 Иван Гончаров, обыкновенная история, часть первая, глава пятая. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. Адуев достиг апогея своего счастья. Ему нечего было более желать. Служба, журнальные труды, все забыто, заброшено. Его уж обошли местом, он едва приметил это, и то потому, что напомнил дядя. Петр Иванович советовал бросить пустяки, но Александр при слове пустяки пожимал плечами, с сожалением улыбался и молчал. Дядя, увидя бесполезность своих представлений, тоже полжал плечами, улыбнулся с сожалением и замолчал, промолвив только. Как хочешь, это твоё дело, только смотри, призренного металла не просей. Не бойтесь, дядюшка, говорил на это Александр. Худо, когда мало денег. Много мне не нужно, а довольно у меня есть. Ну и поздравляю тебя, прибавил Петр Иванович. Александр, видимо, избегал его. Он потерял всякую доверенность к его печальным предсказаниям и боялся холодного взгляда на любовь вообще и оскорбительных намёков на отношение его к наденьке в особенности. Ему противно было слушать, как дядя, разбирая любовь его, по общим и одинаким, будто бы для всех законам, профонировал это высокое святое по его мнению дело. Он таил свои радости, всю эту перспективу розового счастья, предчувствуя, что чуть коснётся его анализ дяди, то того и гляди, розы рассыплются в прах или превратятся в назём. А дядя сначала избегал его от того, вот думал мало изолениться, замотается, придёт к нему за деньгами, сядет на шею. В походке, взгляди, во всём обращении Александра было что-то торжественное, таинственное. Он вёл себя с другими, как богатый капиталист на бирже с мелкими купцами, скромно и с достоинством, думая про себя жалкие. Кто из вас обладает таким сокровищем, как я? Кто так умеет чувство, чья могучая душа и прочее? Он был уверен, что он один на свете так любит и любим. Впрочем, он избегал не только дяди, но и толпы, как он говорил. Он или поклонялся своему божеству, или сидел дома в кабинете, один, упиваясь блаженством, анализируя, разлагая его на бесконечно малые атомы. Он называл это творить особый мир, и, сидя в своём уединении, точно сотворил себе из ничего какой-то мир и обретался больше в нём. А на службу хотел редко и неохотно, называя её горькою необходимостью, необходимым злом или печальной прозой. Вообще у него много было вариантов на этот предмет. К редактору и к знакомым вовсе не ходил. Беседовать своим я было для него высшую отрадою. «Наедине с собою только», писал он в какой-то повести, «человек видит себя как в зеркале. Тогда только научается он верить в человеческое величие и достоинство. Как прекрасен он в этой беседе с своими душевными силами, как вождь, он делает им строгий обзор, строит их по мудро обдуманному плану и стремится во главе их и действует и зиждет. Как жалок напротив, кто не умеет и боится быть с собой, кто бежит от самого себя и всюду ищет общество, чуждого ума и духа». Подумаешь, мыслитель какой-нибудь открывает новые законы строения мира или бытия человеческого, а то просто влюблённый. Вот он сидит в вольтерских креслах, перед ним лист бумаги, на котором набросано несколько стихов. Он, то наклонится над листом и сделает какую-нибудь поправку или прибавит два-три стиха, то опрокинется на спинку кресел и задумается. На губах блуждает улыбка. Видно, что он только что отвёл их от полной чаши счастья. Глаза у него закроются тонно, как у дремлющего кота, или вдруг сверкнут огнём внутреннего волнения. Кругом тихо. Только издали с большой улицы слышатся гул от экипажей, да по временам Евсей, устав чистить сапок, заговорит вслух. Как бы не забыть. Давича в лавочке и на грошу уксусу взял, да на гривну капусты, завтра надо отдать, а то лавочник, пожалуй, в другой раз и не поверит, такая собака. Фунтами хлеб вешают словно в голодный год с рам. Ух, господи, умаился. Вот только дочи ещё этот сапок и спать. Врачах чай давно спят, не по-здешнему. Когда-то Господь Бог приведёт увидеть. Тут он громко вздохнул, подышал на сапок и опять начал шмыгать щёткой. Он считал это занятие главную и чуть ли не единственную своей обязанностью и вообще способностью чистить сапоги измерял достоинство слуги и даже человека. Сам он чистил с какой-то страстью. Перестань, Евсей, ты мне мешаешь, дело делать своими пустиками, кричал Адуев, пустяки, ворчал про себя Евсей, как не пустяки, у тебя так вот пустяки, а я дело делаю. Видишь, ведь как загрязнил сапоги, на силу отчистишь. Он поставил сапок на стол и гляделся с любой в зеркальный лоск кожи. Поди-ка, вычисти, кто я так, примолвил он пустяки. Александр всё глубже и глубже погружался в свои мечты анаденьки, потом в творческие мечты. На столе было пусто. Всё, что напоминало о прежних его занятиях, о службе, о журнальной работе, лежало под столом или на шкафе или под кроватью. Один вид этой грязи, говорил он, пугает творческую думу и она улетает, как соловей из рощи, при внезапном скрипе немазанных колёс, раздавшимся с дороги. Часто заря заставало его над какой-нибудь элегией. Все часы, проводимые не у любецких, посвящались творчеству. Он напишет стихотворение и прочтёт его наденьки. Та перепишет на хорошенькой бумажке и выучит. И он познал высшее блаженство поэта, слышать своё произведение из милых уст. Ты моя муза, говорил он ей, будь вестою этого священного огня, который горит в моей груди, ты оставишь его и он заглохнет навсегда. Потом он посылал стихи под чужим именем в журнал. Их печатали, потому что они были не дурные, местами не без энергии и все проникнуты пылким чувством, написаны гладко. Наденька гордилась его любовью и звала его мой поэт. Да, твой, вечно твой, прибавлял он. Впереди улыбалась слава и венок, думал он, сплетёт ему Наденька и перевьёт лавр миртами, а там, жизнь, жизнь, как ты прекрасна, восклицал он. А дядя, зачем смущает он мир души моей? Не демон ли это, посланным мне судьбою? Зачем отравляет он желчью всё моё благо? Не изавистили, что сердце его чуждо, этим чистым радостем, или может быть инмрачного желания вредить? О, дальше, дальше от него он убьёт, заразит своё ненавистью мою любящую душу, развратит её, и он бежал от дяди, не видался с ним по целым неделям, по месяцам. А если при встрече разговор заходил о чувстве, он насмешливо молчал или слушал как человек, которого убеждения нельзя поколебать никакими доводами. Он свои суждения считал непогрешительными, мнения и чувства непреложными, и решился вперёд руководствоваться только ими, говоря, что он уже не мальчик и что зачем же мнение чужие только святы и прочее. А дядя был всё тот же. Он ни о чём не расспрашивал племянника, не замечал или не хотел заметить его проделок, видя, что положение Александра не изменяется, прежний образ жизни, не просит у него денег, он стал с ним ласков по-прежнему и слегка упрекал, что редко бывает у него. Жена сердится на тебя, говорил он, она привыкла считать тебя родным, мы обедаем каждый день дома заходи и только. Но Александр редко заходил, да и некогда было утро на службе, после обеда до ночи у любецких, оставалась ночь, вытворённый им мир и продолжал творить. Да притом не мешает, же ведь соснуть немножко. В изящной прозе он был менее счастлив, он написал комедию, две повести, какой-то очерк и путешествие куда-то. Деятельность его была изумительна, бумага так и горела под пером комедию и одну повесть сначала показал дядя и просил сказать годится ли. Он на выдержку несколько страниц и это слал назад, написав сверху, годится для перегородки. Александр взбесился и это слал в журнал, но ему возвратили и то и другое. В двух местах на полях комедии отмечено было карандашом не дурно и только. В повести часто встречались следующие пометки, слабо, неверно, не зрело, вяло, не развито и прочее. А в конце сказано было вообще заметно незнание сердца излишняя пылкость, неестественность, все на ходулях, нигде не видно человека, герой уродлив, таких людей не бывает, к напечатанию неудобно. Впрочем, автор кажется, небездорование надо трудиться. Таких людей не бывает, подумал огорченный и изумленный Александр. Как не бывает? Да ведь герой-то я сам изображать этих пошлых героев, которые встречаются на каждом шагу, мыслят и чувствуют, как толпа, делают, что все делают, эти жалкие лица вседневных мелких трагедий и комедий, не отмеченные особой печатью, унизцели искусство до того, он в подтверждении чистоты исповедуемого им учения обызящем призывал тень Байрона, ссылался на Геоты и на Шиллера. Героям, возможным в драме или в повести, он воображал не иначе, как какого-нибудь карсара или великого поэта, артиста, и заставлял их действовать и чувствовать по-своему. В одной повести местом действия избрал он Америку. Обстановка была роскошная, американская природа, горы и среди всего этого изгнанник, похитивший свою возлюбленную. Целый мир забыл их, они любовались с собой до природы и когда пришла весь опрощений и возможность возвратиться на Родину, они отказались. Потом, лет через 20, какой-то европеец приехал туда, пошел в сопровождение индейцев на охоту и нашел на одной горе Хижину и в ней скелет. Европеец был соперник героя. Как казалось, ему хороша эта повесть, с каким торгом читал он ее в зимние вечера наденько, как жадно она внимала ему и не принять этой повести. Об этой неудаче он не пол слова наденько, проглотил обиду молча и к конце в воду. Что же повесть, спрашивала она, напечатали? Нет, говорил он, нельзя, там много такого, что у нас покажется дико и странно. Если бы он знал, какую правду сказал он, думаю, сказать ее совсем в другом смысле. Трудиться казалось ему тоже странным. Зачем же талант? Говорил он, трудится бездарный труженик, талант творит легко и свободно, но, вспомнив, что статьи его о сельском хозяйстве, да и стихи тоже, были сначала так, не то, не все. А потом постепенно совершенствовались и обратили на себя особенное хитрохи, он задумался, понял нелепость своего заключения и со вздохом отложил изящную прозу до другого времени, когда сердце будет биться равнее, мысли придут в порядок, тогда он дал себе слово заняться как следует. Дни шли за днями, дни беспрерывных наслаждений для Александра. Он счастлив был, когда поцелует кончик пальца пройденки, просидит против нее в картины пози часа два, не спуская с нее глаз млея и вздыхая или декломируя приличный случай стихи. Справедливость требует сказать, что она иногда на вздохе и стихи отвечала зевотой, и не мудрено сердце ее было занято, но ум оставался поразден. Александр не позаботился дать ему вещи. Год, назначенный Наденькою для испытания, проходил. Она жила с матерью опять на той же даче. Александр заговаривал о ее обещании, просил позволения поговорить с матерью. Наденько отложила было до переезда в город, но Александр настаивал. Наконец, однажды вечером, при прощании она позволила Александру переговорить на другой день с матерью. Александр не уснул целую ночь, не ходил в должность. В голове у него вертелся завтрашний день. Он все придумывал как, говорить с Марией Михайловной сочнил был речь, приготовился, но и два вспомнил, что дело идет о Наденьке на руке, растерялся в мечтах и опять все забыл. Так он приехал вечером на дачу, не приготовившись ни в чем. Да и не нужно было, Наденька встретила его по обыкновению в саду, но с оттенком легкой задумчивости в глазах и без улыбки, а как-то рассеяно. Нынче нельзя говорить с маменькой, сказала она, у нас этот гадкий граф сидит. Граф? Какой граф? Вот не знаете какой граф? Граф Новинский, известный наш сосед, вот его дача. Сколько раз сами хвалили сад? Граф Новинский, у вас? Сказала земленно Александр, по какому случаю? Я еще и сама не знаю хорошенько, отвечала Наденька, я сидела здесь и сказала вашу книжку, а маменьке дома не было, она пошла к Марии Ивановне, только стала накрапывать дочь, я иду в комнату, вдруг к крыльцу подъезжает коляска, голубая с белой обивкой, та самая, что все мимо нас ездила, еще выхвалили. Смотрю, выходит маменька с каким-то мужчиной, вошли, маменька и говорит, вот граф, это моя дочь, прошу любить дожаловать. Он поклонился, и я тоже. Мне стыдно стал, я покраснела и убежала в свою комнату, а маменька такая не сносная, слышу говорит, извините граф, она у меня такая дикарка, тут я и догадалась, что это должен быть наш сосед граф Новинский, верно он завез маменьку в экипаже от Марии Ивановны, от дожа. Он старик? спросил Александр. Какой старик? Фи, что вы, молодой, хорошенький? Уж вы успели рассмотреть, что хорошенький? С досадой сказал Александр. Вот прекрасно, долго ли рассмотреть? Я с ним уж говорила. Он прелюбезный, расспрашивал, что я делаю, а музыки говорил, просил спеть что-нибудь, да я не стала, я почти не умею. Нынешней зимой непременно попрошу маму взять мне хорошие учители пения, граф говорит, что это нынче очень в моде петь. Все это было сказано с необыкновенной живостью. Я думал, надежда Александровна, заметил Адуев, что нынешней зимой у вас пения будет занятие? Какое же? Какое? Супреком сказал Александр. Ах да, что вы на лодке сюда приехали? Он молча смотрел на нее, она повернулась и пошла к дому. Адуев не совсем покойно вошел в залу. Что за граф? Как с ним вести себя? Каков он в обращении? Горд? Небрежен? Вошел. Граф первый встал и вежливо поклонился. Александр отвечал принужденным и неловким поклонам. Хозяйка представила их друг другу, граф почему-то не нравился ему, а он был прекрасный мужчина, высокий, стройный блондин с большими выразительными глазами, с приятной улыбкой. В манерах простота, изящество, какая-то мягкость, он, кажется, расположил бы к себе всякого, но Адуева не расположил. Александр, несмотря на приглашение Марии Михайловны, сесть поближе, сел в угол и стал смотреть в книгу, что было очень не светский, неловко, неуместно. Наденька стала за креслом матери, с любопытством смотрела на графа и слушала, что и как он говорит. Он был для нее новостью. Адуев не умел скрыть, что граф не нравился ему, граф, казалось, не замечал его грубости, он был внимателен и обращался к Адуеву, стараясь сделать разговор общим. Все напрасно. Тот молчал или отвечал, да и нет. Когда Любецкая случайно повторила его фамилию, граф спросил, не родняли ему Петры Иванович. Дядя, отвечал от ревеста Александр, я с ним часто встречаюсь в свете, сказал граф, может быть, что ж тут Мудренова? Отвечал Адуев и, пожалуй, плечами. Граф скрыл и пусив немного нижнюю губу. Наденька переглянулась с матерью, покраснела и потупила глаза. Ваш дядюшка умный и приятный человек. Заметил граф тоном легкой иронии. Адуев молчал. Наденька не вытерпела, подошла к Александру, и пока граф говорил с ее матерью, шепнула ему. Как вам не стыдно? Граф так ласков с вами, а вы ласков? С досадой почив слух, отвечал Александр, не нуждаюсь его ласках, не повторяйте этого слова. Наденька отскочила от него прочь и издалит долго глядела на него неподвижно, сделав большие глаза. Потом стала опять за стулом матери и не обращала уже внимания на Александра. Адуев все ждал, вот граф уйдет и он наконец успеет переговорить с матерью. Но пробила 10, 11 часов граф не уходит и все говорит. Все предметы, около которых обыкновенно вертится разговор в начале знакомства, истощились. Граф начал шутить. Он шутил умно, в его шутках, не малейшей принужденности, не претензий на остроуме, а так что-то занимательное, какая-то особенная способность забавно рассказать, даже не анекдот, а просто новость, случай или одним неожиданным словом, серьезную вещь превратить в смешную. И мать и дочь совершенно поддались влиянию его шуток, и сам Александр не раз прикрывал книгой невольную улыбку, но он бесился в душе. Граф говорил обо всем одинаково хорошо, с тактом и о музыке, и о людях и о чужих краях. Зашел разговор о мужчинах, о женщинах, он побронил женщин, в том числе и себя, ловко похвалил женщин вообще и сделал несколько комплиментов хозяйком в особенности. Адуев подумал о своих литературных занятиях, о стихах «Вот тут бы я его срезал», подумал он. Заговорили и о литературе, мать и дочь рекомендовали Александра как писателя «Вот с конфузицы-то», подумал Адуев. Во все нет? Граф говорил о литературе, как будто никогда чем другим не занимался. Сделал несколько беглых и верных замечаний о современных русских и французских знаменитостях. Вдобаво ко всему оказалось, что он находился в дружеских сношениях с первоклассными русскими литераторами, а в Париже познакомился с некоторыми и из французских. Они многих отозвался он с уважением, других слегка очертил в карикатуре. О стихах Александра он сказал, что не знает их и не слыхал. Наденька как-то странно посмотрела на Адуева, как будто спрашивая, что ж, брат, ты недалеко уехал? Александра рабел. Дерзкая и грубая мина уступила место унынию. Он походил на петуха с мокрым хвостом, прячущегося от непогоды под навес. Вот в буфете зазвинили стаканами, ложками накрывают стол, а граф не уходит. Исчезла всякая надежда. Он даже согласился на приглашение любецкой остаться и поужинать простоквашу. Граф, а ест простоквашу шептал Адуев с ненавистью, глядя на графа. Граф ужинал с аппетитом, продолжая шутить, как будто он был у себя. В первый раз в доме, песовестный, а ест за троих шепнул Александр на Деньке. Что ж, он кушать хочет. Отвечала она просто душно. Граф наконец ушел, но говорить о деле было поздно. Адуев взял шляпу и побежал вон. Наденька нагнала его и успела успокоить. «Так завтра!» спросил Александр. «Завтра нас дома не будет. Ну, после завтра. Они расстались. После завтра Александр приехал пораньше. Еще в саду до него из комнаты доносились незнакомые звуки. Велончель не велончель. Он ближе. Поет мужской голос. И какой голос! Звучный, свежий, который так кажется и просится в сердце женщины. Он дошел до сердца и адуева, но иначе. Оно замерло, заныло от тоски, зависти, ненависти, от неясного и тяжелого предчувствия. Александр сказал в переднюю со двора. «Кто у вас?» спросил он у человека. «Граф Новинский. Давно?» «С шести и часов. Скажите, Хонька барышня, что я был и зайду опять. Слушаюсь. Александр вышел вон и пошел бродить по дачам, едва замечая, куда идет. Часа через два он воротился. «Что, все еще у вас?» спросил он. «У нас. Да, кажется, кушать останутся. Ложарить рябчиков к ужину. «А ты говорил барышня обо мне?» «Говорился. Ну, что жена? Ничего не изволила приказывать. Александр уехал домой и не являлся два дня. Бог знает, что он передумал и перечувствовал. Наконец поехал. Вот он завидел дачу, встал в лодке и, прикрыв глаза рукой от солнца, смотрел вперед. Вон между деревьями мелькает санаденький, синий цвет так к лицу ей. Она всегда надевала это платье, когда хотела особенно понравиться Александру. У него отлегло от сердца. «Ах, она хочет вознаградить меня за временную невольную небрежность», думал он. «Не она, а я виноват. Как можно было так непростительно вести себя? Этим только вооружишь против себя. Чужой человек, новое знакомство очень натурально, что она как хозяйка. А, вон, выходит из-за куста с узенькой тропинки идёт крешотки, тут остановится и будет ждать. Она точно вышла на большую олею? Но кто же ещё с ней поворачивает здоровьем? Граф! Горестно, вслух вас, кликнул Александр и не верил своим глазам. Ась, откликнулся один гребец. Одна с ним в саду, шепнул Александр. «Как со мной?» Граф с наденькой подошли к решётке и, не взглянув на реку, повернулись и медленно пошли по олею назад. Он наклонился к ней и говорил что-то тихо. Она шла по тупе голову. Адуев всё стоял в лодке с раскрытым ртом, не шевелясь, протянув руки к берегу. Потом опустил их и сел. Гребцы продолжали грести. «Куда вы?!» Бешина начал на них Александр, опомнившись. «Назад! Назад ехать!» Повторила один, глядя на него, разинув рот. «Назад! Глух, что ли ты? А туда не понадобится!» Другой гребец молча, проворно, стал забирать веслом слева, потом ударили в два весла и лодка быстро помчалась обратно. Александр нахлобучил шляпу чуть не до плеч и погрузился в мучительную думу. После того он не ездил к любецким две недели. Две недели! Какой срок для влюбленного! Но он все ждал. Вот пришлют человеку узнать, что с ним, не болен ли, как это всегда делалось, когда он захворает или так закопризничает. Наденька сначала бывала от имени матери, сделает вопрос по форме и потом чего не напишет от себя. Какие милые упреки, какое нежное беспокойство, что за нетерпение? Нет, теперь я не сдамся скоро, думал Александр, я ее помучаю, я научу ее, как должна обходиться с посторонним мужчиной, примирение будет нелегко. И он задумал жестокий план мщения, мечтал о раскаянии, о том, как он великодушно простит и даст наставление. Но к нему не шлют человека и не несут повинный, он как будто не существовал для них. Он похудел, сделался бледен, ревность, мучительнее всякой болезни, особенно ревность по подозрениям без доказательств. Когда является доказательств тогда конец ревности, большей частью и самой любви, тогда знают по крайней мере, что делать, а до тех пор мука и Александр испытывал ее вполне. Наконец он решился поехать утром, думая застать на одинку одну и объясниться с ней. Приехал. В саду никого не было, в зале и гостиной тоже. Он вышел впереднюю, отворил двери на двор. Какая сцена! Представилось ему два жакея, в графской ливрии, держали верховых лошадей. На одну из них граф и человек сажали Наденьку. Другая приготовлена была для самого графа. На крыльце стояла Мария Михайловна. Она, наморщившись, с беспокойством смотрела на эту сцену. «Крепче сиди, Наденька», говорила она. «Посмотрите граф за ней ради Христа. Ах, я боюсь, ей Богу боюсь! Придерживайся за ухо лошади Наденька, видишь она точно без. Так и юлит. Ничего мамал!» Весело сказала Наденька. «Я ведь уж умею ездить, посмотрите!» Она хлестнула лошадь. Та бросилась вперед и начала прыгать и рваться на месте. «Ах, ах, держите!» Закричала Мария Дмитриевна, махая рукой. «Перестань, убьёт!» Но Наденька потянула поводе и лошадь стала. «Видите, как она меня слушается?» Сказала Наденька и погладила лошадь по шее. Адуева никто и не заметил. Он, бледный, молча смотрел на Наденьку, а она, как на смех, никогда не казалась так хороша, как теперь. Как шла к ней Амазонка и эта шляпка с зелёной вуалью, как обрисовывалась её талия. Лицо одушевлено было стыдливую гордостью и роскошью нового ощущения. Румянец то пропадал, то выступал от удовольствия на щеках. Лошадь слегка прыгала и заставляла остроенную на ездницу грациозно наклоняться и откидываться назад. Стан её покачивался на седле как стебель цветка колеблимый ветерком. Потом ЖК подвёл лошадь графу. «Граф, мы опять через Рощу поедем?» спросила Наденька. «Опять?» подумал Адуев. «Очень хорошо!» отвечал граф. Лошади тронулись с места. «Адуев?» вдруг закричал Адуев каким-то диким голосом. Все остановились как вкопанные как будто оменили и смотрели в недоумении на Александра. Это продолжалось с минуту. «Ах, это Александр Фёдорович!» первая сказала мать, опомнившись. Граф приветливо поклонился. Наденька проворно откинула вуаль от лица, обернулась и посмотрела на него с испугом, стегнула лошадь, торванулась вперед и в два прыжка исчезла за воротами. За неё и пустился граф. «Тише, тише, ради Бога тише!» кричала мать вслед. «За уходержи! Господи Боже мой, того и гляди упадёт, что это за страсти такие!» И всё пропало. Слышан был только лошадиный топот, да пыль облаком поднялась с дороги. Александр остался с Любецкой. Он молча смотрел на её, как будто спрашивал глазами, «Что это значит?» Танни заставилась долго ждать ответа. «Уехали», сказала она, и след простыл. «Ну пусть молодёжь порезвится, а мы с вами побеседуем, Александр Фёдорович. Да что это две недели, а вас ни слуху ни духу разлюбили, что ли нас?» Я был болен, Мария Михайловна. Угрюма отвечал он. «Да, это видно, вы похудели, и бледные такие. Сядьте-ка поскорее, отдохните. Да не хотите ли я прикажу сварить яичек с мятку? До обеда ещё долго?» Благодарю вас, я не хочу. «Отчего? Ведь сейчас будут готовы, а яйца славные. Чухонец только сегодня принёс. Нет, нет. Что же это с вами? А я всё жду, да жду, думаю, что же это значит, и, кстати, да книжек французских не везёт. Помните, вы обещали что-то подошагно, что ли? Жду, жду, нет. Разлюбил, думаю, Александр Фёдорович нас право разлюбил. Я боюсь, Мария Михайловна, не разлюбили ли вы меня? Грех вам бояться этого, Александр Фёдорович, я люблю вас как родного. Вот не знаю, как Наденька, да она ещё ребёнок, что смыслит. Я каждый день твержу ей, что это, мол, Александр Фёдорович, не видать, что не едет, и всё поджидаю. Поверите ли, каждый день до пяти часов обедать не садилось, всё думала, вот, подъедет. Уши Наденька, говорит иногда, что это мама, кого вы ждёте? Мне кушать хочется, и граф, я думаю, тоже. А граф часто бывает? спросил Александр. Да почти каждый день, а иногда по два раза в один день, такой добрый, так полюбил нас. Ну вот, говорит Наденька, есть хочу, да и только пора за стол. А как Александр Фёдорович, говорю, я будет? Не будет, говорит она. Хотите пари, что не будет? Нечего ждать. Любецкая резала Александра этими словами, как ножом. Она так и говорила, спросила, стараясь улыбнуться. Да, так-таки, говорит и торопит. Я ведь строга, даром, что смотрю такой добрый. Я уж бронила её. То ждёшь, мол, его до пяти часов не обеду, и что вовсе не хочешь подождать. Бестолковая, нехорошо. Александр Фёдорович, старый, наш знакомый, любит нас, и дяденька его Пётр Иванович, много нам расположения своего показал. Нехорошо так не брежничать. Он, пожалуй, рассердится, станет ходить. Что ж она, спросила Александр. А ничего, ведь вы знаете, она у меня такая живая, вскочит, запоёт, да побежит, или скажет, приедет если захочет. Такая резвушка. И я думаю, приедет. Смотришь, ещё день пройдёт, нет, я опять. Что это, Наденька, здоров ли Александр Фёдорович? Не знаю, говорит, мамо, мне по чём знать. Пошлёмку что с ним? Пошлём, да пошлём, да так вот и послали, я-то забыла, понадеялась на неё, а она у меня ветер. Вот теперь далась ей эта езда. Увидала раз графа вверхом из окна и пристала ко мне. Хочу ездить, да и только. Я туда, сюда, нет, хочу. Сумасшедшая. Нет, в моё время какая верховая езда, она совсем не так воспитывали. А нынче, ужас сказать, да, мы стали уж покуривать. Вон, напротив нас, молодая вдова живёт. Сидит на балконе, да соломинку целый день и курит. Мимо ходят, ездят, ей и нужды нет. Бывало у нас, если и от мужчины в гостиной пахнет табаком. Давно это началось? Спросил Александр. Да не знаю, говорят, лет спять в моду вошло. Ведь всё от французов? Нет, я спрашиваю, давно ли надежда Александровна ездит вверхом? Недели с полторы, граф такой добрый, такой обходительный. Чего-чего не делает для нас? Как её балует? Смотрите, сколько цветов, все из его саду, иной раз совестно станет. Что это, говорю, граф, вы её знаете? Она совсем не на что не похожа будет. И её по броню. Мы, смотри, Ивановны да с Наденькой были у него в манеже. Я ведь, вы знаете, сама за ней наблюдаю, уж кто лучше матери усмотрит за дочерью. Я сама занималась воспитанием и не хвастаясь, скажу дай бог всякому, такую дочь. Там при нас Наденька и училась. Потом завтракали у него в саду. Да вот теперь каждый день ездит. Что это, какой богатый у него дом. Мы смотрели всё так со вкусом, роскошно. Каждый день сказал Александр почти про себя. Да что ж не потешить, сама тоже молода была, бывала и долго они ездят. Часа по три. Ну, а вы чем это заболели? Я не знаю. У меня что-то грудь болит. Сказал он, прижав руку к сердцу. Вы ничего не принимаете? Нет. Вот, то-то молодые люди. Всё ничего, всё до поры, до времени, а там испохватятся, как время уйдёт. Что ж, вам ломит, что ли, ноет или режет? И ломит, и ноет, и вежет. Рассейно, сказал Александр. Это простуда, сохрани, боже, запускать. Вы так уходите себя. Может, воспаление сделаться и никаких лекарств. Знаете что? Возьмите-ка оподельдоку, да и трите на ночь грудь крепче, втирайте докрасно, а вместо чаю пейте траву, я вам рецепт дам. Наденька воротилась бледная от усталости. Она бросилась на диван, едва переводя дух. Смотри-ка, говорила, приложив ей руку к голове, Марья Михайловна, как уходилось, носилу дышишь, выпей воды, да поди переоденься, распустишну ровку, уж не доведёт тебя эта езда до добра. Александр и граф пробовали целый день. Граф был неизменно вежлив и внимателен к Александру, звал его к себе взглянуть на сад, приглашал разделить прогулку верхом, предлагал ему лошадь. Я не умею ездить, холодно сказал Адуев. Вы не умеете? спросила Наденька. А как это весело? Мы опять завтра поедем граф. Граф поклонился. Полно тебе, Наденька! Заметила мать. Ты беспокоишь графа? Ничто, однако ж, не показывала, чтобы между графом и Наденькою существовали особенные отношения. Он был одинаковый любезен и с матерью, и с дочерью, не искал случая говорить с одной Наденькой, не бежал за нее в сад, глядел на нее точно так же, как и на мать. Ее свободное обращение с ним и прогулки верхом объяснялись с ее стороны дикостью и неровностью характера, наивностью, может быть еще недостатком воспитания, незнанием условий света, со стороны матери, слабостью и недальновидностью. Внимательность и услужливость графа и его ежедневное посещение было приписать соседству дач и радушному приему, который он всегда находил у любецких. Дело кажется естественное, если глядеть на него простым глазом, но Александр смотрел в увеличительное стекло и видел многое, многое, что простым глазом не усмотришь. Отчего, спрашивал он себя, переменилась к нему Наденько? Она уж не ждет его в саду, встречает не с улыбкой, а с испугом, одевается с некоторых пор гораздо тщательнее, нет небрежности в обращении. Она осмотрительнее в поступках, как будто стала рассудительнее. Иногда у ней кроется в глазах и в словах что-то такое, что похоже на секрет. Где милые капризы, дикость, шалости, резвость? Все пропало. Она стала серьезно, задумчива, молчалива, но как будто что-то мучит. Она теперь похожа на всех девиц, такая же притворщица, так же лжет, так заботливо расспрашивает о здоровье, так постоянно внимательно, любезно по форме, к нему, к Александру, с кем, о боже, и сердце его замирало. Это не даром, не даром, твердил он сам с собой, тут что-то кроется, но я не знаю, во что бы то ни стало, и тогда коря не попущу, чтобы развратитель огнем и вздохов и похвал молодое сердце искушал, чтобы червь призренный, ядовитый, точил лелеи стебелек, чтобы двухутренний цветок увял едва полураскрытой. И в этот день, когда граф уже ушел, Александр старался улучить комнату, чтобы поговорить с Наденькой наедине. Чего он не делал, взял книгу, которую она бывала, вызывала его в сад от матери, показал ей и пошел к берегу, думая вот сейчас прибежит. Ждал, ждал, не идет. Он воротился в комнату, она сама читала книгу и не взглянул на него. Он сел под для нее, она не поднимала глаз, потом спросила, бегла мимоходом, занимается ли он литературой, не вышла ли чего-нибудь нового, а прошлом ни слова. Он заговорил с матерью, Наденька ушла в сад. Мать вышла из комнаты, и Адуев бросился также в сад. Наденька, завидев его, встала со скамьей и пошла не навстречу ему, а по круговой олеи, тихонько к дому, как будто от него. Он ускорил шаги, и она тоже. Надежда Александровна, загречал он издали, мне хотелось бы сказать вам два слова, пойдемте в комнату здесь сыра, отвечала она, воротясь, она опять села под лиматери. Александру чуть не сделалась дурно. И вы нынче боитесь сырости, сказал он сколкостью. Да, теперь такие темные вечера и холодные. Отвечала она зевая. Скоро и переедем, заметила мать. Потрудитесь, Александр Федорович, зайти на квартиру и напомнить хозяину, чтобы он переделал два замка у дверей и доставню в Наденькиной спальне. Он обещал, забудет того гляди, а не все таковы, им лишь бы денежки взять. Адуев стал прощаться. Смотрите же, ненадолго, сказала Марья Михайловна. Наденька молчала. Он уж подошел к дверям и обернулся к ней. Она сделала шага к нему. Сердце у него встрепинулось. Наконец, подумал он. Вы будете к нам завтра? Спросила она холодно, но глаза ее устремились на него с жадным любопытством. Не знаю его, а что? Так спрашиваю, будете ли? А вам бы хотелось? Будете вы завтра к нам? Повторила она тем же холодным тоном, но с большим нетерпением. Нет, отвечала он с досадой. А после завтра? Нет, я не буду целую неделю, может быть, две, долго. И он устремил на нее, испытующий взгляд, стараясь прочесть в ее глазах какое впечатление произведет этот ответ. Она молчала, но глаза ее в одном мгновение с его ответом опустились вниз. И что было в них? Отуманило ли их грусть? Или блеснуло в них молния радости? Ничего нельзя было прочесть в этом раморном, прекрасном лице. Александр стиснул шляпу в руке и пошел вон. Не забудьте потерять грудь а под альдоком. Кричала след Марья Михайловна. И вот Александру опять задача разбирать, к чему был сделан наденький вопрос. Что в нем заключалось желание или боязнь видеть его? О, какая мука! Какая мука! Говорил он в отчаянии. Не выдержал, бедный Александр приехал на третий день. Наденька была у решетки сада, когда он подъезжал. Он уж было обрадовался, но только что он стал приближаться к берегу, она как будто не видя его повернулась и сделав несколько косвенных шагов по дорожке, точно гуляет без цели пошла и стал ее с матерью. Там было человека два из города соседка Марья Ивановна и неизбежный граф. Мучения Александра были невыносимы. Опять прошел целый день в пустых, ничтожных разговорах. Как надоели ему гости! Они говорили покойно, а всяком вздоре рассуждали, шутились, смеялись. Говорил Александр. Они могут смеяться, когда Наденька переменилась ко мне. Им это ничего! Жалкие пустые люди всему радуются! Наденька ушла в сад. Граф не пошел с ней. С некоторого времени Ион и Наденька как будто избегали друг друга при Александре. Он иногда застанет их в саду или в комнате одних, но потом они разойдутся и при нем уже не сходятся более. Новое, страшное открытие для Александра знак, что они в заговоре. Гости разошлись. Ушел и граф. Наденька этого не знала и не спешила домой. Адуев без церемонии ушел от Марии Михайловны в сад. Наденька стояла спиной к Александру, держась рукой за решетку и опершись головой на руку как в тот незабенный вечер. Она не видала и не слыхала его прихода. Как билась у него сердце, когда он крался к ней на цыпочках, дыхание у него замело. Надежда Александровна, едва слышно проговорил он в волнении. Она вздрогнула, как будто под для нее выстрели, обернулась и отступила от него на шаг. Скажите, пожалуйста, что это там за дым? Заговорила она в смущении с живостью указывая на противоположную сторону реки. Пожар, что ли, или печка такая на заводе? Он молча глядел на нее. Право я думала, пожар, что вы так смотрите на меня, не верите? Она замолчала. И вы, начал он, качая головой. И вы, как другие, как все. Кто бы ожидал этого в этот момент? Что вы, я вас не понимаю? Сказала она и хотела идти. Постой, Надежда Александровна, я не в силах доля сносить этой пытки. Какой пытки? Я право не знаю. Не притворяйтесь, скажите, вы ли это? Те же ли вы какие были, я все та же. Сказала она решительно. Как? Так же весело. А зачем бежить от решетки? Я бегу? Смотрите, что вы думали. Я встаю у решетки, а вы говорите бегу. Она принужденно засмеялась. Надежда Александровна, оставьте лукавство. Продолжал Адуев. Какое лукавство? Что вы пристали ко мне? Вы ли это? Боже мой! Полтора месяца тому назад, еще здесь что это за дым такой на той стороне хотелось бы я знать. Говорил Александр. Да что я вам сделала? Вы перестали к нам ездить, как хотите, удерживать против воли? Начала Наденька. Притворяйтесь, будто вы не знаете, зачем я перестал ездить. Она, глядя в сторону, покачала головой. А граф? Сказал он, почти грозно. Какой граф? Она сделала Мину, как будто в первый раз слышит о графе. В этом облаком глаза, что вы равнодушно к нему, вы с ума сошли. Отвечала Анна, отступая от него. Да, вы не ошиблись. Продолжал он. Рассудок мой угасает с каждым днем. Можно ли так коварно, неблагодарно поступить с человеком, который любил вас больше всего на свете, который все забыл для вас. Все. Думал скоро быть счастливым навсегда. А вы, что я? Говорила Анна, отступив еще. Что вы? Отвечал он, сбешенный этим хладнокровием. Вы забыли? Я напомню вам, что здесь, на этом самом месте, вы сто раз клялись принадлежать мне. Эти клятвы слышит Бог, говорили вы. Да, он слышал их. Вы должны краснеть и перед небом, и перед этими деревьями, перед каждой травкой. Детель нашего счастья. Каждая песчинка говорит здесь о нашей любви. Смотрите. Оглянитесь около себя. Вы, клятва преступница. Она с ужасом смотрела на него. Глаза его сверкали. Губы побелели. Ву, какие злые! Сказала она робка. За что вы сердитесь? Я вам не отказывала. Вы еще не говорили с мамал? Почему же вы знаете? Говорить после этих поступков? Каких поступков? Я не знаю. Каких? Сейчас скажу. Что значит эти свидания с графом, эти прогулки вверхом? Не бежать же мне от него, когда мама выйдет из комнаты. А езда вверхом значит, что я люблю ездить. Так приятно, скачешь. Какая миленькая это лошадка Люси. Вы видели? Перемена в обращении со мной? Продолжал он. Зачем граф у вас каждый день с утра до вечера? Боже мой, я почем знаю, какие вы смешные. Мамам так хочет. Не правда. Мамам хочет то, что вы хотите. Кому эти все подарки, ноты, альбомы, цветы? Все мамал? Да, мамам очень любит цветы. Вчера еще она купила у садовника. А о чем вы с ним говорите в полголоса? Продолжал Александр, не обращая внимание на ее слова. Посмотрите, вы бледнее идти. Вы сами чувствуете свою вину. Разрушить счастье человека. Забыть. Уничтожить. Все так скоро. Легко. Лицемерие. Неблагодарность. Ложь. Измена. Да, измена. Как могли вы допустить себя до этого? Богатый граф. Лев. У вас благосклонный взгляд. И вы растаяли палениц перед этим мешурным солнцем. Где стыд? Чтобы графа не было здесь. Говорил он, задыхающимся голосом. Слышите ли? Оставьте. Прекратите с ним все сношения. Чтобы он забыл дорогу в ваш дом. Я не хочу. Он с бешенством схватил ее зароку. Мамамам, сюда! Пронзительным голосом закричала Наденька. Вырываясь от Александра и, вырвавшись опрометью, бросилась бежать домой. Он сел на скамью и схватил с руками за голову. Она прибежала в комнату бледная, испуганная и упала на сту. Что ты? Что с тобой? Что ты кричишь? Спросила встревоженная мать, идя ей на встречу. Александр Федорович, не здоров. Так что ж так пугаться? Он такой страшный. Мамам, не пускайте его ради Бога ко мне. Как ты меня перепугала, сумасшедшая. Ну что ж, что не здоров. Я знаю, у него грудь болит. Что тут странного? Нечихотка. Патрета под льдоком все пройдет. Видно не послушался, не потерк. Александр опомнился. Горячка прошла. Но мука его удвоилась. В сомнении он не прояснил. А перепугал Наденьку. И теперь, конечно, не добьется от нее ответа. Не так взялся за дело. Ему, как всякому влюбленному, вдруг пришло в голову и то. Ну, если она не виновата. Может быть, в самом деле она равнодушна графу. Бестолковая мать приглашает его каждый день. Что же ей делать? Он, как светский человек, любезен. Наденька хорошенькая девушка. Может быть, он и хочет нравится ей. Да ведь это еще не значит, что уши понравился. Ей, может быть, нравится цветы. Верховая езда, невинные развлечения, а не сам граф. Да положим даже, что тут есть немного икакетство. Разве это непростительно? Другие и старше до Бог знают, что делают. Он отдохнул. Луч радости блеснув в душе. Влюбленные все таковы. То очень слепый, то слишком прозорливы. При том же как приятно оправдать любимый предмет. А отчего же перемена в обращении со мной? Вдруг спрашивал он себя и снова бледнел. Зачем она убегает меня? Молчит, будь ты стыдиться. Зачем вчера в простой день оделась так нарядно? Гостей кроме его не было? Зачем спросила, скоро ли начнутся балеты? Вопрос простой. Но он вспомнил, что граф вскользь обещал доставать ложу, несмотря ни на какие трудности. Следовательно, он будет с ними. Зачем вчера ушла из саду? Зачем не пришла в сад? Зачем спрашивала то? Зачем не спрашивала? И снова впал он, в тяжкие сомнения и снова жестоко мучился и дошел до заключения, что Наденька даже никогда его и не любила. Боже, БОЖЕ! Говорил он в отчаяне. Как тяжело, как корько жить! Дай мне это мертвое спокойствие, этот сон души. Через четверть часа он пришел в комнату унылый, боязливый. Прощайте, Надежда Александровна, сказал он робка. Прощайте, отвечала она отрывисто, не поднимая глаз. Когда, позволите мне прийти? Когда вам угодно. В общем, мы на той неделе переезжаем в город. Мы вам дадим знать тогда. Он уехал. Прошло более двух недель. Все уже переехали с дач. Аристократические салоны засияли снова. И чиновник засветил две стенные лампы в гостиной. Купил полпуду стеориновых свеч, расставил два карточные стола в ожидании Степана Ивановича в жене, что у них будут вторники. А Адуев все не получал от любецких приглашений. Он встретил и повара их и горничная за види его бросила сбежать прочь. Видно было, что она действовала в духе барышни. Повар остановился. Что это вы, судары, забыли нас? Сказал он. А мы уже недели полторы как переехали. Да, может быть, не разобрались. Не принимаете. Какое судор не принимаем? Уж все перебывали, только вас нет. Бароня не надевится. Вот его сиятистство, так каждый день изволит жаловать. Такой добрый барин. Я на медни ходил к нему с какой-то тетрадкой от барышни, красненькую пожаловал. Какой же ты дурак! Сказал Адуев Он прошел вечером мимо квартиры Любецких. Светло у подъезда карета. Чья карета? Спросил он. Графа Новинского. На другой, на третий день тоже. Наконец однажды он вошел. Мать приняла его радушно. С упреками за отсутствие побронила, что не трет грудь а подельдоком. Наденько, покойно. Граф вежливо. Разговор не вязался. Так был он раза два. Напрасно он выразительно глядел на Наденьку. Она как будто не замечала его взглядов. А прежде как замечала? Бывало он говорит с матерью а она станет напротив него сзади Марии Михайловны делает ему гримасы, шалит и смешит его. Им овладела невыносимая тоска. Он думал о том только как бы свергнуть с себя этот добровольно взятый крест. Ему хотелось добиться объяснения. Какой бы ни был ответ, думал он, все равно лишь бы превратить сомнения в известность. Долго обдумывал он, как приняться за дело, наконец выдумал что-то и пошел к любецким. Все благоприятствовало ему. Кареты у подъезда не было. Тихо прошел он залу и на минуту остановился перед дверями в гостиный, чтобы перевести дух. Там Наденька играла на фортепиано. Дальше через комнату сама Любецкая сидела на диване и вязала шарф. Наденька, услыхавший шаги в зале, продолжала играть тише и вытянула головку вперед. Она с улыбкой ожидала появления гости. Гость появился и улыбком мгновенно исчезла. Место ее заменило спук. Она немного изменилась в лице и встала со стула. Не этого гостя ожидала она. Александр молча поклонился и, как тень, прошел дальше к матери. Он шел тихо, без прежней уверенности, споникшей головой. Наденька села и продолжала играть озираясь по временам беспокойно назад. Через полчаса мать зачем-то вызвали из комнаты, Александр пришел к Наденьке, она встала и хотела идти. Надежда Александровна. Сказала он уныло. Подождите, уделите мне пять минут не более. Я не могу слушать вас. Сказала она и пошла было прочь. В последний раз вы были, я был виноват тогда. Теперь буду говорить иначе, даю вам слово. Вы не услышите ни одного упрека. Не отказывайте мне, может быть в последний раз. Объяснение необходимо. Ведь вы мне позволили просить у маменьки ваши руки. После того случилось много такого, что словом, мне надо повторить вопрос. Сядьте и продолжайте играть. Маменька лучше не услышит. Ведь это не в первый раз. Она машинально поминовалась, слегка краснее начала брать аккорды и в тревожном ожидании устремила на него взгляд. Куда же вы ушли? Александр Федорович спросила мать, воротясь на свое место. Я хотел поговорить с Надеждой Александровной о литературе, отвечал он. Ну, поговорите, поговорите. В самом деле, давно вы не говорили. Отвечайте мне коротко и искренно на один только вопрос. Начало он в полголоса, и наше объяснение сейчас кончится. Вы меня не любите более. Отвечала она, смутившись. Вы знаете, как мама и я ценили всегда вашу дружбу. Как были всегда рады вам. Адуев посмотрел на нее и подумал. Ты ли это, капризная, но искренняя дитя. Это шалунья, резвушка. Как скоро выучилась она притворяться. Как быстро развились в ней женские инстинкты. Ужели, милые капризы были за родыши милицемерия, хитрости. Вот и бездядиные методы. А как пороворно эта девушка образовалась в женщину. И все в школе графа. И в какие-нибудь 2-3 месяца. О, дядя, дядя. И в этом ты беспощадно прав. Послушайте. Сказал он таким голосом, что маска вдруг слетела в горщице. Оставим маменьку в стороне. Сделайтесь на минуту прежней наденькой, когда вы немножко любили меня и отвечаете прямо. Мне это нужно знать. Ей богу, нужно. Она молчала, только переменила ноты и стала пристально рассматривать и разыгрывать какой-то трудный пассаж. Ну хорошо, я изменю вопрос. Продолжал Адуев. Позову даже кто. Просто незамиллели кто-нибудь меня в вашем сердце. Она сняла сосвечки и долго поправляла светильню, но молчала. Отвечайте же, Надежда Александровна. Одно слово избавит меня от муки вас от неприятного объяснения. Ах, Боже мой, перестаньте. Что я вам скажу? Мне нечего сказать. Отвечала она, отворачиваясь от него. Я удовольствовался бы таким ответом и увидел бы, что ему нечем больше хлопотать. Он понял бы все из этой безмолвной, мучительной тоски, написанной и на лице ее, проглядывавшей и в движениях. Но Адуеву было недовольна. Он, как палач, пытал свою жертву и сам был одушевлен каким-то диким, отчаянным желанием выпить чашу разом и до конца. Нет, говорил он, кончите эту пытку сегодня. Сомнения, одно другого чернее, волнуют мой ум, рвут на части сердца. Я измучился. Я думаю, у меня лопнет грудь от напряжения. Мне нечем увериться в своих подозрениях, вы должны решить все сами, иначе я никогда не успокоюсь. Он смотрел на нее и ждал ответа, она молчала. Сжальтесь, надо мной начал он опять. Посмотрите на меня, похож ли я на себя, все пугаются у меня, не узнают, все жалеют, вы одни только... Точно. Глаза его горели диким блеском. Он был худ, бледен, на лбу выступил крупный пот. Она у краткую бросила на крат, и во взгляде мелькнула что-то похожее на сожаление. Она взяла его даже за руку, но точь же оставила ее со вздохом и все молчало. Что же, спросил он, оставьте меня в покое, сказала она стаской, вы мучите меня вопросами, умоляю вас, ради Бога, говорил он, кончите все одним словом, к чему послужит вам скрытность, у меня останется глупая надежда, я не отстану, я буду ежедневно являться к вам бледной, расстроенной, я наведу на вас тоску, откажете от дому, стану бродить под окнами, встречаться с вами в театре, на улице, всюду, как привидения, как момента моря. Все это глупо, может быть смешно, кому до смеху, но мне больно. Вы не знаете, что такое страсть, до чего она доводит, дай Бог вам и не узнать никогда, что ж пользы, не лучше ли сказать вдруг, да о чем вы меня спрашиваете, сказала Наденька, откинувшись на спинку кресла, я совсем растерялась, у меня голова точно в тумане, она судорожно прижала руку колбу и тот час же отняла, я спрашиваю, заменил ли меня кто-нибудь в вашем сердце одно слово да или нет, решит все, долго ли сказать, она хотела что-то сказать, но не могла, и потупив глаза, начала ударять пальцем по одному клавишу, видно было, что она сильно боролась сама с собой, ах, произнесла она наконец с тоской, одуив отер платком лоб, да или нет, повторила он притаив дыхание, прошло несколько секунд, да или нет, да, прошептала Наденька чуть слышно, потом совсем наклонилась к фортепиано и как будто в забытии начала брать сильные аккорды, это да, разнеслось едва внятно, как вздох, но оно оглушило одуиво, сердце у него будто оторвалось, ноги подкосились под ним, он опустился на стул подле фортепиано и молчал, Наденька боязливо взглянул на него, он смотрел на нее бессмысленно, Александр Федорович закричала вдруг мать из своей комнаты, в котором ухе извинит, он молчал, мамам вас спрашивает, сказала Наденька, а в котором ухе извинит, кричала мать, да поскорее, в обоих, конечно произнес одуив, эх, и какие, влевом, а я загадала, будет ли граф сегодня, граф, произнес одуив, простите меня, сказала Наденька, умоляющим голосом, бросившись к нему, я сама себя не понимаю, это все сделалось не чайно против моей воли, не знаю как, я не могла вас обманывать, я сдержу свое слово, Надежда Александровна, отвечал он, не сделаю вам ни одного упрека, благодарю вас за искренность, вы много, много сделали сегодня, мне трудно было слышать это, да, но вам еще труднее было сказать его, прощайте, вы более не увидите меня, одна награда за вашу искренность, но граф, граф, он стиснул зубы и пошел к дверям, да, сказал он, воротясь, к чему это вас поведет, граф на вас не женится, какие у него намерения, не знаю, отвечала Наденька, печально качая головой, Боже, как вы ослеплены, с ужасом воскликнул Александр, у него не может быть турных намерений, отвечала она слабым голосом, берегитесь, Надежда Александровна, он взял ее руку, поцеловал ее и неровными шагами вышел из комнаты, на него страшно было смотреть, Наденька осталась неподвижна на своем месте, что ж ты не играешь, Наденька, спросила мать через несколько минут, Наденька очнулась, как будто от тяжелого сна и вздохнула, а сейчас маму, отвечала она, и задумчива, склонив голову немного на сторону, робка начала перебирать пальцы у ней дрожали, она видимо страдала от угрызений совести и от сомнения брошенного в нее словом берегитесь. Когда приехал граф, она была молчлива, скучна, в манерах ее было что-то принужденное, она под предлогом головной боли рано ушла в свою комнату и ей в этот вечер казалось горько жить на свете. Адуюв только что спустился с лестницы, как силы изменили ему. Он сел на последней ступени, закрыл глаза платком и вдруг начал рыдать громко, но без слез. В это время мимо сеней проходил дворник, он остановился и послушал. Марфа, а Марфа? Закричал он, подошедший к своей засаленной двери. Пать-ка сюда, послушай, как тут кто трывет, словно я думал, не арабка ли наш сорвалась цепит, да нет, это не арабка. Нет, это не арабка. Повторила вслушиваясь Марфа. Что за диковина? Падик принеси фонарик, там за печкой висит. Марфа принесла фонарик. Все ревет? спросила она. Ревет? Уж не мошенник ли какой забрался? Кто тут? спросил дворник. Нет ответа. Кто тут? Повторила Марфа. Все тот же рев. Они вошли оба вдруг. Адуев бросился вон. Ах, да это барин какой-то. Сказала Марфа, гляди ему вслед. А ты выдумал мошенник? Видишь, ведь хватило ума сказать, станет мошенник реветь в чужих сенях. Ну так видно, Хмельон. Еще лучше. Отвечала Марфа. Ты думаешь, все в тебя не все ж пьяные ревут, как ты? Так что же он с голоду, что ли? С досадой заметил дворник. Что? Говорила Марфа, глядя на него и не зная, что сказать. По чем знать? Может обронил что-нибудь деньги? Они оба вдруг присели и начали с фонариком шарить попул во всех углах. Обронил. Ворчал дворник, освещая пол. Где тут обронить? Лестница чистая, каменная. Тут и голку увидишь. Обронил. Оно бы слышно было, как обообронил. Звяг не топ камень, чай поднял бы. Где тут обронить? Негде обронил. Как не обронил? Таковский, что бы обронил? Того и гляди, обронить. Нееет, так и не бой. Сам норовит, как бы в карман положить. А то обронит. Знаемых мазуриков. Вот и обронил. Где он обронил? И долго еще ползали они популу ища потерянных денег. Нееет, нету. Сказал наконец дворник со вздохом. Потом задул свечку и сжав двумя пальцами светильню отер их от улуб. Конец пятой главы первой части. Иван Гончаров Обыкновенная история Первая глава шестая. Это звукозапись Либревокс является общественным достоянием. В этот же вечер часов в двенадцать когда Петр Иванович со свечкой и книгой в одной руке а другой придерживая полу халата шел из кабинета в спальню ложиться спать Коммерденер доложил ему, что Александр Федорович желает с ним видеться. Петр Иванович сдвинул брови подумал немного, потом покойно сказал проси в кабинет я сейчас приду Здравствуй Александр приветствовал он воротясь туда племянника. Давно мы с тобой не видались то днем тебя не дождешься а тут вдруг бац ночью что так поздно ты что с тобой на тебе лица нет Александр не отвечая ни слова сел в кресло в крайнем изнеможении Петр Иванович смотрел на него с любопытством Александр вздохнул здоров ли ты? спросил Петр Иванович заботливо да отвечал Александр слабым голосом двигаюсь, ем пью следовательно здоров ты не шути однако посоветуйся с доктором мне уж советовали и другие но никакие доктора и аподальдоки не помогут мой недуг не физический что же с тобой не проигрался ли ты деньги? с живостью спросил Петр Иванович вы никак не можете представить себе без денежного горя отвечал Александр стараясь улыбнуться что ж за горь если оно медного гроша не стоит как иногда твое да, вот как например теперь вы знаете ли моё настоящее горе какое горе? дома у тебя, всё обстоит благополучно это я знаю из писем что будет меня ежемесячно в службе уж ничего не может быть хуже того что было подчинённого на шею посадили это последнее дело ты говоришь что ты здоров денег не потерял, не проиграл вот что важно а с прочим, совсем легко справиться там следует вздор любовь, я думаю да, любовь но знаете ли что случилось когда узнаете так может быть а уж ждать, а уже снётесь расскажи-ка давно я не ужасался сказал дядя садясь а впрочем не модрено и угадать вероятно на дуле Александр вскочил, хотел что-то сказать но ничего не сказал и сел на своё место что, правда? видишь, ведь я говорил а ты, нет, как можно можно ли было предчувствовать сказал Александр что было не предчувствовать а предвидеть, то есть знать это вернее да и действовать так вы так покойно можете рассуждать, дядюшка когда я сказал Александр, да мне-то что я и забыл, вам хоть весь город сгорит или прорвались, всё равно слуга покорный а завод вы шутите, а я страдаю, не шутя мне тяжело, я точно болен а дядь любви так похудел какой сырам нет, ты был болен а теперь начинаешь выздоравливать да и пора шутка ли, года полтора тянется глупость ещё немного, так пожалуй и я бы поверил неизменной и вечной любви дядюшка сказал Александр, пощадите меня теперь ад в моей душе да, так что же Александр подвинул свои кресла к столу полегать от племянника чернильницу пресс-попея и прочее пришёл ночью, подумал он в душе ад, непременно опять разобьёт что-нибудь утешение, я у вас не найду да и не требую, начал Александр я прошу вашей помощи как у дяди, как у родственника я кажусь вам глуп, не правда ли да, если б ты не был так жалок так вам жаль меня очень разве я дерево, малый, добрый умный, порядочно воспитанный а пропадает незакопейку и от чего, отпустяков докажите же, что вам жаль меня чем же, денег ты говоришь не нужно, денег, денег о, если б моё несчастье было только в безденежье я бы благословил свою судьбу не говори этого серьёзно заметил Пётр Иванович ты молод, проклянёшь а не благословишь судьбу я бы вала не раз проклянал я, вы слушайте же меня терпеливо ты долго пробудишь, Александр спросил дядя да, мне нужно всё ваше внимание а что, так вот видишь ли мне хочется поужинать я было собрался спать без ужина а теперь, если просидим долго так поужинаем, да выпьем бутылка вина, а между тем ты мне всё расскажешь вы можете ужинать спросил Александр с удивлением да, и очень могу а ты разве не станешь? я ужинать да и вы не проглотите куска когда узнаете, что дело идёт о жизни и смерти повторил дядя да, это конечно очень важно а впрочем, попробуем а вот, проглотим он позвонил спроси, сказал он вошедшему коммердинеру что там есть поужинать довели достать бутылку лафиту коммердинер ушёл дядюшка, вы не в таком расположении духа, чтобы слушать печальную повесть моего горя? сказал Александр, взявший шляпу я лучше приду завтра нет, нет, ничего живо заговорил Пётр Иванович, удерживая племянника за руку я всегда в одном расположении духа завтра того гляди, тоже застанешь за завтраком или ещё хуже за делом лучше уж кончим разом ужин не портит дело я лучше выслушаю и пойму на голодный желудок, знаешь, оно неловко принесли ужин что же Александр, давай сказал Пётр Иванович да я не хочу, дядюшка, есть сказал с нетерпением Александр и пожалуй плечами, глядя как дядя хлопотал над ужином по крайней мере, хоть выпей рюмку вина вино не дурно Александр потряст отрицательно головой ну так возьми сигару, да рассказывай а я буду слушать обоими ушами сказал Пётр Иванович и живо принялся есть вы знаете графа Новинского спросил Александр, помолчав графа Платона да, приятели, а что? поздравляю вас с таким приятелем подлец Пётр Иванович вдруг перестал живать и с удивлением посмотрел на племянника вот тебе на, сказал он а ты разве знаешь его? очень хорошо, давно ли? месяца три, как же так я лет пять его знаю и всё считал порядочным человеком да и от кого не послышишь все хвалят а ты вдруг так уничтожил его? давно ли вы стали защищать людей, дядюшка? а прежде бывало я и прежде защищал порядочных людей а ты давно ли стал бронить их? перестал называть ангелами пока не знал а теперь, о, люди, люди жалкий рот, достойный слез и смеха сознаюсь, кругом виноват что не слушал вас, когда вы остерегаться всякого и теперь по совету и остерегаться не мешает если окажется не годя и не обманешься а порядочный человек приятно ошибешься укажите, где порядочные люди? говорил Александр с презрением вот, хоть мы с тобой, чем не порядочные граф, если уж о нем зашла речь, тоже порядочный человек, да мало ли у всех есть что-нибудь дурное да не все дурно и не все все, все решительно сказал Александр а ты? я? я по крайней мере унесу из толпы разбитая, но чистая от низости и сердца душу растерзанную, но безупрека волжи, в притворстве, в измене, не заражусь но хорошо, посмотрим что же сделал тебе граф? что сделал? похитил все у меня, говори определительнее в том все, можно разуметь, Бог знает что пожалуй, деньги он этого не сделает то, что для меня дороже всех сокровищ в мире, сказал Александр что ж бы это такое было? все, счастье жизнь, ведь ты жив к сожалению, да но это жизнью хуже ста смертей, скажи же прямо, что случилось ужасно, воскликнул Александр, Боже Э, да не отбил ли он у тебя твою красавицу эту как ее? да он мастер на это тебе трудно тягаться с ним повеса, повеса сказал Петр Иванович, положив в рот кусок индейки он дорого заплатит за свое мастерство, сказал Александр вспыхнув, я не уступлю без спора, смерть решит кому из нас владеть наденькой я не уступлю этого пошлого волокиту ни жить ему, ни наслаждаться похищенным сокровищем я сотрую его с лица земли Петр Иванович засмеялся провинция, сказал он а по, а графе Александр он не говорил? привезли ли ему из-за границы Фарфор он весной выписывал партию хотелось бы взглянуть не о Фарфоре речь, дядюшка вы слышали, что я сказал? грозно перебил Александр промычал утвердительное дядя обгладывая косточку что же вы скажете? да ничего, я слушаю, что ты говоришь вы слушаете хоть раз в жизни внимательно я пришел за делом я хочу успокоиться разрешить миллион мучительных вопросов которые волнуют меня я растерялся, не помню сам себя, помогите мне изволь, я к твоим услугам скажи только что нужно я даже готов деньгами только не на пустяки пустяки? нет, не пустяки когда, может быть, через несколько часов меня не станет на свете или я сделаю с убийцей а вы смеетесь, хладнокровно ужинаете прошу, покорно сам, я думаю, на ужинался а другой не ужины я двое суток не знаю, что такое есть это в самом деле что-нибудь важное? скажите одно слово окажете ли вы мне величайшую какую? согласитесь ли вы быть моим свидетелем котлеты совсем холодные заметил Петр Иванович с неудовольствием отодвигая от себя блюда вы смеетесь, тядюшка сам посуди, как слушать, серьезно такой вздор зовет в секунданты что же вы? разумеется, что не пойду хорошо, найдется другой посторонний, кто примет участие в моей горькой обиде вы только возьмите на себя трудь у меня язык не поворотится предложить ему такую глупость так прощайте сказал Александр, взяв в шляпу что, уж ты идешь вина не хочешь выпить? Александр пошел было к дверям но у дверей сел на стул в величайшем уныние к кому пойти? в ком искать участие? сказал он тихо послушай, Александр начал Петр Иванович, отирая салфеткой рот и подвигая к племяннику кресла я вижу, что с тобой точно надо поговорить не шутя поговорим же ты пришел ко мне за помощью я помогу тебе только иначе нежели как ты думаешь и с уговором слушаться не зови никого в свидетели проку не будет из пустяков сделаешь историю она разнесется везде тебя асмеют или еще хуже сделают неприятность никто не пойдет, а если наконец найдется какой-нибудь сумасшедший так все напрасно граф не станет драться, я его знаю не станет так в нем нет ни капли благородства злостью заметил Александр я не полагал чтобы он был низок до такой степени он не низок, а только умен так по вашему мнению я глуп? нет влюблен сказал Петр Иванович с расстановкой если вы дятюшка намерены объяснять мне бессмысленность вы или как предрассудка то я предупреждаю вас это напрасный труд я останусь тверд нет это уже давно доказано что драться глупость вообще да все дерутся мало ли о слов, их не вразумишь я хочу только доказать что тебе именно драться не следует любопытно как вы убедите меня вот послушай скажи-ка, ты на кого особенно сердит? на графа или на нее как ее а не ута что ли? я его ненавижу, ее презираю сказал Александр начнем с графа положим он примет твой вызов положим даже что ты найдешь дурака свидетеля что ж из этого? граф убьет тебя как муху а после над тобой же все будут смеяться хорошо мщение а ты ведь не этого хочешь тебе бы он хотелось истребить графа неизвестно кто кого убьет сказал Александр, наверное он тебя ты ведь кажется вовсе стрелять не умеешь а по правилам первый выстрел его тут решит божий суд ну так твоя воля он решит в его пользу граф говорят в 15 шагах пулю в пулю так и сажает а для тебя как нарочно и промахнется положим даже что суд божий и попустил бы такую неловкость и несправедливость ты бы как-нибудь ненарочно и убил его в полку разве ты этим вратил бы любовь в красавице нет она бы тебя возненавидела да притом тебя бы отдали в солдаты а главное ты бы на другой же день стал рвать на себе волосы с отчаяния и тот час охладил бы к своей возлюбленной Александр призрительно пожел плечами вы так ловко рассуждаете об этом дядюшка сказал он, рассудите же что мне делать в моем положении ничего оставить дело так, а на уши спорчено оставить счастье в его руках оставить его гордым обладателем о, может ли остановить меня какая-нибудь угроза вы не знаете моих мучений вы не любили никогда если думали помешать мне этой холодной моралью в ваших жилах течет молоко а не кровь, полная дичь пороть Александр мало ли на свете таких как твоя или Софья что ли как ее ее зовут Надежда надежда? а какая же Софья Софья это в деревне сказал Александр Нехотя видишь ли, продолжал дядя там Софья тут Надежда, в другом месте Марья сердце при глубокей колодесь долго не дощупаешься дна оно любит до старости нет, сердце любит однажды, и ты повторяешь слышенный от других сердце любит до тех пор пока не истратит своих сил она живет свою жизнью и так же как и все в человеке имеет свою молодость и старость не удалась одна любовь она только замирает молчит до другой в другой помешали, разлучили способность любить опять останется неупотребленной до третьего, до четвертого раза до тех пор пока наконец сердце положит всех сил своих в одной какой-нибудь счастливой встрече где ничто не мешает а потом медленно и постепенно охладеет иным любовь удалась с первого раза, вот они и кричат что можно любить только однажды пока человек не стар здоров, вы все дятюшка, говорите о молодости следовательно о материальной любви о молодости, говорю, потому что старческая любовь есть ошибка уродливость и что за материальная любовь такой любви нет, или это не любовь так точно, как нет одной идеальной в любви равно участвуют и душа и тело, в противном случае любовь не полна мы не духи и не звери сам же говоришь, ты чёт в жилах молоко они кровь, ну так вот видишь ли, с одной стороны возьми кровь в жилах, это материальная с другой самолюбие привычку это духовная, вот тебе и любовь на чём я остановился? да, в солдаты кроме того, после этой истории красавица тебя на глаза к себе не пустит ты по пустому повредил бы и ей и себе, видишь ли надеюсь, этот вопрос мы с одной стороны обработали окончательно теперь, Пётр Иванович налил себе вина и выпил эк, и болван, сказал он подл холодный лафит Александр смолчал, поникнув головой скажи, продолжал дядя грея стакан свином в обеих руках за что ты хотел стереть граф послеца земли? я же сказал вам за что? не он ли уничтожил мое блаженство? он как дикий зверь ворвался вовчарню, перебил дядя, похитил всё, продолжал Александр он не похитил, а пришёл да и взял, разве он обязан был справляться, заметали твоя красавица или нет? я не понимаю этой глупости, которую правда сказать, большая часть любовников делают от сотворения мира до наших времён сердиться на соперника может ли быть что-нибудь бессмысленнее стереть его с лица земли за что? за то, что он понравился как будто он виноват и как будто от этого дела пойдут лучше, если мы его накажем а твоя, как её, катенькая что ли, разве противилась ему сделала какое-нибудь усилие чтобы избежать опасности? она сама отдалась, перестала любить тебя, не чего испорить не воротишь онастаивать это эгоизм требовать верности от жены тут ещё смысл, там заключено обязательство, от этого зависит часто существенное благосостояние семейства, да и то нельзя требовать, чтобы она никого не любила, а можно только требовать чтобы она того да и ты сам не отдал её графу обеими руками спаривал ли ты её? вот я и хочу оспаривать сказал Александр, вскочив с места а вы останавливаете мой благородный порыв оспаривать с дубиной в руках перебил дядя мы не в киргизской степи в образованном мире есть другое орудие за это надо было взяться вовремя и иначе, вести с графом дуэль другого рода в глазах твоей красавицы Александр смотрел в недоумении на дядю мой же дуэль, спросил он а вот сейчас скажу ты как действовал до сих пор? Александр со множеством о количестве смягчений, изворота в кое-как с ужимками рассказал весь ход дела видишь ли, сам во всём кругом виноват примолвил Петр Иванович, выслушав и сморшившись, сколько глупостей наделано эх, Александр, принесла тебя сюда нелёгко дуэла за этим ездить ты бы мог всё это проделать там у себя на озере с тёткой ну, как можно так ребячиться, делать сцены беситься, фей кто нынче это делает что если твоя как её Юлия, расскажет всё графу? да нет этого опасаться нечего, слава Богу она верно так умна, что на вопрос ею о ваших отношениях сказала, что сказала успешно спросила Александр что дурачила тебя, что ты был влюблён, что ты противный надоел ей, как это они всегда делают вы думаете, что она так и сказала? спросила Александр бледнее, без всякого сомнения неужели ты воображаешь, что она расскажет как вы там в саду сбирали жёлтые цветы? какая простота какая же дуэль с графом с нетерпением спросила Александр не надо было грубиянить избегать его и делать ему гримасы, а напротив отвечать на его любезность в двое в трое, в десятера а эту, как её наденьку, кажется попал? не раздражать упрёками, снесходить к её капризам, показывать вид что не замечаешь ничего, что даже у тебя и предположения об измене нет, как отделе невозможным не надо было допускать их и раздражаться до короткости а расстроивать искусно как будто не нарочно, их свидание с глазу наглаз быть всюду вместе, ездить с ними даже верхом и между тем тихом молком вызывать в глазах её соперника набой и тут-то снарядить и двинуть вперёд все силы своего ума, устроить главную батарею из астроумия хитрости, да и того открывать и поражать с стороны соперника так, как будто нечаянно, безумысло с добродушием, даже нехотя с сожалением и мало-помалу снять с него эту драпировку в которой молодой человек рисуется перед красавицей надо было заметить что её поражает и ослепляет более всего в нём и тогда искусно нападать на эти стороны, объяснить их просто, представлять в обыкновенном виде, показать что новый герой так себе, и только для неё надел праздничный наряд но всё это делать с ладнокровием с терпением, с умением вот настоящая дуэль в нашем веке да где тебе? Пётр Иванович выпил при этом стакан и тотчас опять налил вина Призренные хитрости, прибегать к лукавству, чтобы владеть сердцем женщины с негодованием заметил Александр а к дубине прибегаешь разве это лучше? хитростью можно удержать за собой чьую-нибудь привязанность, а силой не думаю желание удалить соперника мне понятно тут хлопочешь из того чтобы сберечь себе любимую женщину предупреждаешь или отклоняешь опасность, очень натурально но бить его за то что он внушил любовь к себе это всё равно что ушибиться и потом ударить то местно о которое ушибся, как делают дети воля твоя аграф не виноват ты как я вижу ничего не смыслишь в сердечных тайнах от того твои любовные дела и повести так плохи любовные дела, сказал Александр качая с призрением головой но разве лесно и прочна любовь внушенная хитростью не знаю лесно ли это кто как хочет по мне всё равно, я вообще любви невысокого мнения, ты это знаешь мне хоть её и не будет совсем но что прочнее так это правда с сердцем напрямик действовать нельзя это мудрёный инструмент не знай, которую пружину тронуть, так он заиграет бог знает что внуши чем хочешь любовь а поддерживай умом хитрость это одна сторона ума призренного тут ничего нет не нужно унижать соперника и прибегать к клевете красавицу против себя надо только стрихнуть с него те блестки которыми он ослепляет глаза твоей возлюбленной сделать его перед ней простым обыкновенным человеком, а не героем я думаю простительно защищать своё добро, благородной хитростью ею и в военном деле не пренебрегают вот ты жениться хотел хорош бы был муж, если б стал делать сцены жене, а соперником показывать дубину чего? твоя варенька была на 20% у меня и тебя когда предложила подождать год да мог ли бы я хитрить если бы и умел для этого надо не так любить как я иные притворяются под час холодными, не являются по расчету несколько дней и это действует а я притворяться рассчитывать, когда при взгляде на неё у меня поднимался дух и колени дрожали и гнулись подо мной, когда я готов был на все муки, лишь бы видеть её нет, что не говорите а для меня больше упоения любить всеми силами души хоть и страдать нежели быть любимым не любя или любя как-то в половину, для забавы по отвратительной системе и играть с женщиной как с комнатной себочонкой, а потом оттолкнуть Пётр Иванович пожал плечами ну так вот и страдай, если тебе сладко, сказал он провинция, азия на востоке бы тебе жить там еще приказывают женщинам кого любить, а не слушают, так их топят нет, здесь продолжал он как будто сам с собой, чтобы быть счастливым с женщиной, то есть не по-твоему как сумасшедшие, а разумно надо много условий надо уметь образовать из девушки женщину по обдуманному плану по методе, если хочешь чтобы она поняла и исполнила свое назначение надо очертить ее магическим кругом, не очень тесно чтобы она не заметила границы и не переступила их хитро овладеть не только ее сердцем это что? это скользкое непрочное обладание а умом, волей подчинить ее вкус и нрав своему, чтобы она смотрела на вещи через тебя и думала твоим умом то есть сделать ее куклой или безмолдной рабой мужа, перебила Александр зачем? устрой так, чтобы она не изменила ни в чем женского характера и достоинства, предоставь ей свободу действий в ее сфере но пусть за каждым ее движением вздохом, поступком наблюдает твой проницательный ум чтобы каждое мгновенное волнение, вспышка, зароды шчувство всегда и всюду встречались наружу равнодушной но не дремлющий глаз мужа учреди постоянный контроль без всякой тиранией да искусно, незаметно от нее и веди ее желаемым путем о, нужна мудренная и тяжелая школа, и эта школа умный и опытный мужчина вот в чем штука он значительно кашлянул и залпом выпил стакан тогда, продолжал он муж может спать покойно когда жена и не под для него или сидеть беззаботно в кабинете, когда она спит а, вот он знаменитый секрет супружеского счастья заметил Александр обманом приковать к себе ум сердце, волю женщины и утешаться, гордиться этим это счастье а как она заметит, зачем гордиться примолвил дядя тут это не нужно смотря потому, дядюünden продолжал Александр как вы беззаботно сидите в кабинете когда тетушка почивает я догадываюсь, что этот мужчина тс тс тс мальчи, заговорил дяди Махай рукой хорошо, что жена спит а то, того во это время дверь в кабинет начала потихоньку оворяться, но никто не показывался а жена должна заговорил женский голос из коридора не показывать вида, что понимает великую школу мужа маленькую свою, но не болтать о ней за бутылкой вина. Оба одуевы бросили с дверям, но в коридоре ждались быстрые шаги, шорох платья, и все утихло. Дядей и племянник посмотрели друг на друга. «Что, дядюшка?» Спросил племянник, помолчав. «Что? Ничего!» Сказал Петра Ваночна, хмурю брови. «Ник, кстати, похвастался. Учись, Александр, а лучше не женись или возьми дуру. Тебе не сладить с умной женщиной, мудрена школа. Он задумался, потом ударил себя полбурукой. «Как не сообразить, что она знала о твоем позднем приходе?» Сказал он с досадой, что женщина не уснет, когда через комнату есть секрет между двумя мужчинами, что она непременно или горничную подошлет или сама и не предвидеть. Глупо! А все ты, да вот этот проклятый стакан Лафиту, разболтался. «Такой урок от двадцатилетней женщины! Вы боитесь, дядюшка? Чего бояться? Нисколько! Сделал ошибку, не надо терять хладнокровие, надо уметь выпутаться!» Он опять задумался. Она похвасталась. Начал он потом. «Какая у ней школа?» У ней школа быть не могло. «Молода!» «Это она так только! От досады!» Но теперь она заметила, этот магический круг станет тоже хитрить. «О, я знаю женскую натуру!» Но посмотрим. Он гордо и весело улыбнулся, морщины разгладились на лбу. «Только надо иначе повести дело!» Прибавил он. «Прежняя метода ни к черту не годится. Теперь надо…» Он вдруг похватился и замолчал, боязливо поглядывая на дверь. «Но это впереди!» Продолжал он. «Теперь займемся твоим делом, Александр. О чем мы говорили?» «Да, ты, кажется, хотел убить что ли свою эту. Как ее?» «Я ее слишком глубоко презираю!» — сказал Александр, тяжело вздохнув. «Вот видишь ли? Ты уж в половину и вылечен. Только правда ли это? Ты, кажется, еще сердишься. Впрочем, презирай, презирай. Это самое лучшее в твоем положении. Я хотел было сказать кое-что. Да нет. «Ах, говорите, говорите», — сказал Александр. «У меня нет теперь ни искра рассудка. Я страдаю, гибну. Дайте мне своего холодного разума. Скажите все, что может облегчить и успокоить больное сердце. Да, скажи тебе, ты, пожалуй, опять воротишься туда. — Какая мысль? После того… — ворачаются после и не этого. — Честное слово, не пойдешь? — клятву, если угодно. — Нет, честное слово, это вернее. — Честное слово. — Ну вот видишь ли, мы решили, что граф не виноват. — Положим так. — Что же? — Ну, а чем виновата твоя это, как ее? — Чем виновата Наденька? — с изумлением возразил Александр. — Она не виновата. — Нет. — Ну чем скажи? — Ее не за что презирать. — Не за что. — Нет, дядюшка, это уши с рук вон. — Положим, граф еще так, он не знал, да и то нет. — А она? — Кто же после этого виноват, я? — Да почти так, а в самом то деле никто. — Скажи, за что ты ее презираешь? — За низкий поступок. — В чем же он состоит? — Заплатить неблагодарностью за высокую безграничную страсть. — За что-то благодарить? — Разве ты для нее из угождения к ней любил? Хотел услужить ей, что ли? — Так для этого ты бы лучше мать полюбил. Александр глядел на него и не знал, что сказать. Ты бы не должен был обнаруживать предней чувства во всей силе, женщина охлаждается, когда мужчина выскажется весь. Ты бы должен был узнать ее характер, да и действовать сообразно этому, а не лежать как собачонка у ног. — Как это не узнать компаньона, с которым имеешь какое бы то ни было дело? Ты бы разглядел тогда, что от нее больше и ожидать нельзя. Она разыграла свой роман с тобой до конца, точно так же разыграет его из графа и может быть еще с кем-нибудь. Больше от нее требовать нельзя, выше и дальше ей не идти. — Это не такая натура, а ты вообразил себе, бог знает что. — Ну зачем же она полюбила другого? — С горестью перебил Александр. — Вот вина-то где, умный вопрос. — Ах ты, дикарь. — А зачем ты ее полюбил? — Ну разлюби поскорее. — Разве это от меня зависит? — А разве от нее зависело полюбить графа? — Сам же твердил, что не надо стеснять порывы в чувства. — А как дело дошло до самого? — Так зачем полюбила? — Зачем такой-то умер? — Такая-то с ума сошла? Как отвечать на такие вопросы? Любовь должна же кончиться когда-нибудь, она не может продолжаться век. — Нет, может. Я чувствую в себе эту силу сердца. Я бы любил вечную любовью. — Да, а полюбить тебя покрепче, так и того. На попятный двор. — Все так, знаю я. Пусть бы кончилась ее любовь, — сказал Александр. — Ну зачем она кончилась так? — Не все ли равно. Ведь тебя любили, ты наслаждался и довольна. — Отдалась другому, — говорил Александр бледнее. — А ты бы хотел, чтобы она любила тихонько другого, а тебя продолжала уверять в любви? — Ну ты сам реши, что ей делать. Виновата ли она? — О, я отмщу ей, — сказал Александр. — Ты неблагодарен. — продолжал Петр Иванович. — Это дурно, чтобы женщина не сделала с тобой, изменила, охладела, поступила, как говорят в стихах, коварно, вини природу. Придавайся, пожалуй, по этому случаю философским размышлением, брони мир, жизнь, что хочешь, но никогда не посегай на личность женщины ни словом, ни делом. Оружие против женщины снисхождения, наконец, самое жестокое — забвение. Только это и позволяется порядочному человеку. Вспомни, что полтора года ты вешался всем на шею от радости, не знал, куда деваться от счастья, полтора года беспрерывных удовольствий. — Воля твоя, ты неблагодарен. — Ах, тядешка, для меня не было ничего на земле святее любви, без нее жизнь не жизнь. — Ах, с досадой перебил Петр Иванович. — Точно, слушать такой вздор. — Я боготворил бы Наденьку, — продолжал Александр, и не позавидовал бы никакому счастью в мире, с Наденькой мечтал я провести всю жизнь. — И что же? Где эта благородная, классальная страсть, о которой я мечтал, она разыгралась в какую-то глупую пигмеевскую комедию вздохов, сцен, ревности, лжи, притворство. — Боже, Боже! — Зачем же ты выображал, чего не бывает? Не я ли твердил тебе, что ты до сих пор хотел жить такую жизнью, какой нет? У человека по-твоему только и дело, чтобы быть любовником, мужем, отцом, а о другом ни о чем и знать не хочешь. — Человек сверх того еще и гражданин имеет какое-нибудь звание, занятие, писатель, что ли, помещик, солдат, чиновник, заводчик. — А у тебя все это заслоняет любовь до дружба. — Что за Аркадия? — Ночитался Романов насушился своей тетушки там в глуши и приехал с этими понятиями сюда, выдумал еще благородную страсть. — Да, благородно! — Полно, пожалуйста! — У тебя есть благородные страсти? — Как? — Да так! Ведь страсть, значит, когда чувство, влечение, привязанность или что-нибудь такое достигло до той степени, где уж перестает действовать рассудок. — Ну, что ж тут благородного? — Я не понимаю. Одно сумасшествие — это не по-человечески. — Да и зачем ты берешь одну только сторону медали? — Я говорю про любовь. Ты возьми и другую и увидишь, любовь — не дурная вещь. Вспомни-ка, счастливые минуты, ты мне уши прожужал. — Ох, не напоминайте, не напоминайте! — Говорил Александр, махая рукой. — Вам хорошо так рассуждать, потому что вы уверены в любимой вами женщине. — Я бы желал посмотреть, чтобы вы сделали на моем месте. — Что бы сделал? — Поехал бы рассеяться. — На завод. Не хочешь ли завтра? — Нет, мы с вами никогда не сойдемся. — Печально произнес Александр. — Ваш взгляд на жизнь не успокаивает, а отталкивает меня от нее. — Мне грустно. На душу веет холод. — До сих пор любовь спасала меня от этого холода. Ее нет. И в сердце теперь тоска. Мне страшно, скучно. — Займись делом. — Все это правда, дядюшка. Вы и подобные вам могут рассуждать так. Вы от природы человек холодный, с душой неспособный к волнениям, а ты воображаешь, что ты с могучей душой. Вчера от радости был на седьмом небе, а чуть немного того так и не умеешь перенести горе. — Пар, пар. — Слабая едва, защищаясь, — говорил Александр. — Вы мыслите, чувствуете, и говорите точно, как паровоз катится по рельсам. Ровно, гладко, покойно. Надеюсь, это не дурно. Лучше, чем выскочить из колеи, бухнуть в ров, а ты теперь и не уметь встать на ноги. — Пар, пар. — Да парта, вот видишь, делает человеку честь. В этой выдумке присутствует начало, которое нас с тобой делает людьми, а умереть с горе может и животное. Были примеры, что собаки умирали на могиль Господ своих, или задыхались от радости после долгой разлуки. — Что же это за заслуга? — А ты думал, ты особое существо, высшего разряда, необыкновенный человек. — Петр Иванович взглянул на племянника и вдруг остановился. — Что это? — Ты никак плачешь. — спросил он, и лицо его потемнело, то есть он покраснел. — Александр молчал. Последние доказательства совсем сбили его с ног. Позражать было нечего, но он находился под влиянием Господствовавшего в нем чувства. Он вспомнил об утраченном счастье о том, что теперь другой из слезы градом потекли по щекам его. — Ай-яй-яй, стыдись, — сказал Петр Иванович, — и ты мужчина. — Плачь, ради Вовы, не при мне, — дядюшек. — Вспомните о летах вашей молодости? — Схлипывая, — говорил Александр. — Уже ли вы покойно и равнодушно могли бы перенести самое горькое оскорбление, какое только судьба посылает человеку? — Вскрыть полтора года такую полную жизнью и вдруг — нет ничего — пустота. — После этой искренности хитрость, скрытность, холодность — ко мне, — позже. Есть ли еще мука сильнее? Легко сказать про другого изменили, а испытать? Как она переменилась? Как стала наряжаться для графа? Бывала приеду, она бледнеет и два может говорить. — Лжет, — нет, — тут слезы хлынули сильнее. — Если бы мне осталось утешение, — продолжал он, — что я потерял ее по обстоятельствам, если бы не воля принудила ее, пусть бы даже умерла и тогда легче было бы перенести, а то нет, нет. Другой — это ужасно, невыносимо. И нет средств вырвать ее упохитителя — вы обезоружили меня. Что мне делать? Научите же, мне дужно, больно, тоска, молка, я умру, застрелюсь. Он облокотился на стол, закрыл голову руками и громко зарыдал. Петр Иванович растерялся. Он прошел сразу два по комнате, потом остановился против Александра и почесал голову, не зная, что начать. — Выпивно, Александр, — сказал Петр Иванович, сколько мог понижнее. — Может быть того? — Александр — ничего, только плечи и голова его судорожно подергивались, он все рыдал. Петр Иванович нахмурился, махнул рукой и вышел из комнаты. — Что мне делать с Александром? — сказал он жене. — Он там у меня разревелся и меня выгнал. Я совсем измучился с ним. — А ты так его и оставил? — спросила она. — Бедный, пусти меня, я пойду к нему. — Да ничего не сделаешь, это уж такая натура, весь в тетку, та такая же плакса. Я уж немало убеждал его. — Только убеждал? И убедил, он согласился со мной. — О, я не сомневаюсь, ты очень умен и хитер, — прибавила она. — Слава Богу, если так, тут кажется все, что нужно. — Кажется все, а он плачет. — Я не виноват, я сделал все, чтобы тешить его. — Что же ты сделал? — Мало ли, и говорил битый час, даже в горле пересохло, всю теорию любви точно на ладони так и выложил, и денег предлагал, и ужином, и веном старался. — А он все плачет. — Так и ревет, под конец еще пущи. — Удивительно, пусти меня, я попробую, а ты пока обдумай свою новую методу. — Что, что? — Но она как тень скользнула из комнаты. — Александр все еще сидел, опершись головой на руки. — Кто-то дотронулся до его плеча. Он поднял голову, перед ним молодая, прекрасная женщина, в пеньюаре, в чепчике Аля Фенюаз. — Ну, тант, — сказал он. Она села под для него, поглядела на него пристально, как только умеют глядеть иногда женщины, потом тихо отерла ему платком глаза и поцеловала в лоб, а он принял губами к ее руке. Долго говорили о ней. Через час он вышел задумчив, но с улыбкой и уснул в первый раз спокойно после многих бессонных ночей. Она вратилась в спальню с заплаканными глазами. Петр Иванович давным-давно храпел. Конец первой части.