, вы знаете, это кажется ему ребячеством? Нет, лучше показать», отвечал Александр, «я после вашего суда и собственного сознания не боюсь никого, а между тем пусть он увидит». Показали. «Пётр Иванович увидит тетрадь, немного нахмурился и покачал головой. Что это, вы вдвоём сочинили? Спроси вон, что-то много, да как мелко писано, охота же писать, ты погоди и качать головой», отвечала жена, «а прежде выслушай, прочтите нам, Александр, только ты выслушай внимательно, не дремли и скажи потом свой приговор, недостатки везде можно найти, если захочешь искать их, а ты будь снисходителем. Нет, зачем, будьте только справедливы», прибавил Александр. «Нечего делать, я выслушаю», сказал Пётр Иванович со вздохом. Только с условием, во-первых, не после обеда, вскоре читать, а то я за себя не ручаюсь, что не засну. Этого, Александр, нас свой счёт не принимай, чтобы не читали после обеда, а меня всегда клонит в сон. А во-вторых, если это что-нибудь дельное, то я скажу своё мнение, а нет, я буду только молчать, а вы там как себе хотите. Стали читать, Пётр Иванович ни разу не вздремнул, слушал, не сводя глаз с Александра, даже редко мигал, а два раза так одобрительно кивнул головой. «Видишь?», сказала жена в полголоса, «я тебе говорила, он ей кивнул». Читали два вечера с ряду. В первый вечер после чтения Пётр Иванович рассказал к удивлению жены всё, что будет дальше. «Ты почему знаешь?», спросила она, «удрено. Идея уж не новая, тысячу раз писали об этом, дальше и читать бы не нужно, да посмотрим, как она развилась у него». Когда на другой вечер Александр дочитывал последнюю страницу, Пётр Иванович позвонил, вошёл человек, «приготовь одеться», сказал он, «Извини, Александр, что прервал, тороплюсь, опоздаю в клуб Квисту». Александр кончил, Пётр Иванович проворно пошёл вон. «Ну, до свидания», сказал он жене и Александру, «я уж не заеду сюда». «Постой, постой», закричала жена, «что-что ничего не скажешь о повести?», по уговору не следует. Отвечал он и хотел идти. «Это упрямство», сказала она, «О, он упрям, я его знаю, вы не смотрите на это, Александр, это недоброжелательство», подумал Александр. «Он меня хочет втоптать в грязь, стащить в свою сферу. Всё-таки он умный чиновник, заводчик и больше ничего, а я поэт. Это из рук вон, Пётр Иванович», начала жена чуть не со слезами. «Ты хоть что-нибудь скажи, я видала, что ты в знак одобрения качал головой, стало быть тебе понравилось? Только по упрямству не хочешь сознаться, как сознаться, что нам нравится повесть. Мы слишком умны для этого, признайся, что хорошо. Я качал головой, потому что из этой повести видно, что Александр умён, но он неумно сделал, что написал её». «Однако ж дядюшка сут такого рода, послушай, ведь ты мне не веришь, нечего испорить. Изберём лучше посредника. Я даже вот что сделаю, чтобы кончить это между нами однажды навсегда. Я назовусь автором этой повести и отошлю её к моему приятелю, сотрудник и журнала, посмотрим, что он скажет. Ты его знаешь, и вероятно, положишься на его суд, он человек опытный. Хорошо посмотрим». Пётр Иванович сел к столу и Наскара написал несколько строк, потом передал письмо Александру. «Я на старости лет пустился в авторство», писал он. «Что делать? Хочется прославиться, взять и тут с ума сошёл. Вот я и произвёл прилагаемую при всём повесть. Просмотрите её, и если годится, то напечатайте в вашем журнале, разумеется, за деньги. Вы знаете, я даром работать не люблю. Вы удивитесь и не поверите, но я позволяю вам даже подписать мою фамилию «Стало быть не лгу». Уверенный в благоприятном отзыве о повести Александр покойно ожидал ответа. Он даже радовался, что дядя упомянул в записке о деньгах. «Очень, очень умно», думал он, «маменька жалуется, что хлеб дёшев, пожалуй не скоро пришлёт денег, а тут оно и кстати получить тысячи полторы». Прошло однако же недели три ответа всё не было. Вот наконец однажды утром к Петру Ивановичу принесли большой пакет и письмо. «А, назад прислали», сказал он, лукал его взглянув на жену. Он не распечатал записки и не показал жене, как она не просила. В тот же день вечером, перед тем как ехать в клуб, он сам отправился к племяннику. Дверь была не заперта, он вошёл, Евсе и храпел, растянувшись впередне и диагонально на полу. Святильно, страшно нагорелый и свесилась с подсвешника. Он заглянул в другую комнату темно. «А, провинция», проворчал Пётр Иванович. Он растолкал Евсея, показал ему на дверь, на свечку и погрозил тростью. В третьей комнате за столом сидел Александр, положив руки на стол, а на руки головы и тоже спал. Перед ним лежала бумага. Пётр Иванович взглянул, стихи. Он взял бумагу и прочитал следующее. «Весны пора прекрасная минула, исчез навек волшебный мик любви. Она в груди могильным сном уснула и пламенем не пробежит в крови. На алтаре её, осиротелом, давно другой кумир воздвигнул я, молюсь ему, но и сам уснул. Молись, милый, не линейсь», сказал вслух Пётр Иванович. «Свои же стихи, да как уходили тебя? Зачем другого приговора сам изрёг себе? Ах!», сказал Александр, подтягиваясь. «Вы всё ещё против моих сочинений? Скажите, дядюшка, откровенно, что заставляет вас так настойчиво преследовать талант, когда нельзя не признать, да зависть, Александр, посуди сам. Ты приобретёшь славу, почёт, может быть ещё без смерти, а я останусь тёмным человеком и принуждён буду довольствоваться названием полезного труженика. А ведь я тоже одуев, воле твоя обидно, что я такое, прожил век свой тихо, безвестно, исполнил только своё дело и был ещё горд и счастлив этим. Не жалкий ли удел, когда умру, то есть ничего не буду чувствовать и знать, струны вещи Ибоянов не станут говорить обо мне, отдалённые века, потомства, они не наполнятся моим именем, не узнают, что жил на свете статский советник Пётры Ванчадуев, и я не буду утешаться этим в гробе, если я и гроб уцелеем как-нибудь до потомства. Какая разница ты, когда расширяйся шумящими крылами будешь летать под оболоками, мне придётся утешаться только тем, что в масте человеческих трудов есть капля и моего мёда, как говорил твой любимый автор, оставьте его ради Бога в стороне, что он за любимый автор, издевается только над ближним, а, издевается, не с тех ли пор ты разлюбил Крылова, как увидел у него свой портрет, а про Поу, знаешь ли, что твоя будущее слава, твоё бессмертие у меня в кармане, но я желал бы лучше, чтобы там были твои деньги, это вернее. Какая слава, а ответ на мою записку, дайте ради Бога скорее, что он пишет, я не читал, прочитай сам, да вслух, и вы могли утерпеть, да мне то что, как что, ведь я ваш родной племянник, как не полюбопытствовать, какая холодность, это эгоизм дядюшка. Может быть, я не запираюсь, впрочем я знаю, что тут написано. Начитай, Александр начал читать громко, а Пётр Иванович постукивал палкой по сапогам. Записки было вот что. Что это за местификация, мой любезнейший Пётр Иванович? Вы пишете повести, да кто ж вам поверит, и вы думали обморочить меня, старого врабья? А если б чего Боже сохрани, это была правда, если б вы оторвали на время вашей перу от дорогих, в буквальном смысле строк, из которых каждая, конечно, не один червонец стоит, и, перестав выводить почтенные итоги, произвели бы лежащую передо мной повесть, то я и тогда сказал бы вам, что хрупкие произведения вашего завода, гораздо прочнее этого творения, у Александра голос вдруг упал. Но я отвергаю такое обидное подозрение на ваш счет. Продолжал он робко и тихо. Не слышу Александр погромче, сказал Пётр Иванович. Александр продолжал тихим голосом. Принимая участие в авторе повести, вы, вероятно, хотите знать мое мнение. Вот оно. Автор должен быть молодой человек. Он не глуп, но что-то не путем сердит на весь мир. В каком озлобленном, ожесточенным духе пишет он, верно разочарованный, о Боже, когда переведется этот народ. Как жаль, что от фальшивого взгляда на жизнь гибнет у нас много дарований в пустых, бесплодных мечтах, в напрасных стремлениях к тому, к чему они не призваны, Александр остановился и перевел дух. Пётр Иванович закурил сигару и пустил кольцо дыму. Лицо его по обыкновению выражало совершенное спокойствие. Александр продолжал читать глухим, едва слышным голосом. Самолюбие, мечтательность, преждевременное развитие сердечных склонностей и неподвижность ума с неизбежным последствием ленью, вот причины этого зла. Наука, труд, практическое дело, вот что может отрезвить нашу праздную и больную молодёжь. Все дело можно бы в трёх строках объяснить, сказал Пётр Иванович, поглядев на часы, а он в приятельском письме написал целую диссертацию. Ну, не педант ли? Если дальше Александр, брось, скучно, мне бы надо тебе кое-что сказать. Нет, дядюшка, позвольте, я уж выпью чашу до дна, дочитаю. Ну, читай на здоровье. Это печальное направление душевных способностей, читал Александр, обнаруживается в каждой строке прислонной вами повести. Скажите ж, вашему протеже, что писатель тогда только во-первых напишет дельно, когда не будет находиться под влиянием личного увлечения и пристрастия. Он должен обозревать покойным и светлым взглядом жизни и людей вообще, иначе выразит только своё я, до которого никому нет дела. Этот недостаток сильно преобладает в повести. Второе и главное условие этого, пожалуй, автору не говорите, из, к сожалению, молодости и авторскому самолюбию, самому беспокойному из всех самолюбий. Нужен талант, а его тут и следа нет. Язык, впрочем, везде правильный, чист. Автор даже обладает слогом, на силу дочитал Александр. Вот давно бы так, сказал Пётр Иванович, а то Бог знает что наговорил, апрочем мы с тобой и без него рассудим. У Александра опустились руки. Он молча, как человека, глушённый, неожиданным ударом, глядел мутными глазами прямо в стену. Пётр Иванович взял у него письмо и прочитал в постскриптуме следующее. «Если вам непременно хочется поместить эту повесть в наш журнал, пожалуй, для вас в летние месяцы, когда мало читают, я помещу, но о вознаграждении и думать нельзя». «Ну что, Александр, как ты себя чувствуешь?» спросил Пётр Иванович. «Покойнее, нежели можно ожидать», отвечал с усилием Александр. «Чувствую, как человек, обманутый во всём, нет. Как человек, который обманывал сам себя, да хотел обмануть и других», Александр не слыхал этого возражения. «Ужили и это мечта, и это изменило», шептал он, «горькое утрата». «Что ж, не привыкать стать, обманываться, но зачем же, я не понимаю, вложены были в меня все эти неодолимые побуждения к творчеству? Вот то-то, в тебя вложили побуждения, а самое творчество видимо и забыли вложить», сказал Пётр Иванович. «Я говорил», Александр отвечал вздохом и задумался. Потом вдруг с живостью бросился отворять все ящики, достал несколько тетради, листков, клочков и начал с ожесточением бросать в камин. «Вот это не забудь», сказал Пётр Иванович, подвигая к нему листок с начатыми стихами, лежавшей на столе. «И это туда же», говорил Александр с отчаянием, бросая стихи в камин. «Нет ли еще чего, поищи-ка хорошенько?» спросил Пётр Иванович, осматриваясь кругом. «Уж за один бы раз сделать умное дело. Вон, что там это на шкафе за связка? Туда же!», говорил Александр, доставая ее. «Это статьи о сельском хозяйстве. Не жги, не жги этого, отдай мне!» сказал Пётр Иванович, протягивая руку. «Это не пустяки, но Александр не слушал. Нет!», сказал он со злостью, «если погибло для меня благородное творчество в сфере изящного, так я не хочу и труженичества, в этом судьба меня не переломит!» И связка полетела в камин. «Напрасно!», заметил Пётр Иванович, и между тем сам палкой шарил в корзине, под столом нет ли еще чего-нибудь бросить в огонь. «А что же мы с повестью сделаем, Александр, а на у меня? Не нужно ли вам оклеить перегородки? Нет, теперь нет. Не послать ли за ней? Евсей!» Опять заснул. «Смотри, там мою шинель у тебя под носом украдут. Сходи скорее ко мне, спроси там у Василия, толстую тетрадь, что лежит в кабинете на бюро, и принеси суда. Александр сидел и першись на руку, и смотрел в камин. Принесли тетрадь. Александр поглядел на плот полугодовых трудов, и задумался. Пётр Иванович заметил это. Оба стали смотреть, как она загорится. Пётр Иванович по видимому с удовольствием Александр с грустью, почти со слезами. Вот верхний лист зашевелился и поднялся, как будто невидимая рука перевёртывала его, края его загнулись, он почернил, потом скоробился и вдруг вспыхнул, за ним быстро вспыхнул другой, третий, а там вдруг несколько поднялись и загорелись кучей. На следующей подними странице ещё белелось, и через две секунды тоже начала чернеть по краям. Александр, однако ж, успел прочесть на ней глава третья. Он вспомнил, что было в этой главе, и ему стало жаль её. Он встал, скресил и схватил щипцы, чтобы спасти остатки своего творения. «Может быть ещё», шептал ему надежда, «постой, вот я лучше тростью», сказал Пётр Иванович, «а то обожжешь щипцами», он подвинул тетрадь в глубину камина, прямо на уголье. Александр остановился в нерешимости. Тетрадь была толста, и не вдруг поддалась действию огня, из-под неё сначала повалил густой дым, пламя изредка вырвется снизу, лезнёт её по боку, оставит чёрное пятно и опять спрячется. Ещё можно было спасти. Александр уж протянул руку, но в ту же секунду пламя озарила и кресло, и лицо Петра Ивановича, и стол. Вся тетрадь вспыхнула, и через минуту потухла, оставив по себе кучу чёрного пепла, по которому местами пробегали огненные змейки. Александр бросил щипцы. «Всё кончено», сказал он, «кончено?», повторил Пётр Иванович. «Ух,» промолвил Александр, «я свободен, уже это в другой раз, я помогаю тебе очищать квартиру», сказал Пётр Иванович. «Надеюсь, что на этот раз невозвратно, дядюшка, аминь», примолвил дядя, положив ему руки на плеча. «Ну, Александр, советую тебе не медлить. Сейчас же напиши к Ивану Ивановичу, чтобы прислал тебе работу в отделении сельского хозяйства. Ты, по горячим следам после всех глупостей, теперь напишешь приумную вещь, а он всё заговаривает. Что ж, говорит ваш племянник», Александр с грустью покачал головой. «Не могу», сказал он, «нет, не могу, всё кончено. Что ж ты станешь теперь делать? Что?», спросил он и задумался, «теперь пока ничего, и это только в провинции, как-то умеют ничего не делать, а здесь? Зачем же ты приезжал сюда?» Это непонятно. «Ну, пока довольна об этом. У меня до тебя есть просьба. Александр медленно приподнял голову и взглянул на дяде вопросительно. «Ведь ты знаешь», начал Пётр Иванович, подвигая к Александру в свои кресла, «моего компаньона Суркова», Александр кивнул головой. «Да, ты иногда обедывал у меня с ним, только успел ли ты разглядеть хорошенько, что это за птица?» Он добрый малый, но припустой, господствующая его слабость женщины. «Он же, к несчастью, как ты видишь, не дурен с собой. То есть румян, гладок, высок, ну, всегда завит, раздушен, одет по картинке, вот и воображает, что все женщины от него без ума. Так? Фат?» «Да чёрт с ним совсем, и я бы не заметил этого, но вот беда. Чуть заведётся страстишка, он и пошёл мотать. Тут у него пойдут и сюрпризы, и подарки, и угождения, сам пустится в щегальство, начнёт менять экипажа, лошадей, просто разорение. И за моей женой волочился. Бывала, ушья и незабочусь посылать человека за билетом в театр. Сурков непременно привезёт. Лошадей ли надо променять, достать ли что-нибудь редкое, толпу ли растолкать, съездить ли осмотреть дачу, куда не пошлёшь золото. Уж как был полезен. Этакого за деньги не найдёшь? Жаль. Я нарочно не мешал ему. Даже не очень надоел, я и прогнал. Вот когда он этак пустится мотать, ему уж не достаёт процентов, он начинает просить денег у меня. Откажешь, заговаривает о капитале. Что говорит мне ваш завод? Никогда нет свободных денег в руках. Добро бы взял какую-нибудь так нет, всё ищет связи в свете. Мне говорит, надобно благородную интригу, я без любви жить не могу. Не осёвли. Мало ему, чуть не сорок лет и не может жить без любви. Александр вспомнил о себе и печально улыбнулся. Он всё врёт, продолжал Петр Иванович. Я после рассмотрел, о чём он хлопочет. Ему только бы похвастаться. Что бы о нём говорили, что он в связи с такой-то, что видят в ложе у такой-то, или что он на даче сидел вдвоём на балконе поздно вечером, катался, что ли там, с ней, где-нибудь в уединённом месте, в коляске или верхом. А между тем выходит, что эти так называемые благородные интриги, чтоб чёрт их взял, гораздо дороже обходятся чем неблагородные. Вот из чего бьётся дурачина? «К чему же всё это ведёт, дядюшка?» спросил Александр. «Я не вижу, что я могу тут сделать». А вот увидишь. Недавно воротилась суда из-за границы молодая вдова Юлия Павлона Тафаева. Она очень не дурна с собой. С мужем я и Сурков были приятели. Тафаев умер в чужих краях. Ну, догадываешься? Догадываюсь. Сурков влюбился во вдову. Так. Совсем одурел. А ещё? Я ещё не знаю. Экой какой. Ну слушай, Сурков мне раз и два проговорился, что ему скоро понадобятся деньги. Я сейчас догадался, что это значит, только с какой стороны ветер дует не мог угадать. Я добытывался, зачем деньги. Он мялся, мялся, наконец сказал, что хочет отделать себе квартиру налетейной. Я, припоминать, что бы такое было налетейной. И вспомнил, что Тафаева живет там же и премёханька против того места, который он выбрал. Уж и задаток дал. Беда грозит неминучие, если не поможешь ты. Теперь догадался? Александр поднял нос немного к верху, провел сглядом по стене, по потолку. Потом мигнул раза два и стал глядеть на дядю. Но молчал. Петр Иванович смотрел на него с улыбкой. Он страх любил заметить в ком-нибудь промах со стороны ума, догадливости и дать почувствовать это. «Что это, Александр с тобой? А еще повести пишешь?» Сказал он. «А, догадался, дядюшка. Ну, слава богу. Сурков просит денег, у вас их нет. Вы хотите, чтобы я и не договорил?» Петр Иванович засмеялся, Александр не кончил фразы и смотрел на дядю в недоумении. «Нет, не то», сказал Петр Иванович. «Разве у меня когда-нибудь не бывает денег? Попробуй обратиться, когда хочешь, увидишь. А вот что. Тафаева через него напомнила мне о знакомстве с ее мужем. Я заехал. Она просила посещать ее. Я обещал и сказал, что привезу тебя. «Ну, теперь, надеюсь, понял? Меня?» Спросил Александр, глядя во все глаза на дядю. «Да, конечно. Теперь понял. Торапливый прибавил он, но на последнем слове запнулся. А что ты понял?» Спросил Петр Иванович. «Хоть убейте, дядюшка, ничего не понимаю. Позвольте, может быть, у нее приятный дом? Вы хотите, чтобы я рассеялся? Так как мне скучно. Вот, прекрасно. Стану я возить тебя для этого по домам. После этого не достаёт только, чтобы я тебе закрывал на ночь рот платком от мух. Нет, всё не то. А вот в чём дело? Влюбика в себя Тафаеву. Александр вдруг поднял брови и посмотрел на дядю. «Вы шутите, дядюшка, это нелепо!» Сказал он. «Там, где точно есть нелепости, ты их делаешь очень важно. А где дело просто и естественно, это у тебя нелепости. Что ж тут нелепого? Разбери, как нелепа сама любовь. Игра крови, самолюбие. Да что толковать с тобой? Ведь ты всё ещё веришь в неизбежное назначение кого любить. В симпатию душ. Извините, теперь ни во что не верю. Но разве можно влюбить и влюбиться по произволу? Можно, но не для тебя. Не бойся. Я такого мудрённого поручения тебе не дам. Ты вот только что сделай. Ухаживай, затофаивай, будь внимательен. Не давай Суркову оставаться с ней наедине. Ну, просто взбеси его. Мешай ему. Он, слово, ты два, он мнение, ты опровержение. Сбивай его беспрестанно с толку, уничтожай на каждом шагу. Зачем? Всё ещё не понимаешь. А затем, мой милый, что он сначала будет с ума сходить от ревности и досады, потом охладеет. Это у него скоро следует одно за другим. Он самолюбив до глупости. Квартира тогда не понадобится, капитал останется цел, заводские дела пойдут своим чередом, ну, понимаешь. Уже это в пятый раз, я с ним играю шутку. Прежде бывало, когда был холостой и помоложе сам. А не то кого-нибудь из приятелей подошлю. Но я с ней не знаком, — сказал Александр. А для этого-то я и повезу тебя к ней в среду. По средам у ней собираются кое-кто из старых знакомых. А если она отвечает любви Суркова, тогда согласитесь, что мои угождения и внимательность взбесят не одного его. Эээ, полно, порядочная женщина, разглядев дурака, перестанет им заниматься, особенно при свидетелях самолюбие не позволит. Тут же около будет другой, паумнее и покрасивее. Она посовестится, скорее бросит. Вот для этого я и выбрал тебя, Александр поклонился. Сурков не опасен, продолжал дядя, но Тафаева принимает очень немногих, так что он может, пожалуй, в ее маленьком кругу прослыть и львом, и умником. На женщин много действует внешность. Он же мастер угодить, ну его и терпят. Она может быть как кетничать с ним, а он и того. И умные женщины любят, когда для них делают глупости, особенно дорогие. Только они любят большую частью при этом не того, кто их делает, а другого. Многие этого не хотят понять, в том числе и Сурков. Вот ты и вразуми его. Но Сурков, вероятно, там и не посредом бывает, в среду я ему помешаю, а в другие никак, все учи тебя. Ты польсти ей, прикинься немножко влюбленным. Со второго раза она пригласит тебя уж не в среду, а в четверк или в пятницу. Ты удвой внимательность, а я потом немножко ее настрою, намекну, будто ты и в самом деле того. Она кажется, сколько я мог заметить, такая чувствительная, должна быть слабонервная. Она, я думаю, тоже не прочь от симпатии, от излияний. Как это можно? Говорил в разуме Александр, если б я мог еще влюбиться. Так. А то не могу и успеха не будет, напротив. Тут-то и будет. Если б ты влюбился, ты не мог бы притворяться. Она сейчас бы заметила и пошла бы играть с вами с обоими в дуракий. А теперь, да ты мне взбеси только Суркова, уж я знаю его как свои пять пальцев, он как увидит, что ему не везет, не станет тратить деньги даром, а мне это только и нужно. Слушай, Александр, это очень важно для меня. Если ты это сделаешь, помнишь две вазы, что понравились тебе на заводе, они твои, только пидестал ты сам купи. Помилуйте, дядюшка, неужели вы думаете, что я, да за что же ты станешь даром хлопота оттерять время? Вот прекрасно. Ничего, вазы очень красивы, в наш век без ничего ничего не сделают. Когда я что-нибудь для тебя сделаю, предложи мне подарок, я возьму. Странное поручение, сказал Александр нерешительно. Надеюсь, ты не откажешься исполнить его для меня. Я для тебя тоже готов сделать, что могу, когда понадобятся деньги обратись. Так в среду, эта история продолжится месяц, много два, я тебе там скажу, когда не нужно будет, тогда и брось. Извольте, дядюшка, я готов, только странно, за успех не ручаюсь, если б я мог еще сам влюбиться, тогда а то нет и очень хорошо, что не можешь, а то бы все дело испортил, я сам ручаюсь за успех, прощай. Он ушел, а Александр долго еще сидел у Камина над милым пеплом. Когда Петр Иванович воротился домой, жена спросила, что Александр, что его повесть будет ли он писать? Нет, я его вылечил навсегда. Адуев рассказал ей содержание письма полученного им с повестью и о том, как они сожгли все. Ты без жалости, Петр Иванович, сказал Олизавета Александровна, или не умеешь ничего порядочно сделать, за что не примешься? Ты хорошо сделала, что принуждала его бумагу марать, разве у него есть талант? Нет, Петр Иванович посмотрел на нее с удивлением. Так зачем же ты? А ты все еще не понял, не догадался? Он молчал и невольно вспомнил сцену свою с Александром. Чего что-то не понять? Это очень ясно, говорил он, глядя на нее во все глаза. А что скажи? Что ты хотела дать ему урок? Только иначе, мягче, по-своему. Не понимает, а еще умный человек. От чего он был все это время весел, здоров, почти счастлив? От того, что надеялся. Вот я и поддерживала эту надежду, но теперь ясно? Так это ты все хитрила с ним? Я думаю, это позволительно. А ты что наделал? Тебе его вовсе не жаль, отнял последнюю надежду. Полно. Какую последнюю надежду? Еще много глупостей впереди. Что он теперь будет делать? Опять станет ходить по весь янос? Нет, не станет, не до того будет, я задал ему работу. Что? Опять перевод какой-нибудь о картофеле? Разве это может занять молодого человека и особенно пылково и восторженного? У тебя бы только была занята глава? Нет, моя милая. Не о картофеле, а по заводу кое-что. Конец второй главы второй части.