 Иван Гончаров, обрыв. Часть первая, глава двенадцатая. Это запись «Либревок» является общественным достоянием. В университете райский делит время по утрам между лекциями и Кремлевским садом. В воскресенье ходит в Никитский монастырь Кабедни, заглядывает на развод и посещает кондитеров Пеера и Педотти. По вечерам сидит в своем кружке, то есть избранных товарищей, горячих голов, великодушных сердец. Все это кипит, шумит и горда ожидает великой будучности. Вглядевшись петлевых каждого профессора, каждого товарища, как в школе, райский отскуки для развлечения стал прислушиваться к тому, что говорят на лекции. Как в школе у русского учителя, он не слушал закона встроения языка, а рассматривал все, как говорит профессор, как падают у него слова, как кто слушает. Но лишь коснется речь самой жизни, являются на сцену лица события, заговорят в истории, в поэме или романе, греки, римляни, германцы, русские, но живые лица. У райского уха невольно открывается, он весь тут и видит этих людей эту жизнь. Один он, даже с помощью профессоров, не сладил бы с классиками. В русском переводе их не было, в деревне у бабушки в отцовской библиотеке, хотя и были некоторые во французском переводе, но тогда еще он без руководства не понимал значения и обегалых. Они казались ему строги и сухи. Только на втором курсе с двух или трех кафедр заговорили о них и у первых учеников явились в руках оригиналы. Тогда Райский сблизился с одним забытым бедностью и робостью товарищам, Козловом. Этот Козлов, сын Дьякона, сначала в семинарии, потом в гимназии и дома, изучил греческие и латинские языки, и учащим, изучил древнюю жизнь, а современный почти не замечал. Райский преласкал его и преласкался к нему, сначала ради его одиночества, сосредоточенности, простоты и доброты, и потом вдруг открыл в нем страсть, священный огонь, глубину понимания до степени ясновидения, строгость мыслей, тонкость анализа относительно древней жизни. Он-то и посвятил Райского, насколько поддалась его живая, вечно как море волнующаяся натура, в тайное разумение древнего мира, но задержать его надолго навсегда, как сам задержался на древней жизни, не мог. Райский унес кое-что оттуда и ускользнул, оставив Козлову свою дружбу, а у себя навсегда образ его простой, младенческой души. От Плутарха и путешествия Анахарсиса младшего он перешел к Титу Ливию и Тациту, зарываясь в мелких деталях первого и в сильных сказаниях второго, спал с Гомером, с Дантом и часто забывал жизни около себя, живя в аналогах, сагах, даже в русских сказках. А когда зададут ему на десертацию, он терялся, впадал в уныние, не зная, как приступить к рассуждению, например, об источниках к изучению народности, или о древних русских деньгах, или о движении народов с севера на юг. Он вместо того, чтобы рассуждать, вглядывается в движение народов, как будто оно перед глазами. Он видит, как туча народа точно соранча, движется, располагается на бивлаках, зажигает костры, видит мужчин звериных шкурах с дубинами, оборванных матерей голодных детей, видит, как они режут и стремляют все на пути, как гибнут отсталые, видит серое небо, скудные страны и даже древние русские деньги, видит так живо, что может нарисовать, но не знает, как рассуждать об этом. И чего тут рассуждать, когда ему и так видно? Летом любил он уходить в окрестности, игрался в старые монастыри и вглядывался в темные углы, в почернелые лики святых и мучеников и фантазия лучшей профессоров уносила его в русскую стуряну. Там точно живые толпились старые цари, монахи, воины, подячья. Москва оказалась необъятным ветхим царством, драки, казни, татары, донские и ланы. Все приступало к нему, все звало к себе в гости смотреть на их жизнь. Долго бывало смотрит он, пока не стукнет что-нибудь около. Он начнется, перед ним старая стена монастырская, старый образ, он в келье или в тире. Он выйдет задумчиво из копоти древнего мрака, пока не обвеет его свежий теплый воздух. Райский начал писать и стихии и прозу, показал сначала одному товарищу, потом другому, потом всему кружку, а кружок объявил, что он талант. Тогда Борис приступил к историческому роману, написал несколько глав и прочел также в кружке. Товарищи стали уважать его как надежду, ходили с ним толпой. Райский и кружок его подали только на репетициях и на экзаменах, они уходили тогда на третий план и на четвертую скамью. На первый и второй являлись опять-таки первые ученики, которые так смирно сидят на лекции, у которых все записки есть, которые гордо и спокойно идут на экзамен, и еще более гордо и спокойно возвращаются с экзамена. Это будущие кандидаты. Они холодно смотрели на кружок, определили райского словом «романтик», холодно слушали или вовсе не слушали его стихии и прозу, и не ставили его ни во что. Они одинаково прилежно занимались по всем предметам, не пристращаясь ни к одному исключительно. И после, в службе и в жизни, куда их не сунут, в какое положение не поставят, везде и всякое дело они делают удовлетворительно, идут ровно, не увлекаясь ни в какую сторону. Товарищи райского показали его стихии и прозу гениальным профессором Пророком, как их звал кружок, хвостом ходившей за ними. «Ах, Иван Иванович! Ах, Петр Петрович! Это гении нашей светила!» закатывая глаза под лоб, повторяли восторженно юноши. Один из Пророков разобрал стихи публично на лекции и сказал, что в них преобладает элемент живописи, обилие образов и музыкальность, но нет глубины и мало силы. Однако предсказывал, что слетами это придет. Поздравил автора тоже с талантом и советовал беречь или лить музу, то есть заняться серьезно. Райский, шаттаясь от упоения, вышел из аудитории и в кружке, по этому случаю, был трехдневный рев. Другой Пророк прочел начало его романа и пригласил Райского к себе. Он вышел от профессора как из бани, тоже с патентом на талант и с кучей старых книг, летописи, грамот, договоров. «Готовьте серьезным изучением ваш талант», сказал ему профессор. «У вас есть будущность? Райский еще серьезнее». Занялся хождением в окрестности, проникал опять в старые здания, глядел, щупал, нюхал камни, читал надписи, но не разобрал и двух страниц данных профессорам Хроник, описал русскую жизнь, как она снилась ему в поэтических ведениях и кончил тем, что очень серьезно написал шутливую поэму, воспев в ней товарищи, написавшего диссертацию о долговых обязательствах и никогда не платившего за квартиру и за стол хозяйки. Переходил он из курса в курс с затруднениями, все теряясь и сбиваясь на экзаменах, но его выкупала репутация будущего таланта, несколько удачных стихотворений и прозаические взмахи и очарки из русской истории. «Вы куда хотите поступить на службу? Вдруг раздался однажды над ним вопрос Декана. «Через неделю вы выйдете. Что вы будете делать?» Райский молчал. «Какое звание изберете?» спросил опять тот. «Я художником хочу быть». Думал, было он сказать, да вспомнил, как приняли это Апекун и бабушка, и не сказал «Я стихи буду писать, но ведь это не звание, это так, между прочим». Заметил Декан. «И повести тоже», сказал Райский. «И повести можно, конечно, у вас есть талант, но ведь это впоследствии, когда талант выработается. А звание… звание, я спрашиваю. Сначала я пойду на военную службу в гвардию, а потом в статскую, в прокуроры, в губернаторы», отвечал Райский. Декан улыбнулся. «Стало быть прежде в юнкера, вот это понятно», сказал он. «Выдали он тебе козлов только, не имейте ничего в виду, а прочие все имеют назначение». Когда козлова спрашивали, куда он хочет, он отвечал «в учителя куда-нибудь в губерню» и на том упёрся. Конец 12 главы. Иван Гончаров обрыв. Часть первая – глава 13. Это запись «Либревокс» является общественным достоянием. В Петербурге Райский поступил в юнкера. Он с одушевлением скакал во фронте, млея и горя с бегающими по спине мурашками при звуках полковой музыки, вытягивался стуча саблей и шпорами при встрече с генералами, а по вечерам, в удалой компании, на тройках уносился загород, навесёлые пикники, и ли брал уроки жизни и любви устолечных русских и нерусских армид и в том волшебном царстве, где гаснет вера в лучший край. В самом деле, у него чуть не погасло вера в честь, честность, вообще в человека. Он, не желая, не стараясь, часто бегая прочь, изведал этот чудесный мир, силою своей впечатлительной натуры, вбиравшей себя как губка, все задевавшие его явления. Женщины того мира оказались ему особой порой. Как пар и машины заменили живую силу рук, так там целая механика жизни и страстей заменила природную жизнь и страсти. Этот мир без привязанностей, без детей, без колыбели, без братьев и сестёр, без мужей и без жен, а только с мужчинами и женщинами. Мужчины одни среди дел и забот, полени, погрубости, часто бросая тёплый огонь, тихие симпатии семьи, бросаются в этот мир всегда готовых романов и драм, как в игорный дом, чтобы охмелеть в чеду притворных чувств и дорого купленной неги. Других молодость и пыл вликут туда в царство поддельной любви со всей утонченной её игрой, как гастронома влечёт от домашнего простого обеда изысканный обед искусного повара. Там царствует бесконечно разнообразный расчёт, расчёт роскоши, расчёт чистолюби, расчёт зависти, редко самолюби и никогда сердца, то есть чувства. Красавицы приносят всё в жертву расчёту, самую страсть, если постигает их страсть, даже темперамент, когда потребует того роль, выгода положения. Они не жертвы общественного темперамента, как те несчастные создания, которые за кусок хлеба, за одежду, за обувь и кров служат животному голоду. Нет, там жрицы сильных, хотя искусственных страстей, тонкие актрисы играют в любовь и жизнь, как игрок в карты. Там нет глубоких целей, нет прочных конечных намерений и надежд. Бурная жизнь не манит к тихому порту. У жрицы этого культа у матери наслаждений нет в виду, как и у истинного игрока по страсти выиграть фортуну и кончить, оставить всё успокоиться и жить другой жизнью. Если бы явилась в том круге такая, она потеряла бы свой характер, свою прелесть. Её, как игрока, увлекут от прочного и доброго пути, или она утратит цену в глазах поклонников, потеряв свободу понятий и нравов. Жизнь её, вечная игра в страсти, цель, нескончаемое наслаждение, переходящее в привычку, когда она устанет, присытится. У ней один ужас впереди, это состариться и стать ненужной. Больше она ничего не боится. Игра в страсти, она принимает все виды, все лица, все характеры нужные для роли заимствуя их, как маскарадные платья на прокат. Она рабка, скромна, или горда, неприступна или нежна, послушна, смотря пароли по моменту. Но сбросив маску, она часто зла, груба и даже страшна. Испугать и оскорбить её нельзя, а она не задумается для мщения или для забавы разрушить семейное счастье, спокойствие человека, не говоря о фортуне, разрушать экономическое благосостояние и её призвание. Её должна окружать бесконтрольная роскошь, желаний она не должна успевать иметь. Квартиру у неё — храм, но походящий на выставку мебели, дорогих безделец. Вкус в убранстве принадлежит не хозяйке, а мебельщику и обойщику. Печатей тонкой артистической жизни нет. Та, у кого бы она была, не могла бы жить этой жизнью, она задохнулась бы. Там вкус — в сервизах, экипажах, лошадях, лакеях, горничных, одетых как балетные феи. Если случайно попадёт туда высокой кисти картина, дорогая статуя, они ценятся не удивлением кисти и резцу, а заплаченной суммой. Ни хозяина, ни хозяйки, ни детей, ни старых преданных слуг нет в её квартире. Она живёт как будто на станции, в дороге, готовая ежеминутно выехать. Нет у неё друзей, ни мужчин, ни женщин, а только множество знакомых. Жизнь красавицы этого мира, или трепишного царства, как называл его райский, мелкий, пёстрый, вечно движущийся узор, визиты в своём кругу театр, катаний, роскошные до безобразия завтраки и обеды до утра и ночи, продолжающиеся до обеда, забота одна, чтобы не было остановок от пестроты. Пустой, не наполненный день, вечер, без суеты, выезды в театр, свиданий — страшен. Тогда проснулось бы мысль, с какими-нибудь так кучлевыми вопросами, пожалуй, чувства, совесть, встал бы призрак будущего. Она со страхом отрехнётся, от непривычной задумчивости, гонит вопросы и ей опять легко. Это бывает редко и у немногих. Мысль у ней большую частью не тронута, сердце отсутствует, знания никакого. Накупать бриллиантов, конечно, не самой, это всё, что есть неподдельного в её жизни, нарядов — непременно больше, чем нужно. Делая фортуну поставщиков, вот главный пункт её чеславия. Широкая затея — это вояж. Прикинуться графиней в Париже, занять палатцу в Италии, сверкнуть с золотом и красотой, покоряемим охотом того, другого, смотря по рангу, положению фортуни. Идеал мужчины у неё, прежде всего, инженеры, либераль, который благородно сыплет зота, потом ком, пенс и тому подобное. Понятия об уме, чести, нравах, свои, особенные. Уродство в мужчине — это экономия, сдержанность, порядок, скупой в её глазах, изверг. Райский кружась в свете Петербургской золотой молодежи, бывший молодым офицером, потом молодым бюрократом, заплатил обильную дань поклонения этой красоте и, уходя, унес глубокую грусть надолго и много опытов, без которых мог обойтись. Напрасно упрямился он оставаться офицером, ему неотступно снились то волга и берега её, тенистый сад и роща с обрывом, то видел он дикие глаза и изступленная лицова Сюкова и слышал звуки скрипки. Снилась ему широкая арена искусства, академия или консерватория, любил он воображать себя тружеником искусства. Ему рисовалась тёмная, запыленная мастерская, с завешенным светом, с кусками мрамора, с начитыми картиными, с манекеном, и сам он, в изящной блузе, с длинными волосами, снегой с счастьем смотрит на своё произведение, под кистью у него рождается чья-то голова. Она ещё неодушевлена, в глазах нет жизни огня, но вот он посадит в них две магические точки, проведёт два каких-то резких штриха и вдруг голова ожила, заговорила, она смотрит так открыто, в ней горят мысль, чувство, красота. В комнату заглядывают робка посетителей, шепчутся. Наконец вот выставка, он из угла смотрит на свою картину, на её не видать, перед ней толпа, там произносят его имя, кто-то изменил ему, назвал его и толпа от картины обратилась к нему, он сконфузился и очнулся. Он подал просьбу к переводу в статскую службу и был посажен к Аянову в стол. Но читатель уже знает, что и статская служба у него не лучший военный, он оставил её и стал ходить в академию. Он робко пришёл туда и осмотрелся кругом. Все сидят молча и рисуют сбюстов. Он начал тоже рисовать, но через два часа ушёл и стал рисовать сбюста дома. Но дома то сигару закурит, то сядет с ногами на диван, почитает или замечтается и в голове раздаются звуки. Он за фортепиано и забудется. Недели через три он опять пошёл в академию там, опять все молчат и рисуют сбюстов. Он кое с кем из товарищей познакомился, зазвал к себе и показал свою работу. «У вас есть талант! Где вы учились?» Сказали ему, только вон эта рука длина, да и спина не так. Рисунок не верен. Между тем зате или пирушку пригласили Райского и он слышал одно, то о колорите, то об бюстах, о руках, о ногах, о правдивой искусстве, об академии, а в перспективе Дюссельдорф, Париж, Рим. Отмеривали при нём года своей практики, ученичества или мученичества, прибавлял райский, семь, восемь лет страшные цифры и все уже взрослые. Он не ходил месяцев шесть, потом пошел и те же самые товарищи рисовали с бюстов. Он взглянул в другой класс, там стоял натурщик и толпа молча рисовала с натуры торс. Райский пришел через месяц и тоже углубления в торс и в свой рисунок. Тоже молчание, тоже напряженное внимание. Он пошел в мастерскую профессора и увидел снившуюся ему картину, запыленную комнату, завешенный свет, картины, маски, руки, ноги, манекен. Все. Только художник представился ему невызящной блузе, а в испачканном пальто, не с длинными волосами, а гладкоостриженный, ненега у него на лице, а мука внутренней работы и беспокойство, усталость. Он вперяет мучительный взгляд в свою картину, подходит к ней, то отойдет от нее, задумывается. Потом вдруг опять, как будто утонет, замрет, а не имеет, только глаза блестят. Друка, как бешеная, стирает, заглаживает прежнее и торопится бросать новую только что пойманную, вымученную черту, как будто боясь, что она забудется. Робка ушел к себе райский, натянул на рамку холст и начал чертить мелом. Три дня чертил он, стирал, опять чертил и, бросив бюсты, рисунки, взял кисть. Три полотна, переменил он и на четвертом нарисовал ту голову, которая снилась ему, голову Гектора и лицо Андромахи и ребенка. Но рук не доделал. Это последнее дело руки, думал он. Костюма набросал на обум кое-как, что наскоро прочел Угомера. Других источников по другой не было, а где их искать и скоро ли найдешь? Полгода он писал картину. Лица, Гектора и Андромахи поглотили все его творчество, аксессуарами он не занимался. Это после, когда-нибудь. Ребенка нарисовал тоже кое-как. И то он рисовал потому, что без него не верна была бы сцена прощания. Он хотел показать картину товарищам, но они сами красками еще не писали, а все вывели из бюстов нужды нет, что у самих борода поросли. Он решился показать профессору. Профессор не занощевс, не сходителен и, вероятно, оценит труд по достоинству. С замирающим сердцем принес он картину и поставил в коридоре. Профессор велел внести ее в мастерскую. Посмотрел. Что это за блин? Сказал он, скользнув взглядом по картине, но взглянув мельком в другой раз, вдруг быстро схватил ее, поставил на мольберт, и вонзил в нее испытующий взгляд, сильно сдвинув брови. «Это вы делали?» спросил он, указав на голову гектора. «Яс!» «И это вы?» Профессор указал на Андромаху. «Тоже яс!» «А это?» спрашивал тот указывая на ребенка. «Я же?» «Не может быть! Это двое делали!» Отрывист отвечал профессор и, отворив дверь в другую комнату, закричал. «Иван Иванович!» Пришел Иван Иванович, какой-то художник. «Посмотри!» Он показал ему на голову двух фигур и ребенка. Тот молча и пристально рассматривал. Райский дрожал. «Что ты видишь?» спросил профессор. «Что?» сказал тот. «Это не из наших. Кто же придел голову к этой мозне?» «Да, голова. А уха не на месте. Кто это?» Профессор спросил Райского, где он учился, подтвердил, что у него талант. И разразился сильной бранью, узнав, что Райский только раз десять был в академии и сбюстов не рисует. «Посмотрите ни одной черты нет верной. Это нога короче. У Андромахи плечо не на месте. Если гектор выпрямится, так она ему будет только побрюха. А эти мускулы посмотрите». Он обнажил и показал колено, потом руку. «Вы не умеете рисовать?» сказал он. «Вам года три надо учиться с бюстов до анатомии. А голова гектора глаза да вы ли делали?» «Я», сказал Райский. Профессор пожал плечами. И Иван Иванович сделал «У вас есть талант, это видно. Учитесь со временем». «Все, учитесь со временем», думал Райский. А ему бы хотелось не участь и сейчас. Он в раздуме вратился домой. Там нашел письма. Бабушка бронила его, что он вышел из военной службы, а Пекун советовал определиться в Сенат. Он прислал ему рекомендательные письма. Райский в Сенат не поступил. В академии с бюстов не рисовал. Между тем много читал, много писал стихов и прозы, танцевал, ездил свет, ходил в театр и к армидам. И в это время сочинил три вальса и рисовал несколько женских портретов. Потом, после бешеной масленицы, вдруг очнулся, вспомнил о своей артистической карьере и бросился в академию. Там ученики молча углублённо рисовали с бюста. В другой студии писали с Торса. Конец 13 главы. Иван Гончаров. Обрыв. Часть первая. Глава 14. Это запись «Лебревок» с расстоянием. В нонзанченный вечер Райский и Беловодова опять сошлись у ней в кабинете. Она была одета, чтобы ехать в спектакль. Отец хотел заехать за ней с обеда, но не заезжал. Хотя было уже половина восьмого. «Я всё думаю о нашем разговоре, кузина. А вы?» спросил он. Я, куза, виновата. Не думал о нём. Что такое мы говорили? «Ах да!» «Милана, вы что-то меня спрашивали?» «И вы что-то мне обещали?» «Что же?» «Рассказать какую-то глупость, ребячество и потом вашу законную любовь. Всё это так просто, куза, что я даже не сумею рассказать. Спросите у всякой замужни женщины вот хоть у Катерины. «Ах нет, кузина, только не у Катерины. Наряды и выезды, выезды и наряды. Что мне вам рассказывать? Я не знаю с чего начать. Пол сделал через книгиню предложения, та сказала «Мама, мама тётка, позвали родных, потом объявили папа, как все делают. Ему после всех». Весело заметь варайский. «А вы когда узнали?» «В тот же вечер, разумеется. Какой вопрос. Не думаете ли вы, что меня принуждали?» «Нет, нет, кузина, не так рассказывайте. Начните, пожалуйста, с воспитания. Как? Где вы воспитывались? Прежде расскажите ту глупость. Дома воспитывалась, вы знаете, мама была строгая и серьезна. Никогда не шутила, почти не смеялась, ласкала мало. Все ее слушались в доме. Няньки, девушки, гувернантки делали все, что она приказывала и папа тоже. В детскую она не ходила, но порядок был такой, как будто она там жила. Когда мне было лет семь, за мной, помню, ходила немка Маргарита. Она причесывала и одевала меня. Потом будили мисс Дреддсон и шли к маму. Мама, прежде нежели поздоровывается, пристально поглядит мне в лицо, обернет меня раза три, посмотрит, все ли хорошо, даже ноги посмотрит. Потом глядит, как я делаю книгс после завтрака меня водили гулять. Или в дурную погоду ездили в коляске. Как вышали ли, развились. Расскажите. Я и шалила. Мисс Дреддсон шла рядом и дальше трех шагов от себя не пускала. Однажды мальчик бросил мячик и он покатился мне в ноги. Я поймала его и побежала отдать ему. Мисс сказала маму и меня три дня не пускали гулять. Впрочем, я мало помню, что было. Только что ездил танцмейстер и учил шоссе о вау шоссе о гауш теневу дуа под эймас. После обеда мне позволяли в большой зале играть час в мячик, прыгать через веревочку но тихонько, чтобы не разбить зеркал и не топать ногами. Мама не любила, когда у меня раскраснеются щеки и уши и потому мне невеленно было слишком бегать. Ещё уверяли, что будто я она засмеялась. Язык показывала, когда рисую и пишу и даже танцую и от того под эймас раздавалось чаще всего. Шоссе о вау шоссе о гауш и под эймас. Да, это хороший курс воспитания. Всё равно что военная выправка. Что же дальше? Дальше представили француженку мадам Клерей, но не знаю как её отпустили. Я помню, как папа защищала её, но мама услышать не хотела. Ну, теперь я вижу, что у вас не было детства. Это кое-что объясняет мне. Учили вас чему-нибудь? Спросил он. Без сомнения. Истор, географи, калекрафи, леотограф, ещё по-русски. Здесь Софья Николаевна немного остановилась. Я уверен, что мы подходим к катастрофе и герой её русский учитель. Сказал райский. Это наш жён премьер. Да, вы угадали. Засмеявшись, отвечала Беловодова. Я все уроки учила одинаково. То есть все дурно. В истории знала только 12-й год. Потому что Мон-Онкры, пранссерж, служил в то время и делал компанию. Он рассказывал часто о нём. Помнила, что была Екатерина 2-я у него революция, от которой бежал месьё декерный. А остальное всё, там эти войны греческие, римские, что-то про Фридриха Великого, всё это у меня путалось. Но по-русски, у месьё Ельнина я выучила почти всё, что он задавал. До сих пор всё идёт прекрасно. Что же вы делали ещё? Читали. Он прекрасно читал. Приносил книги. Какие же книги? Я теперь забыла. Что же дальше, Кузина? Потом, когда мне было 16 лет, мне дали особые комнаты и поселили со мной Маттон Анну Васильевну. А мист Дредсен уехала в Англию. Я занималась музыкой и мне оставили французского профессора и учитель по-русски. Потому что тогда в свете заговорили, что надо знать по-русски почти так же хорошо, как по-французски. Месьё Ельнин был очень мил, хорош и... Спросил райский Сказала по-краснефть немного Беловодова. Я привыкла к нему и когда он мангировал мне было досадно. А однажды он заболел и недели три не приходил. Вы были в отчаяни. Перебил райский. Плакали, не спали ночей и молились за него, да? Вам было... Мне было жаль его. И я даже просила папа узнать о его здоровье. Даже. Ну что же папа сам съездил. Нашел его к конвалесам и привез к нам обедать. Мама сначала было растердилась и начала сцену с папа. Но Ельнин был так приличен, скромен, что и она пригласил его на наши своя музыкаль и донсант. Он был хорошо воспитан, играл на скрипке. С нетерпением спросил райский. Когда папа привез его в первый раз после болезни, он был бледен, молчалив. Глаза такие томные. Мне стало очень жаль его. И я спросил за столом, чем он был болен. Он взглянул на меня с благодарностью, почти нежно. Но мама после обеда отвела меня в сторону и сказала, что это ни на что не похоже. Девицы спрашивать о здоровье постороннего молодого человека. Еще учителя. И Бог знает, кто он такой. Прибавила она. Мне стало стыдно. Я ушла и плакала в своей комнате. Потом уж никогда ни о чем его не спрашивала. Дело. Иронически заметил райский. Чуть было с Олимпу спустились одной ногой к людям. И досталось. Не перебивайте меня, я забуду. Сказала она. Ельнин продолжал читать со мной. Но мама велела больше сочинять по-французски. Что ж, Ельнин все читал? Да, читал и аккомпанировал мне на скрипке. Он был странен. Иногда задумается и молчит полчаса. Так что вздрогнет, когда я назову его по имени. Смотрит на меня очень странно. Как иногда вы смотрите. Или сядет так близко, что испугает меня. Но мне не было досадно на него. Выкла к этим странностям. Он раз положил свою руку на мою. Мне было очень неловко. Но он не замечал сам, что делает. И я не отняла руки. Даже однажды, когда он не пришел на музыку, на другой день я встретила его очень холодно. Браво! А предки ничего? Смеитесь, Кузе. Оно и в самом деле смешно. Я радуюсь, Кузин, а не смеюсь. Неправда ли, вы жили тогда, были счастливы, веселы. Не так, как после, как теперь. Да, правда. Мне, как глупой девочке, было весело смотреть, как он вдруг робел. Боялся взглянуть на меня. А иногда напротив долго глядел. Иногда даже побледнеет. Может быть, я немного кетничала с ним по-детски. Конечно, от скуки. У нас было иногда очень скучно. Но он был, кажется, очень добр и несчастлив. У него не было родных никого. Я принимала большое участие в нем. И мне было с ним весело, это правда. За то, как я дорого заплатил за эту глупость. «Ах, скорее я», сказал Райский, жду драмы. В день моих именин у нас был прием. Меня уже вывозили. Я разучивала санату Бетховину, ту, которую он восхищался и тоже любите. Так вот откуда совершенство, с которым вы играете ее? Дальше, Кузина, это интересно. В свете уже бы мне тогда знали, что я люблю музыку. Говорили, что я буду первоклассная артистка. Прежде маму хотела взять гензельта. Но услыхавший это от думала. Мудрость предков говорит, что не прилично артистка быть. Заметил Райский. Продолжала Софья. Потому что Ельнин не знал, что я разучиваю ее для беловода восстановилась в смущении. Понимаю, подсказал Райский. Все собрались, тут пели, играли, другие, а его нет. Мама два раза спрашивала, что ж, я сыграю ли санату? Я отговаривалась, как могла, наконец, она приказала играть. Жаве лекерго и села она. Я думаю, я была бледна, но только я сыграла интрадукцию, как вижу в зеркале, Ельнин стоит сзади меня. Мне потом сказали, что будто я вспыхнула. Я думаю, это не правда, стыдливо прибавила она. Я просто рада была, потому что он понимает музыку. Кузина, говорите, сами не заставляйте говорить предков. Я играла, играла со душевлением, горячо, со страстью. Подсказывал он. Я думаю, да, потому что сначала все слушали молча, никто не говорил банальных похвал, шарма, браво. А когда кончила, все закричали в один голос, окружили меня, но я не обратила на это внимание, не слыхала поздравлений, я обернулась, только лишь кончила к нему. Он протянул мне руку и я Софья остановилась в смущении. Ну, вы бросились к нему? Уши бросилась. Нет, я протянул ему тоже руку и он пожал ее. И кажется, мы оба покраснели. Только? Я скоро опомнилась и стала отвечать на поздравления, на приветствие. Хотела подойти к маму, но взглянул на нее и мне страшно стало. Подошла к теткам, но обе они сказали что-то вскользь и отошли. Ельнин из угла следил за мной такими глазами, что я ушла в другую комнату. Мама, не простясь, ушла после гостей к себе. Надежда Васильевна прощаясь, покачала головой, а у Анны Васильевны на глазах были слезы. Помешательства бывают разные, заметил райский. Эти все рехнулись на приличии. Ну что же на утро? На утро продолжала Софья со вздохом. Я ждал, а пока позовут меня к маму, но меня долго не звали. Наконец за мной пришла Маталл Надежда Васильевна что-то сказало, чтобы я шла к маму. У меня сердце сильно билось и я сначала даже не разглядело что было и кто был у мамы в комнате. Там было темно, партиеры и шторы спущены. Мама, он казалась утомлена. Подленье сидели тетушка, Мононкл, Пенс, Серж и папа. Весь Ареопаг портреты тут. Папа стоял у камины и грелся. Я посмотрел на него и думала, что он взглянет на меня ласково. Мне бы легче было, но он старался не глядеть на меня. Бедняжка боялся маму. А я видела, что ему было жалко. Он все живал губами. Он это всегда делает в ажитации, вы знаете. И что же они? Позвольте вас спросить, кто вы и что вы? Тихо спросила маму. Ваша дочь чуть-чуть внятно ответила я. Не похоже, как вы ведете себя. Я молчала отвечать было нечего. Боже мой, нечего, произнес райский. Что это за сцену разыграли вы вчера, комедию, драму? Чье это сочинение ваше или учителя этого Ельнина? Мама, я не играла сцены, я нечаянно. Едва проговорила я, так мне было тяжело. Тем хуже, сказала она. Вот послушайте, обратилась она к папа, что говорит ваша дочь, как вам нравится это признание? Он бедно был смущен и жалок больше меня и смотрел вниз. Я знала, что он один не сердится, а мне хотелось бы умереть в эту минуту со стыда. Знаете ли, кто он такой ваш учитель? Сказала мама. Вот князь Сэрж все узнал. Он сын какого-то лекаря, бегает по урокам, сочиняет, пишет русским купцам французские письма за границу за деньги и этим живет. Какой срам, сказала мотант. Я не дослушала дальше, мне сделалось дурно. Когда я опомнилась, подля меня сидели обе тетушки, а папа стоял со спиртом. Мама не было. Я не видала ее две недели. Когда увиделись, я плакала, просила прощения. Мама говорила как поразила ее эта сцена, как она чуть не за ней могла, как это все заметила кузина Нелюбова и пересказала Михайловым как тебе обвинили ее в недостатки внимания, бранили, зачем принимали Бог знает кого. Вот чему ты подвергла меня, заключила мамал. Я просила простить и забыть эту глупость, и дала слово вперед держать себя прилично. Райский расхохотался. Я думал Бог знает какая драма, сказал он. А вы мне рассказывайте историю шестилетней девочки. Надеюсь, кузина, когда у вас будет дочь, вы поступите иначе. Как же отдать ее за учителя, сказала она. Вы не думаете сами серьезно, чтобы это было возможно? Почему нет, если он честен, хорошо воспитан? Никто не знает, честен ли Ельнин. Маталл и Маман говорили, что будто у него были дурные намерения, что он хотел вскружить мне голову из самолюбия, потому что серьезных намерений он иметь не смел. Нет, пылка возразил Райский, вас обманули. Не бледнеют и не краснеют, как-то хотят кружить головы ваши франты, кузены, пенспер, консерж. Вот у кого дурной на уме. А у Ельна не было никаких намерений. Он, как я вижу из ваших слов, любил вас искренно. А эти он, не оборачиваясь, указал назад на портреты. Женятся на вас Парк Ховенаус. И потом меняют на танцовщицу. Кузе? Серьезно, почти с испугом сказала она. Да, Кузина, вы сами знаете это. Что же мне было делать? Сказать маму, что я выйду за месье Ельнина? Да, упасть в обморок не от того, от чего вы упали, а от того, что осмелились распоряжаться вашим сердцем, потом уйти из дома и сделаться его женой. Сочиняет, пишет письма, дает уроки, получает деньги и этим живет. В самом деле, какой позор. А они, он опять указал на предков, получали ничего не сочиняя и проедали весь свой век чужое. Какая слава! Что же стало с Ельниным? Не знаю, равнодушно сказала она. Ему отказали от дома и я не видал его никогда. И вы ничего? Ничего. Перед вами являлась лицом к лицу настоящая живая жизнь, счастье и вы оттолкнули его от себя. Из чего, для чего? Но Куза, вы знаете, что я была замужем и желаю этой жизнью. С ним спросил он, глядя на портрет ее мужа. С ним, сказала она, глядя с кроткой лаской тоже на портрет. Как вы вышли замуж? Очень просто. Он тогда только что воротился из-за границы и бывал у нас, рассказывал, что делается в Париже, говорил о королеве, о принцессах. Иногда обедал у нас и через книгиню сделал предложение. Ну, когда согласились и вы остались с ним в первый раз одни, что он, ничего, сказала она, с улыбкой удивления. Но ведь, говорил же, он вам почему искал ваши руки, что его привлекло к вам, что не было никого прекраснее, блестательнее. И что он никогда не кончил бы говоря обо мне, но боится быть сентиментальным. Добавил она потом, потом сел играть в карты, а я пошла одеваться. В этот вечер он был в нашей ложе и на другой день объявлен женихом. В самом деле это очень просто, он заметил Райский. Ну, потом после свадьбы мы уехали за границу. А, наконец не до света, не до родных куда-нибудь в Италию, в Швейцарию, на Рейн, в уголок и там сердце взело свое. Не, не, Куза, мы поехали в Париж, мужу дали поручение и он представил меня ко двору. Господи, воскрикнул Райский, этого не доставало. Я была очень счастлива, сказала Беловодова, и улыбкой взгляд говорили, что она с удовольствием глядит в прошлое. Да, Куза, когда я в первый раз приехала на балл в тюлери и вошла в круг, где был король, королева и принцы, все ахнули, сказал Райский. Она кивнула головой, потом вздохнула, как будто жалея, что это прекрасное прошлое, невозвратимо. Мы принимали в Париже, потом уехали на воды, там муж устраивал праздники, болые, тогда писали в газетах, и вы были счастливы. Да, сказала она, счастлива, я никогда не видала недовольной мины у пол, не слыхала нежного задушевного слова, не видали минуты увлечения. Она задумчивая отрицательно покачала головой. Не слыхала отказов желаниях, даже в капризах, добавила она, будто у вас были и капризы. Да, в Вене он за полгода велел приготовить отель, мы приехали, мне не понравилось, и он нанял другой, какой нежный муж. Какое внимание, эгар, говорила она, какое уважение в каждом слове, еще бы, ведь вы пахотина, шуткали. Да, я была счастлива, решительно сказала она, и уж так счастливо не буду, и слава Богу Аминь, заключил он. Конорейка тоже счастлива и даже поет. Но она счастлива, конореечным, а не человеческим счастьем. Нет, Кузина, над вами совершено систематически утонченное умершвление свободы духа, свободы ума, свободы сердца. Вы прекрасная пленница, в светском сирале и прозибаете в своем неведении, и не хочу менять этого неведения на ваше опасное ведение. Да, он и засидевшаяся Конорейка, когда отворят клетку, не летит, а бы изливо прячется в гнездо. Вы тоже. Воскресните Кузина от сна, бросьте ваших Катериин, Мадам Базиль, эти выезды, и узнайте другую жизнь. Когда запросит сердце свободы, не справляйтесь, что скажет Кузина, а что скажет Кузин? Да, да. Тогда вспомните Кузина райского и смело падите в жизнь страстей, в незнакомую вам сторону. Ну, зачем же непременно страсти? Возражала она, разве в них счастье? Зачем гроза в природе? Страсть – гроза жизни. О, если бы испытать эту сильную грозу, с увлечением сказал он и задумался. Вот видите, Кузин, все прочее, кроме вас велит бежать страстей. А вы меня хотите толкнуть, чтобы потом всю жизнь раскаиваться? Нет, не к раскаяню поведет вас страсть. Она очистит воздух, прогонит миазмы, предрассудки и даст вам дохнуть настоящей жизнью. Вы не упадете, вы слишком чисты, светлые, порочны, вы быть не можете. Страсть не исказит вас, а только поднимет высоко. Вы черпнете познание добра и зла, убьетесь счастьем, и потом задумаетесь на всю жизнь не этой красивой, сонной задумчивостью. В вашем покое будет биться пульс, будет жить сознание счастья, вы будете прекраснее, восторас, будете нежны, грустны. Перед вами откроется глубина собственного сердца и тогда весь мир упадет перед вами на колени, как падаю я. Он в самом деле опускался на колени, но она сделала движение ужаса и он остановился. И когда я вас встречу потом, может быть, измученную горем, но богатую и счастьем и опытом, вы скажете, что вы недаром жили и не будете отговариваться неведением жизни. Вот тогда выгляните и туда, на улицу, захотите узнать, что делают ваши мужики, захотите кормить, учить, лечить их. Она слушала задумчиво. Сомнения, тени воспоминания проходили по лицу. Не все мужчины беловодовые, продолжал он, не побоится друг ваш дать волю, сердцу и языку, а услыхавший раз голос сердца, пожив в тишине, наедине где-нибудь в чугонской деревне, вы уже снетесь вашего света. Париж и Вена побледнеют перед той деревней. Прочь, перг, консерж, тетушки, эти портьеры, драпри, с глаз долой портреты, все это мешает только счастью. Вы возненавидите и Пашу с Дашей, и Швейцара, все выезды. Все вам опротивии тогда. Положение ваше будет душить вас. Вам покажется здесь тесно, скучно, без того кого полюбите, кто научит вас жить. Когда он придет, вы будете неловки, вздрогните от его голоса покраснеете, побледнеете, а когда уйдет, сердце у вас скрикнет и помчится за ним, будет ждать томительно завтра, после завтра. Вы не будете обедать, не уснете и просидите ночью вот тут в кресле, без сна, без покоя, но если увидите его завтра, даже почуете надежду увидеть, вы будете свежее этого цветка и будете счастливы и он счастлив этим блестящим взглядом, не только он, но и чужой, кто вас увидит в этих лучах красоты. Что это? Видно? Папа не будет? Сказала она, оглядываясь вокруг себя. Это невозможно, что вы говорите. Тихо прибавила потом. Почему? Спросил он, впеваясь в нее глазами. У него воображение было раздражено. Он невольно ставил на месте героя себя. Он глядел на нее то смело, то стоял мысленно на коленях и молел. Лицо тоже молело. Она взглянула на него раз и два и потом боялась или не хотела глядеть. Почему невозможно? Повторил он. Ведь я, канарейка, тогда эта портера упадет и вы выпрохните из клетки, тогда вы возненавидите и теток и этих полинявших Господ и на этот портрет, он сказал на портрет мужа, взгляните с враждой. Кузе супреком остановила она. Да, Кузина, вы будете считать потерянную всякую минуту прожитую, как вы жили и как живете теперь. Пропадет этот величавый, стройный вид. Будете задумываться забудете одеться в это не сгибающиеся платья с досадой бросите массивный браслет и крестик в груди не будет лежать так правильно и покойно. Потом когда преодолеете предков, тетушек перейдете рубикон, тогда начнется жизнь. Мимы вас будут мелькать дни, часы, ночи. Он сел близко подлень ее, она не замечала погруженная в задумчивость. Вы не будете замечать их, шепталон, вы будете только наслаждаться, не оторвете ваши мечты во, не сладитесь сердцем. Вам все будет чудиться, чего с вами никогда не было. Он взял ее за руку, она вздрогнула. Одна дома, вы вдруг заплачете от счастья. Около вас будет кто-то невидимо ходить, смотреть на вас. И если в эту минуту явятся он, вы закричите от радости, вскочите и броситесь к нему. Оба они вдруг встали и отдадите все. Все. Шепталон держа ее за руку. Ассэ, куза, ассэ. Говорила она в сполнении с нетерпением, почти с досадой отнимая руку. И будете еще жалеть. Все, шепталон, что нечего больше отдать, что нет жертвы. Тогда пойдете и на улицу, в темную ночь, одни, если молте, молте. Говорила она, глядя на дверь, говорите, вы знаете сами, что это невозможно. Все возможно, шепталон. Вы станете на колени страстно, прильнете губами к его руке и будете плакать от наслаждения. Она села на кресло, откинула голову и вздохнула тяжело. Живу димау угроз, куза. Сказала она, требуйте, приказывайте, говорил он восторженно. Лэсэмо. Он пошел к двери и оглянулся. Она сидит неподвижно, на лице только нетерпения, чтобы он ушел. Едва он вышел, она налила из графинов стакан воды, медленно выпила его и потом велила отложить карету. Она села в кресло и задумалась, не шевелясь. Через несколько минут послышались шаги, протера распахнулась, Софья вздрогнула, мельком взглянула в зеркало и встала. Вошел ее отец, с ним какой-то гость, мужчина средних лет, высокий, брюнет, с задумчивым лицом. Физиономия нерусская. Отец представил его Софье. Граф Милори Маша Рами, сказал он, Грам Музисиен Элли Плю Амьябль Гарсон Дюмон. Две недели здесь, ты видела его на балле у книги, не? Извини, душа моя, я был у графа, он не пустил в театр. Я велела отложить карету папа, мне тоже не хочется, отвечала она. Софья попросила гости сесть. Они стали говорить о музыке, а Николай Васильевич, поживав губами, ушел в гостиную. Конец 14 главы. Иван Гончаров Обрыв, часть 1, глава 15. Это запись Либревокс является общественным достоянием. Райский вернулся домой в чуду, едва замечая дорогу, улицы, проходящих и проезжающих. Он видел все одно, Софью, как картину в рамке из бархата, кружев, всю в шелку, в бриллиантах, но уже не прежнюю, покойную и недоступную чувству Софью. На лице у нее он успел прочесть первые робкие лучи жизни, мимолетные проблески нетерпения, потом тревоги, страха, и, наконец, добился вызвать какое-то волнение, может быть, бессознательную жажду любви. Он бросил сомнения в нее. Вопросы, может быть, сожаления, одаром, потерянным прошлым, словом, взволновал ее. Ему снилось в перспективе страсть, драма, превращение статуи в женщину. Пока он гордился про себя и тем крошечным успехом и пропаганды, что кажется, предки сошли в ее глазах с высокого пьедестала. Еще два-три вечера, думал он, еще приподнимет он ей уголок завесы, она взглянет в лучистую даль и вдруг поймет жизнь из счастья. Потом дальше, когда-нибудь, взгляд ее остановится на ком-то в изумлении, потом опустится, взглянет широко опять, и они имеют, она мгновенно позиция. Но кто же будет этот кто-то, спросил он ревнива, не тот ли кто первый вызвал в ней сознание о чувстве? Не он ли в праве бросить ей в сердце и самое чувство? Он поглядел в зеркало и задумался, подошел к форточке, отварил ее, дохнул свежим воздухом, до него донеслись звуки вялончелей. Опять этот пилит, когда и сказал он, глядя на противоположное окно флигеля. И опять тоже прибавил он за хлопывая форточку. Звуки, хотя глухо, но все доносились до него. Каждое утро и каждый вечер видел он в окно человека, нагнувшегося над инструментом и слышал повторение по целым неделям почти неисполнимых пассажей, по 50, по 100 раз. Месяцы проходили так. «Осел!» сказал райский, и лег на диван. Хотел заснуть, но звуки не давали, как он не прижимал ухо к подушке, чтобы заглушить их. Нет, так и режут. Право, Осел! Повторил он и сам сел за фортепианой и начал брать сильные аккорды, чтобы заглушить виалончель. Потом залился веселую трелью, перебрал мотивы из нескольких обнеслыхать несносного мочания и на силу забылся за импровизацией. Перед ним была Софья. Играя, он видел все ее, уже с пробудившимися страстями, страдающую и любящую. И только дошло до вопроса кого? Звуки у него будто оборвались. Он встал и открыл форточку. Все еще играет. С изумлением повторил он и хотел снова захлопнуть, но вдруг остановился и замер на месте. Звуки не те. Ни мычания, ни повторения трудных пассажей слышит он. Сильная рука водилась мычком будто по нервам сердца. Звуки послушно плакали и хохотали, обдавали слушателя точно морской волной, бросали в пучину и вдруг выкидывали на высоту и несли в воздушное пространство. Целые миры отверзались перед ним, пронеслись видения, открылись волшебные страны. Урайского широко открылись глаза и уши. Он видел только фигуру человека в одном жилете, свеча освещала мокрый лоб, глаз было не видно. Борис пристально смотрел на него, как бывало Новосюкова. Что это такое? Думал он, слушая с дрожью почти ужаса эти широко разливающиеся волны гармонии. Что это такое? Повторил он. Откуда он взял эти звуки? Кто их дал ему? Уже ли месяцы и годы ослиного терпения и упорства? Рисовать с бюстов, пилить по струнам? Годы! Отдает человеческой фигуре огонь, жизнь, одна волшебная точка, штрих, страсть в звуки вливает, одна нервная дрожь пальца. У меня есть и точка и нервная дрожь, и все эти молнии горят здесь в груди, говорил он, ударяя себя в грудь, и я безсилен перебросить их в другую грудь, зажечь огнем своим огонь в крови зрителя, слушателя. Священный огонь не переходит у меня в звуки, не ложится послушно в картину. Зачем не группируются стройно лица поэмы и романа? И опять слушал он, замирая, не слыхать ни смычка, ни струн, инструмента не была, а пела свободно, вдохновенно будто грудь самого артиста. Урайского навернулись слезы умеления, и тихо закрыл форточку. А ведь есть упорство и у него, урайского, какие усилия напрягало он, чтобы сладить с кузиной, сколько ума игры воображения, труда положил он, чтобы пробудить в ней огонь, жизнь, страсть. Вот куда уходят эти силы. Не вноси искусство в жизнь, шептал ему кто-то, а жизнь, в искусство, ей его береги силы. Он подошел к Мальберту, снял зеленую тавту, там был портрет Софи, глаза ее, плечи ее, и спокойствие ее. Но теперь она уж не такая, шептал он, явились признаки жизни, я их вижу, вот они, перед глазами у меня, как уловить их. Он схватил кисть по литру, помолевал глаза, изменил немного линию губ, и со вздохом положил кисть и отошел. Платье, эти кружева, бархат, кое-как набросаны, а пуще всего руки неверны. И темно, краски вечером изменяются. Он поглядел еще несколько запыленных картин, все начатые и брошенные эскизы. Потом подошел к печке, несколько рамок, останавливаясь на некоторых и, между прочим, на голове гектера. Наконец достал небольшой, масляный, будто скорой рукой набросанный, и едва, подмалеванный портрет молодой белокурой женщины. Поставил его на мольберт, и, облакотясь в локтями на стол, впустив пальцы в волосы, остановил неподвижный, исполненный глубокой грусть и взгляд на этой голове. Долго сидел он задумчивым сне, делал записьменный стол и начал перебирать рукописи. На некоторых останавливался, качал головой, рвал и бросал в корзину, под стол, другие откладывал в сторону. Между кипами литературных опытов, стихов и прозы он нашел одну тетрадь, в заглаве которой стояла Наташа. Там был записан старый эпизод, когда он только что расцветал, сближался с жизнью, любил и его любили. Писал его когда-то под влиянием чувства, которым жил, не зная тогда еще зачем. Может быть с сентиментальной целью посветить эти листки памяти своей тогдашней подруги или оставить для себя заметку и воспоминания в старости о молодой своей любви, а может быть у него уже тогда бродила мысль о романе, о котором он говорил о Янову и мелькал сюжет для трогательной повести из собственной жизни. Он там говорил о себе в третьем лице, набрасывая легкий очерк, сквозь который едва пробивался образ нежной любящей женщины. Думая впоследствии о своем романе, он предполагал выработать этот очерк и включить в роман как эпизод. Он, воротясь домой после обеда в артистическом кругу, читал райский полголос о свою тетрадь, нашел у себя на столе записку, в которой было написано навести меня, милый Борис, я умираю, твоя Наташа. Боже мой, Наташа закричал он мне своим голосом и побежал с лестницы, бросился на улицу и поскакал на извозчики к знамению, в переулок, вбежал в дом, в третий этаж. Две недели не было, две недели, это вечность. Что она? Он остановился перед дверью, переводя дух и отволнение, взялся за ручку колокольчика, то опять оставлял ее, наконец позвонил и вошел. Его встретила хозяйка квартиры, пожилая женщина, чиновница, молча пусти в глаза, как будто сукоризный отвечал на поклон, а на вопрос его сделанный шепотом с дрожжью, что она? Ничего не сказала, а только пропустил его вперед, осторожно затворила за ним дверь и сама ушла. Он на цыпочках вошел в комнату и оглядел ее с беспокойством, отыскивая, где Наташа. В комнате был волосеной диван красного дерева, круглый стол перед диваном на столе стоял рабочий ящик и лежали неконченные женские работы. В углу утеплилась лампада, по стенам стояли волосенные стулья на окнах горшки с увядшими цветами до две клетки, в которых дремали на супившие секонарейки. Он глядел на ширму и стоял бы излива, боясь идти туда. Кто там? Раздался слабый голос из-за ширм. Он вошел. За ширмами, на постели, среди подушек лежала освещаемая темным светом маленького ночника, как восковая, молодая белокурая женщина. Взгляд был горяч, но сух, губы тоже жаркие и сухие. Она хотела повернуться, увидев его, сделала живое движение и схватилась рукой за грудь. Это ты, Борис, ты! В нежной томной радостью говорила она, протягивая ему обе исхудалые бледные руки, глядела и не верила глазам своим. Он бросился к ней и поцеловал обе руки. Ты в постели, и до сегодня не дала мне знать, упрекал он. Она старалась слабой рукой сжать его руку и не могла, опустила голову опять на подушку. Прости, что потревожила, и теперь старалась она выговорить, хотелось увидеть тебя. Я всего неделю, как слегла, грудь заболела. Она вздохнула. Он не слушал ее с ужасом, вглядываясь в ее лицо, недавно еще смеющаяся. И что стало теперь с ней? Что с тобой, хотел он сказать, не выдержал и опустив лицо в подушку к ней, вдруг разразился рыданием. Что ты, что ты, говорила она, лаская нежно рукой его голову. Она была счастлива этими слезами. Это ничего, доктор говорит, что пройдет. Но он рыдал, он понимал, что не пройдет. Я думала, ты утешишь меня. Мне так было скучно, одно и страшно. Она вздрогнула и оглянулась около себя. Книги твои все прочла, вон они на стуле. Прибавила она. Когда будешь пересматривать, увидишь там мои заметки к карандашам, подчеркивала все места, где находилось сходство, как ты и я любили. Ох, устала, не могу говорить. Она остановилась, смочила языком горячие губы. Дай мне пить, вон там, на столе. Проглотив несколько капель, она указала ему место на подушке и сделала знак, чтобы он положил свою голову. Она положила ему руку на голову, а он украдкой утирал слезы. Тебе скучно здесь? Заговорила она слабо. Прости, что я призвала тебя. Как мне хорошо теперь, если б ты знал? В мечтательном забытии говорила она, закрыв глаза и перебирая рукой его волосы. Потом обняла его, поглядела ему в глаза, стараясь улыбнуться. Он молча и нежно отвечал на ее ласки, глотая, навернувшиеся слезы. Ты посидишь со мной сегодня? Спросила она, гляди ему в глаза. Весь вечер всю ночь. Я не отойду от тебя, пока слезы опять подступили и он едва справился с ними. Нет, нет, зачем? Я не хочу, чтобы ты скучал. Ты усни, успокойся. Со мной ничего, право ничего. Она хотела улыбнуться и не могла. Я что-то скажу тебе, ты не рассердишься? Он пожал ей влажную руку. Я схитрила. Шептала она, приложив свою щеку к его щеке. Уже третий день легче. А я написала, что умираю. Мне хотелось заманить тебя. Прости меня. Она улыбнулась, а он оцепенел от ужаса. Он слыхал, что значит это легче. Но он старался улыбнуться судорожно сжал ей руки и с боязнью глядел то на нее, то вокруг себя. Вдруг из света, из толпы веселых приятелей, художников, красавиц, он попал как будто в склеп. Он сел под ли постели и ушел в свою фантазию, где и раздолье молодой его жизни и вдруг упавшая на него горе стояли как две противоположные картины. Большая, веселая комната, группа собеседников, здоровых, поющих, говорящих шумно вокруг стола за роскошным обедом, среди цветов, шипящих бокалов. Между собеседниками веселые лица женщин блестят красотой наслаждением. Тут артистки, музыки, балета, певцы, художники и золотая молодежь, красота, ум, таланты, юмор, вся солнечная сторона жизни. Вдруг он шагнул в ее мрачную тень. Это маленькая, бедная комната и в ней угасающая подкошенная жизнь. Там у царицы пирос, свежий, молодостью лопай глаза, каскадом падающий на затылок и шею темная коса, высокая грудь и роскошные плечи. Здесь эти впадшие едва мерцающие как искры глаза, сухие, безцветные волосы, осунувшиеся кости рук. Обе картины подавляли его ужасающими крайностями, между которыми лежала такая бездна, а между тем они стояли так близко друг к другу. В галереи их не поставили бы рядом. В жизни они сходились и он смотрел одичалыми глазами на обе. Его принимала дрожж ужаса и скорби. Он против воли, группировал фигуры, давал положение тому, другому, себе, добавлял чего не доставало и исключал, что портила общий вид картины. В то время сам ужасался процессы своей беспощадной фантазии. Хватался рукой за сердце, чтобы унять боль, согреть леденеющую от ужаса кровь, скрыть муку, которая готова была страшным воплем и сторнется у него из груди при каждом ее болезненном стоне. Эта любовь на смертном одежде жгла его как ссорванной с могилы цветок. Когда умолкала боль и слышались только трудные вздохи Наташи, перед ним тихо развертывалась вся история этого теперь угасающего бытия. Он видел там ее когда-то молоденькой девочкой с стыдливым простодушным взглядом, живущей под слабым присмотром бедной больной матери. Он узнал Наташу в опасную минуту, когда ее неведению и невинности готовились сети. Матери, под видом участия и старой дружбы, выхлопатал посидевший мнимый друг пенсион, присылал доктора и каждый день приезжал по вечерам узнавать о здоровье, отечески горячо целовал дочь. Между тем, мать медленно умирала той же болезнью, от которой угостала теперь немногими годами пережившая ее дочь. Райский понял все и решился спасти дитя. Спасая искренно и горячо от сетей благодетеля, открывая глаза и матери и дочери назначения его благодеяний, он влюбился сам в Наташу. Наташа влюбилась в него и оба нашли счастье друг в друге, оба усмертного адрама, получили на него благословение. У обоих был один простой и честный образ Семейного Союза, он уважал ее невинность, она ценила его сердце, оба протягивали руки к брачному венку и оба не устояли. Полгода томилась мать на постели и умерла. Этот гроб, ставший между ними и браком, глубокий траур, вдруг облегший ее молодую жизнь, надломил и ее хрупкий, наследственно болезненный организм, в котором еще сильнее скорби и недуга горела любовь и волновало нетерпением и жажды счастья. Доктора наложили свой запрет на нетерпеливые желания. Надо подождать, говорили им, три месяца, четыре, брачный алтарь ждал, а любовь увлекла их вперед. И он спас ее от старика, спас от бедности, но не спас от себя. Она полюбила его не страстью, а какую-то ничем невозмутимую, ничего не боящуюся любовью, без слез, без страданий, без жертв, потому что не понимала, что такое жертва, не понимала, как можно полюбить и опять не полюбить. Для нее любить значило дышать, не любить, перестать дышать и жить. На вопросы его любишь ли, как, она сжав ему крепко шею, и стиснув зубы, по-детски отвечала вот так, а на вопрос перестанешь ли любить, говорила задумчиво, когда умру, так перестану. Она любила ничего не требует, ничего не желая, приняла друга как он есть, и никогда не представляла себе мог ли бы, или должен ли бы он быть иным. Бывает ли другая любовь, или все так любят как она? А он мечтал о страсти, о ее бесконечно разнообразных видах, о всех сверкающих молниях, о всем зноя сильной, пылкой, ревнивой любви, и тогда, когда они вошли в ее лето, в жаркую пору. Таша похорошела, пополнела, была весела, но ни разу на лице у нее не блеснул таинственный луч, затаённого сдержанного упоения, никогда потерянного безумного взгляда, которым выговаривается пожирающую душу пламя. А между тем тут все было для счастья. Для сердца открывался вечный теплый приют. Для ума предстояло длинное работа, развиваться, развивать ее, руководить, воспитывать молодой женский восприимчивый ум. Работа тоже творческая, творить на благодарной почве, творить для себя, создавать живой идеал собственного счастья. Но фантазия требовала роскоши, тревог, покой усыплял ее, и жизнь его как будто останавливалась. А она не подозревала, какой змей гнездился в нем рядом с любовью. С той минуты, как она полюбила, в глазах и улыбке ее засветился тихий рай. Он светился два года, и светился еще теперь из ее умирающих глаз. Похладевшие губы шептали свое неизменное люблю, рука повторяла привычную ласку. Он иногда утомлялся, сказал на месяце, и, возвращаясь, бывал встречаем опять той же улыбкой, тихим светом глаз, шепотом нежной кроткой любви. Он был уверен, что встретит это всегда, долго наслаждался этой уверенностью, а потом в ней же нашел зерно скуки и начало разложения счастья. Никогда ни упрека, ни слезы, ни взгляда удивления за то, что он прежде был не тот, что завтра будет опять иной, чем сегодня, что она проводит дни, оставленные, забытые в страшном одиночестве. У ней и в сердце, и в мысли, не было упреков и слез, не срывались укоризны с языка. Она не подозревала, что можно сердиться, плакать, ревновать, желать, даже требовать чего-нибудь именем своих прав. У нее было одно желание и право — любить. Она думала и верила, что так, а не иначе, надо любить и быть любимой, и что весь мир так любит и любим. На отлучке его она смотрела как неприятное, случайное обстоятельство, как например на то, если бы он заболел. А возвращался он, она была кротко счастлива и полагала, что если его не было, то это так надо, это в порядке вещей. Обида, зло, падали в жизни на нее иногда из других сторон. Она обледнела от боли, от изумления, подкашивалась и бессознательно страдала, принимая зло, покорно не зная, что можно отдать обиду, заплатить злом. Она привязывалась к тому, что нравилась ей и умирала с привязанностью, все думая, что так надо. Это был чистый светлый образ, как перужиниевская фигура, простодушна и бессознательно живший и любивший с любовью пришедшей в жизнь и с любовью, отходящей от нее до скроткой и тихой молитвой. Жизнь и любовь как будто пропели ей гимны, и она сладко задумалась, слушая его, и только слезы умеления и веры застывали на ее настоящем лице, безукоризны за зло, за боль, за страдание. Умирала она частью от небрежного воспитания, от небрежного присмотра, от проведенного в скудности и тесноте болезненного детства, от попавшей в ее организм наследственной капли яда, развившегося в смертельный недуг, от того, наконец, что все эти так надо, хотя не встречали ни воплей, а все же ложились на слабую молодую грудь и подтачивали ее. Она прожила бы до старости, не упрекнув ни жизнь, ни друга, ни его непостоянную любовь и никого ни в чем, как не упрекает теперь никого и ничто за свою смерть. И ее болезненная страдальческая жизнь и преждевременная смерть казались ей так надо. Она никогда не искала смысла спати, скуки и молчания, с которыми друг ее иногда смотрел на нее, не догадывалась об отжившей любви и не поняла бы никогда причин. А он думал часто, сидя как убитый в злом молчаний около нее, не слушая ее простодушного лепета, не отвечая на кроткие ласки. Нет, это не та женщина, которая как сильная река ворвется в жизнь, унесет все преграды, разольется или как огонь осветит путь, вызовет силы закалитых энергий и бросит трепет жар, негу и страсть в каждый момент, в каждую мысль направить жизнь, поможет угадать ее смысл, задачу и совершить ее. Где взять такую львицу? А этот егненок нежно щиплет траву, обмахивается хвостом и жмется ко мне как к матке. Нет, это растительная жизнь, не жизнь, а сон. Он широкой зевоты, отвечал на ее лепет, ласки, брал с шляпу и исчезал по неделям, по месяцам, или в студию художника, или на те обеды и ужины, где охватывал его чад и шум. Сиди теперь у Адра, он мысленно читал историю Наташи и своей любви, и когда вся история тихо развилась и образ умирающий стал перед ним немым укором, он побледнел. Он вспомнил свое забвение, небрежность, других оскорблений быть не могло, сам дьявол упал бы на колени перед этим голубиным, нежным, безответным взглядом. Он клял себя, что не отвечал целым океанам любви, наоданную ему одному, жизнь, что не окружил ее оградой нежности отца, брата, мужа, дал дахнуть на нее не только ветру, но и смерти. Смерть Боже, дай ей жизнь и счастье, и возьми у меня все, вопила в нем позднее отчаянная мольба. Он мысленно входил на шафот, сам клал голову на плаху и кричал Я преступник Если не убил, то дал убить ее, я не хотел понять ее Я искал ада и молний там, где был только тихий свет лампады и цветы Что же я такое Боже мой, злодей Уже ли я Он опять принякал лицом к ее подушке и мысленно молил не умирать, творил обеты счастья до самопожертвования. Позно Позно говорила ему отчаяние и ее трудные вздохи Он вспомнил, что когда она стала будто бы целью всей его жизни когда он ткал узор счастья с ней, он, как змей убирался в ее цвета окружал себя, как в картине этим же тихим светом Увидев в ней искренность и нежность, из которых создана было ее нравственное существо он был искренен, улыбался ее улыбкой, любовался с ней птичкой, цветком, радовался детски ее новому шел с ней плакать на могилу матери и подруги, потому что плакал она, сажал цветы И вспомнил он, что любовался птичкой, сажал цветы и плакал искренна, как и она куда же делись эти слезы улыбки, наивные радости и зачем опошлились они и зачем она не нужна для него теперь? о чем ты думаешь? раздался слабый голос у него над ухом да еще пить ты будь один и меня? продолжала она напишись я стала ни на что не похожа дай мне грибенку и чепчик, я надену а то ты разлюбишь меня что я такая гадкая она думала, что он еще не разлюбил ее он подал ей грибенку маленький чепчик она хотела причисаться но рука с грибенкой упала на колени и печально задумалась а его резали ножи голова у него горела он вскочил и ходил своей картиной в голове по комнате бросаясь почти в выступлении во все углы не помню себя, не зная что он делает он вышел к хозяйке спросил, ходил ли доктор которому он поручил ее та сказала, что ходил и привозил с собой других у меня записано, прибавила она что же те спросил он известно, что смотрели ее слушали ее грудь выходили в другую комнату молча пожимали плечами и сжав в кулак к сунутую астегнацию застегивали фраг и проворно исчезали райский цепеняя от ужаса выслушал этот краткий отчет и опять шел к постели астегнация и все это пропало вместе со всякой надеждой продлить эту жизнь перед ним было только это угасающее лицо страдающее без жалобы с улыбкой любви и покорности это не просящая ничего ни защиты, ни даже немножко сил а он стоял тут полной здоровья и этой силы которую растачал еще сегодня где не нужно ее и бросил эту птичку на долю бурь и непогод зачем не приковал он себя тут, зачем уходил, когда привык к ее красоте когда оттиск этой когда-то милой нежной головки стал бледнеть в его фантазии зачем когда туда стали тесниться другие образы, он не перетерпел, не воздержался не остался верен ему это был не подвиг а долг без жертв без усилий и лишений нельзя жить на свете жизнь не сад в котором растут только одни цветы поздно думал он и вспомнил картину рубинса сад любви где под деревьями попарно сидят изящные господа и прекрасные госпожи а около них порхают амуры ужец рубинса зачем в перемешку с любовниками не насажал он в саду нищих врубища и умирающих больных это было бы верно а мог ли бы я спросил он себя что бы было если бы он принудил себя жить с нею и для нее сон, апатия и лютейший враг скука явилась в готовой фантазии длинная перспектива этой жизни картина этого сна апатии, скуки он видел там себя как он был мрачен, жесток сух и как может быть еще скорее свел бы ее в могилу он с отчаянием махнул рукой можно удержаться от бешенства оправдывал он себя но от апатии не удержишься скуку не утаишь подвинь всю свою волю на это а это убило бы ее слетами она догадалась бы а потом примирилась бы привыкла, утешилась и жила а теперь умирает и в жизни его вдруг ложится неожиданная и быстрая драма целая трагедия, глубокий психологический роман пойди сюда, посиди со мной голос Наташи, преравший его мысли через неделю после того он шел с поникшей головою за гробом Наташи то читая себе проклятие за то, что разлюбил ее скоро забывал по долгу и почасту не берег то утешаясь тем, что он не властен был в своей любви что сознательно он никогда не огорчил ее был с нее нежен, внимателен что наконец не в нем вставала материала, чтобы поддержать неугасимая пламя что она уснула в своей любви и уже никогда не выходила из тихого сна не будила и его что в ней не было признака страсти этого бича, которым подгоняется жизнь от которой рождается благотворная сила производительный труд нет, нет, она не то она голубь, а не женщина думал он, заливаясь слезами и глядя на тихо качающийся гроб он задумчиво стоял в церкви смотрел на вибрацию воздуха от теплящихся свеч и на небольшую кучку провожатых, впереди всех стоял какой-то толстый высокий господин родственник и равнодушно нюхал табак рядом с ним виднилось расплышееся и раскрасневшееся от слез, лицо, тетки там кучка детей старух угроба, на полу стояла на коленях после всех пришедшая и более всех пораженная смертью Наташа и ее подруга волосы у нее были не причесаны она дико осматривалась вокруг потом глядела на лицо умершей и положив голову на пол судорожно рыдала он медленно ушел домой и две недели ходил убитый молчаливый, не заглядывал в студию, не видался с приятелями и бродил поуединенным улицам горе укладывалось слезы иссякли, острая боль затихла и в голове только оставалась вибрация воздуха от свеч тихая пения расплывшееся от слез, лицо, тетки и безмолвный судорожный плач по дороге здесь закончилась рукопись райский окончив чтение сидел несколько времени угрюмый задумчивый бледин этот очерк сказал он про себя так теперь не пишут это наивность достойной эпохи бедной лизы и портрет ее он подошел к Мальберту не портрет, а чуть подмалеванный эскиз бедная Наташа со вздохом отнесся он на конец к ее памяти глядя на эскиз ты и живая была так же бледно окрашена в цвета жизни как и на полотне моей кистью надо переделать и то и другое заключил он потом со вздохом спрятал тетрадь взял кучку белых листков и начал набрасывать программу нового своего романа эпизод обратившийся в воспоминания представлялся ему чужим событием он смотрел на него объективно и внес на первый план в своей программе он прописал до света возвращался к тетрадям не один раз дню приходя домой вечером опять садился к столу и записывал что снилось ему в перспективе сцены, характеры портреты родных, знакомых друзей и женщин переделывались у него в типы и он и списал целую тетрадь носил с собой записную книжку и часто в толпе на вечере за обедом, вынимал клочок бумаги карандаш, чертил несколько слов прятал, вынимал опять и записывал, задумываясь забываясь, останавливаясь на полуслове удаляясь внезапно из толпы в уединение между тем жизнь будила и отрывала его от творческих снов и звала от художественных наслаждений и мук к живым наслаждениям и реальным гористям среди которых самую лютую была для него скука он бросался от ощущения к ощущению ловил явление берег и задерживал почти силу и впечатление требуя пищи не одному воображению но все чего-то ища желая пробуя на чем-то остановиться теперь он возложил какие-то еще неясные ему самому надежды на кузину Беловодову наслаждаясь сближением с ней ему пока ничего не хотелось больше как видеть ее чаще говорить пробуждать в ней жизнь можно, страсть но она была не преступна он стал уставать, начала пробиваться скука конец 15 главы Иван Гончаров обрыв, часть первая глава 16 это запись LibriVox является общественным достоянием прошел май надо было уехать куда-нибудь спасаться от полярного лета но куда райскому было все равно он делал разные проекты не останавливаясь ни на одном хотел съездить в Финляндию но он отложил и решил поселиться в уединении на паргаловских озерах писать роман отложил и это и собрался не шутя с пахотинами в Рязанское имение но они изменили намерение и остались в городе общая летняя эмиграция была за границу и его как вдруг дело решилось неожиданно иначе однажды воротясь домой он нашел у себя два письма одно от Татьяны Марковна Берешковой другое от университетского товарища своего учителя гимназии на родине его Леонтья Козлова сначала бабушка писывала к нему часто посылала счеты он на письма отвечал коротко с любовью и лаской к горячо любимой старушке долго заменявший ему мать а счет и рвал и бросал под стол потом она стала писать реже жаловаясь на старость, слепоту и на заботы по воспитанию внучек как он обрадовался в виде ее почерк крупный четкий решительный не грех ли тебе Борис Павлович писала она между прочим забывать меня старуху у тебя ведь только и родни что я видно нынче в новые времена старухи стали лишние на свете так рассуждает молодость а мне и умереть нельзя у меня на руках две внучки давно невесты пока не пристрою их буду молить Бога продлить мне веку а там его святая воля я не сетую на тебя что забываешь меня но если сохрани Боже меня не станет девочки мои твои сестры хоть и не родные останутся одни ты их ближний родственник и покровитель так же и обымении я становлюсь стара и приказчицей твоей долго не буду на кого ты покинешь свое добро растащат все и не останется ничего уже ли береженое добро прахом пойдет у меня сердце замирает как подумаешь то твоё фамильное серебро бронза картины бриллианты и кружева фарфор хрусталь все разойдется по рукам челедей перейдет к жидам с плывет по волге на ярмарку и пропадет ни за что пока бабушка жива будь покоен ни нитки не пропадет а послеп надеется не на кого две внучки что они вера добрая и умная да дикая нелюдимка не входит ни во что Марфенька будет примерная хозяйка да молода нужды нет что замуж давно пора а понятия у ней детские и слава богу успеет созреть как опыт придет а я ее берегу и она это ценит и из воли бабушки не выходит за что наградит ее господь подума она мне помощница а до имения я ее не допускаю ни девичье дело у меня теперь во дворня есть серьезный мужик с овельем зовут сама я становлюсь слаба он по деревне лисы по дому у меня все нужные дела делают не откладывай же и порадуй бабушку приездом она тебе близка не продству только а и по сердцу ты будучи молод это чувствовал не знаю каков стал в зрелых летах а был добрым внуком приезжай хоть на сестер посмотреть а может быть тебе выпадет из счастья хотела смолчать до приезда да по бабе и привычке не утерплю из москвы переселился мамыкин от купщик у него дочь невеста одна больше детей нет вот если бог благословил меня дождаться такой радости женить тебя и сдать имение с рук на руки тогда я покойно закрыла бы глаза женись борюшка ты уж давно в летах тогда и девочки мои не останутся после меня бездомными сиротами ты будешь им братом защитником а жена твоя доброй сестрой при тебе пока ты холост им жить нельзя женись угоди бабушке и бог не оставит тебя буду ждать ответа напиши наперед я велю тебе очистить и убрать три комнаты внизу а Марфеньку запрячу светелку ты хозяин титника ночь тебе кланяется он постарел но еще молодец улыбка такая же и все так же умно говорит и приятно кланяется молодых франтов за пояс заткнет привези пожалуйста друг мой замшиваю фуфайку и панталоны говорят нынче от ревматизмов носят я бы ему сюрприз сделала посылаю счеты за последние два года прими мое благословение и так далее Татьяна Берешкова бабушка с радостью воскликну Райским Боже мой она зовет меня еду ведь там тишина здоровый воздух здоровая пища ласки доброй нежной умной женщины и еще две сестры два новых неизвестных мне и в то же время близких лица барышни в провинции немного страшно может быть уроды успел он подумать поморщись однако еду эта судьба посылает меня если там скука он испугался и потом опять успокоился сейчас же еду прочь при первой зевоте утешился он еду еду там и Леонти Леонти произнес Райский и рассмеялся вспомнив этого Леонти что он пишет вчера я нечаянно и сам не знаю как он писал Леонти должно быть по рассеянности за мной ты знаешь есть этот грех попал не в тот переулок спустился под гору и когда поднялся, то узнал что очутился в сваду твоей бабушки и хотел идти назад но Татьяна Марковна увидала меня из окна и приняв сначала в сумерке завора спустила была собака и людей а узнавший что это я зазвала к себе обласкала, накормила ужином, хотела даже спать укладывать, а пуще всего разбранила, что редко бываю и велела непременно написать к тебе, уговаривать приехать сюда и менее, говорит она, поверить, и если поселишься здесь, то принять его из рук в руки и жениться признаться любезной мой друг Борис Павлович, я и сам хотел писать, да духу не хватило а почему скажу ниже и менее, пустой предлог бабушки хочется повидаться с тобой и она не знает чем заманить лучше ее не управишь но эту сторону я затрудняюсь, не знаю как коснуться главного предмета который требует твоего немедленного прибытия, потом строжайшего суда и кара виновных я говорю о твоей библиотеке послушай, ты любишь меня, я знаю в школе и в университете ты лучше всех был со мной ты меня одобрял, бывало битывал со мной вместе любил меня и помогал иногда платил хозяйки, белье тоже райский быстро пропустил эту строку не дразнил, не играл штук со мной, не бил или бил самой молодь отоскал за волосы всего какие-нибудь два раза, тогда как другие но бог с ними, с повесами они тоже не созла а так, от праздностей и вертопрашества и так именем этой дружбы прошу тебя, не сердись или нет, бей отоскай еще третий раз но выслушай, помнишь старые годские издания классиков, да как не помнить в драгоценных переплетах ты бывал, а сам любовался на них помнишь старого шекспира текст пополам с комментариями помнишь французских энциклопедистов в пергаменте первоначальные издания помнишь, конечно помнишь, лучше бы ты забыл вот каталог Муной составленный против этих изданий я поставил как на могилах черные кресты, слушай и бей меня, творение святых отцов целый, весь богословский отдел остался неприкосновенным, платон, фукидит и другие историки и поэта тоже уцелели, а спиноза макиявели и еще у вражей полсотни из прочих отделов перепорчены конечно, по моей слабости трусости и проклятой доверчивости, кто же спросишь ты этот Амар Марк Волохов зовут его, для него нет ничего святого в мире, да ему хоть Эль Зевира он и оттуда выделит листы у него, как я с ужасом узнал, к сожалению поздно есть скверная привычка, когда он читает книгу, то из прочитанного вырывает листик и закуривает сигару или сделает из него трубочку и чистит ее ногти или уши я точно сквозь сон замечал, что книги возвращаются от него как будто тоньше, нежели были прежде но долго не догадывался от чего, пока он не сделал это сиди у меня как путный, взял Аристофана где греческий текст напечатан с французским переводом да тут же, при мне, вдруг сзади и вырвал страницу, я даже мигнуть не успел чудо нашего города, его здесь никто не любит и все боятся что касается до меня то я не могу не любить его да и не бояться не могу он то в уражку, дорогой снимет с меня и наслаждается если я не замечу, то ночью застучит в окна зато иногда вдруг принесет бутылку отличного вина, или с огорода притащит, он у огородника на квартире живет, целый воз овощей он прислан сюда на ее под присмотр полиции и с тех пор город нельзя сказать, что был в безопасности ради бога не передай ему этой моей рекомендации о нем он непременно сделает штуку и со мной и с тобой, пожалуй я по поводу попорченных книг потребовал было объяснений но он мне такое лицо сделал, что я не решился продолжать он говорит, что был в одно время с нами в университете только не по одному факультету кажется, врет здесь известно, что он служил в Петербурге в полку и тоже неужился, переведен был куда-то внутрь России вышел в отставку, жил в Москве попал в какую-то историю и вот теперь прислан сюда как я сказал, под присмотр полиции с ней он в вечной врожде Нил Андреевич Татьяна Марковна слышать о нем не могут но довольно о нем ты увидишь каков он теперь я сбыл тяжесть признанием и у меня легче на душе после этого не так страшно встретить тебя приезжай Борис друг мой повидаться с бабушкой если ты видел как она любит тебя как бережет твое имение не так как я библиотеку какие у тебя красавицы сестры Вера и Марфа Васильевны как тебя все это ждет какой у тебя сад какие виды на волгу если б ты все это знал ты бы не мешкал ни минуты и приехал приехал бы принять от Татьяны Марковны и менее, а от меня библиотеку приехал бы наказать и обнять виновного но любящего тебя товарища и друга Леонтия Козлова Жена моя тебе кланяется и велит сказать, что она любит тебя по-прежнему а когда приедешь, полюбит еще больше Райский почти со слезами читал это длинное послание и вспоминал чудака Леонтия его библиоманию и смеялся его тревогом насчет библиотеки подарю ее ему подумал он Леонтий, бабушка мечтал он красавицы, троюродные сестры Верочка и Марфенька волга с прибрежьем дремлющее, блаженное тиш где не живут, а растут люди и тихо вянут где не бурных страстей с тонкими ядовитыми наслаждениями немучительных вопросов никакого движения мысли, воли там я сосредоточусь разберу материалы и напишу роман теперь только закончу как-нибудь портрет Софии распрощаюсь с ней и дохин, дохин конец 16 главы