 Юлий Айхинвальд, село этой русских писателей, выпуск 2, секция 22 Левитов, это запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Характерно для Левитова, что бытописатель, прикованный к месту и моменту, постоянно видя предсобою какое-то серое сукно жизни, грубость и безобразие, пьяные толпы России, крестьянскую нужду и пролетариат городской, он в то же время способен от этой удручающей действительности уноситься далеко в свою мечту, и она, целомудренная, поэтическая, сантиментальная, еще резче оттеняет всю тьму и не лепит суреальной прозы. В нем глубоко сочетаются реалист и романтик, он поправляет быт своей грезой и в его тяжкие будни вносит свою неизменную внутреннюю праздничность. Блуждает он, странствует по степи или в темных переулках Москвы, или следит за вереницей шоссейных типов и сцен, и то, что он видит и переживает, кошмаром безысходного горя гнетет сознание. Но под этой пеленою в душе Писателя все же трепещет чувство Бога и Солнца, преклонение пред высокой Божьей деятельностью и томительное ожидание счастья, на которое всегда готово его ласкающее, но непреласканное сердце. В этом сердце у него, как огонек перед лампой, теплится идиллия, и он хотел бы ее лучами пронизать и согреть все жилища и жизни, отдать чужой скорби все свои невыплаканные слезы, помочь себе и другим своей приветливой задушевностью. Если бы он только мог, если бы это было в его власти, он подавил бы в себе свое понимание смешного и умение его изображать, свой Гоголевский отблеск. Он только благословлял бы, он только высылал бы к светлому глазу Божьего Солнца эти проникновенные мольбы. Боже, в души больных моих страдающих братьев тиш бы такую ты посылал. Или мир вам, мир вам, добрые, добрые люди, обставлявшие некогда мою бедную детскую жизнь, мир тебе и покой, бедная, родная, сторона моя. Холод ночей, беспокрышных. Горемычные сиротства, обижаемых детей и женщин, терпеливая русская почва, в которую бросает свои семена беспрестанный работник деревенский день. Все это, конечно, в глазах Львитова унылые будни. Мучитель понедельник. А тот праздник, который он в своей обычной, излюбленной антитезе противопоставляет им, это раньше всего природа. Он ее любит сыновней и поэтической любовью. Ее мир и покой, самую глубину ее ночи. Степной, темной ночи, слепой и немой красавицы. Он славит, как умиротворяющую и благую силу, которая дает забыть о крикливой жизни, о шумной сутолке ее, об этих торжествующих ее героях, каком-нибудь Македония Елистраточа, письмоводители пристава, Нептуни в своей луже, или целовальники, лысым эткам гостеприимцы. Природа воскресенье, святой отдых, праздничное утро духа. Из квозьма суснежных пушинок, как красавица из подвуаля, Светлый месяц любопытно посматривает на далекую от него землю. Лес, редко когда смолкающий рассказчик, со своими нестареющими кудрями, Прекрасенный тогда, когда сосны и ели раскрашивают могильное однообразие Белого Савана своими вечно-зелеными ветвями. Но с особенной мощью зовет он к себе, в свои зеленые сени, весною, И бегут, бегут на этот зов деревенские дети, и не только они, но и строгие учителя их. Слушные весеннему чувству, панамарь и отставной унтер даже перенесли Дыхание леса в свою убогую комнату. Они восторженно слушают в ней поющий птичьей мир. Долгими зимними вечерами, проводив беспросветный будничный день, Они готовились к празднику, вязали волосенные лесы И линитяные сети для птичьей ловли. Стругали клетки, мастерили дудочки. И пока они занимались этим, они внутренним слухом Слышали могучий шелест дремучего леса, птичьи крики и взалеты. О глаза видели глубокие и светлые заводе широкой реки, Блестящие всплески рыб и быстрая рейень ячаек и чибисов, Жалобно становших над тайными речными глубинами. И вот, когда расцветала природа, они уходили на свою ловлю, И скоро в избепанном море начинали в своих клетках Заливаться голосистые птицы. Скворцы, щеглы и чужие и синицы и репала. И это, среди всяческой деловитости и прозы, Создавала черующую иллюзию, будто нет потолков и стен И тюрем жизни, будто все растворяется в одной сплошной природе В одном ликовании поющего естества. Стазевная песня несется и от степи, Пусть эта песня о горе и нужде, Об истомленных странниках человеческих. Но сама степь и звезды над нею Льют в истерзанную душу благоваления, нежность и любовь. И степь это для ее сына и певца Левитова Мистическое непостижимое существо. Она не только ландшафт и зрелище для людей, Но и нечто самостоятельное. Она сама по себе, и наш писатель Различает в ней отдельные моменты, Знает каждый час и каждый вздох ее, Слушает ее вечерние думы. Он олицетворяет ее курганы, Ее туманы. Эти седые речные пары, Которые похожи на сказочного великана, Стерегущего закрытый клад, Все тоже драгоценное сокровище отдыха, Праздника, счастья. От того странники русских дорог Часто последние силы свои Отдают на то, чтобы вернуться домой И улечься на отцовском, На степном по гости. И на своей стороне Знает Левитов особый мир могил, Знает много могил, Приютивших у себя таких мучеников С их кровавыми ранами. Об их жертвенной крови Неустанно шепчут и плачут Листья развесистых кленов И белых берез. И деревья эти Нежно лелеют уснувшие горе. Засыпает усталые горе В объятиях родной степи. Правда у нее есть И свой нестерпимый зной, Который говорит, что и природа, Изнывающая в жару и бреду Имеет свои муки неведомые людям, Что существует некое Общее страдание Вселенной. И тогда страшно в степи то, Что она — такой пейзаж, Которого живое не оживляет, И который на веке останется В своей мертвой недвижимости. И набедные, беззащитные Человеческие головы Не зводит этот зной Губительные солнечные удары. Нежная и певучая душа Левитова В помыслах своих обращенная К прекрасной праздничности бытия. Но властью фактов, обреченная Изнемогать в грубых буднях действительности, Находит в себе проблески Отдыха не только в природе, Но и среди людей, среди детей, Ребят, чьи думы, Радости и страдания вообще Так близки и дороги его доброте. И вот горбун Петрушка защищает В деревенской школе девочку Анюту От побоев, с помощью которых Сельское педагогие вбивает В головы начинающих питомцев Таинственные, как сельское Дубраво Азы. Он голубит свою девочку И для нее играет на балалайке Со струн, который льется Частый музыкальный ливень. И когда ей было 14, а ему 18 лет, Они вместе переплывали реку, Чистые, целомудренные, Русские, Павел и Вергиния. Или крестьянская девушка Саша, Обвеенная всей поэзией Суеверий, примет и преданий, Бегает по лесам и полям, Как богиня охотница Античного мира, И чувствует себя привольно Среди птицы-букашек, Которые все лето так сладко И никому не мешая На разные манеры жужжат Про цветы, про это высшее Выражение грации и беззлобия На земле, проклятой В делах своих. Среди проклятий и воплей На черной земле, в разгаре Ее трудов и будней Праздничными коврами Растелаются благословенные В своей праздности цветы. И когда носится Уколо них грациозная и легкая Нимфа Рощинских полей и лесов, То кажется порою, что это Именно сказочная Нимфа, А не крестьянская девушка Саша, И что на веке упала преграда Между буднями и праздником, Между прозой и поэзией, Между вархайт и дихнунг. Идиллическая любовь детей Трагедии трогательные Неиссякаемая доброта и сердечность Проявляемые не только автором, Но и многими из его героев Простыми, добродушными Русскими людьми. Все это идет со страниц Левитова С такой же силой, как и Безобразный Гоман. Кунгсткамера всяческой уродливости И на тавр города, Поглощающие деревенские жизни. Остроя, едкая пыль московы Служит для пешеходов Каким-то громадным полотном, По которому самым понятным Для наблюдательного глаза Образом выводится бесчисленное Множество узорчатых геероглифов О людской суете. У нашего автора именно эти Узорчатые геероглифы На жизненной пыли, Божество людей, разнообразие Встреч. И он рисует их яркими чертами, Он говорит о них в колоритном, Хотя и не всегда выдержанном Стиле. Его изображения подавляют И мучительно делается в этой Атмосфере пьянства и драки, Бедности и порабощения Среди кабатского человечества, Представители которого Употребляют водку, Именно такую, какой она Была из рук матери природы, То есть отца, от купщика. И символически На всю улицу громко Выкликают Где-то этот Кабак. И он отзывается Всегда услужливый, Всегда гостеприимный И топит в своем хмельном чеду Так много потенциально Красивого Так много человеческих возможностей. Предтеча Максима Горького, Сам горемычный Плебей И ничем плебейским Негнушающийся, Львитоф не брезгливо спускается В самые низиные общежития, Живописует бывших людей, Теперешних босяков, Которые, как и он, Имеют право любить выпивку. В колеблющихся Волнах ночного мрака, С опущенной на грудь Головою тяжело несущей думы, О невыносливых плечах, О погибших жизнях, Об обманутых надеждах. Идет он по улицам города, И резкий ветер, забравшись к нему В самую душу, Дотерзывает там Истонченное различными Червями существования, И гонит его в трактир Крым. Сюда пришел он Бесприютный, Физически инравственно Бездомный, Стою целью, чтобы смотреть Целую ночь Многоразличные виды Нашего русского горя, Чтобы смотря на эти виды Провесть всю ночь В болезненном нытье сердца, Немогущего не сочувствовать Сценам людского падения. Чтобы скоротать эту ночь, Молчаливо беснуясь Больной душой, Которая видит, Что и она так же гибнет, Как гибнет здесь Столько народа. Во всяком горе Он поэтому, не вымышляя, Может рассказывать от первого лица, Так сроднился он Как человек Со всяческой скорбью. Горе сел, Дорог и городов, Тоска степей, И всей беспредельной русской земли Нашли себе в нем певца, Но с голосом над треснутым Илиру, но со струнами, Над орванами. Сам придавленый горем Он жаждал спасения Этот несчастный плавец С жизненной пучины, Этот водолаз Человеческого страдания Своего и чужого, Поневоленный рявший за ним На самое темное дно реальности. И когда всякие Подвалы, Московские Комнаты с небелью, Меблированные вертепы, Готовы были уже Совсем захлопнуть над его душою Свою гробовую крышку, Он сопротивлялся, Он не отдавал Себя на смерть и унижение, И в окружающей мгале Стаскою высматривал Не загорится ли где-нибудь Спасительный чистый огонек. И действительно В самые последние Отчаянные минуты Его не покидало солнце. Его солнечная светлость, Вера в святого наумия, Патрона грамоты, Покровителя азбуки, От которой всколыхнется Русская тьма. И у миротворя, Очищая себя, Замечал львито в что-то Сияющее, отрадное, И вразительном, И вставало перед ним Белакурае в подвале. Царевна моего одинокого Сердца, Подвальный цветок, Строенный, высокий, Стыдливый, Со свежим ангельским Личиком. Являлась она, Эта царевна, Какая-нибудь Катя или Настя, И пока он видел ее, Пока ее из подвала В его замученной душе Тихо звенела какая-то Сладостная арфа. То своеобразие Львитова, благодаря которому Он в подвалы и притон Испускался с арфой, Имеет свой психологический Источник в общей Лирической настроенности Его Духа. Он сам знал, что именно Последняя часто мешала ему Создавать законченные Лирицы. Это Лиризм неисчерпаемый, Безмерный, безудержный, Но без него он решительно Не может не поклоняться Светлому лицу природы Единственному совершенству На всей Земле, Не скорбить о людской погибели. И от избытка Лиризма выпьют камни, Вещи. Известна манера нашего автора Оживлять и олицетворять предметы, У него разговаривают не только Лес, Церковь, Изба, Но и Бревно, Статуя, Стулья, Самовары. Злоупотребляет докомизма Этой склонностью к олицетворению. Он все пропитывает Душевностью. И в книгах его Отовсюду точится психизм. Отовсего идут Неутомимые волны настроения. Покорно отдаваясь им И отказавшись от самодисциплины, От своей направляющей воли, Левитов часто нарушает План своего повествования, Кружит Вокруг одного места Или прихотливо дальними Окольными путями добирается До того, к чему есть Более прямая и короткая Дорога. У него своя Особая последовательность Арабески из экзаги изложения. Он вносит беспорядок В свой неровный рассказ И лишает его сжатости. Именно расплывчатость Ростянутость и губят Левитова как художника. Читателей поражает, До какой степени он Словоохотлив, и как не хочет Он сосредоточивать Свою мысль и слово. Эта роковая черта Его сказывается уже в общей картине Его сочинений Их совокупности. Он пишет так, что Одному его произведению Нет дела до другого. Он всегда, как бы и начинает с начала, И один рассказ Его не служит внутренним И органическим продолжением Другого, а скорее Повторяет своего соседа. Но и в пределах одного И того же рассказа. Даже в пределах одного Словесного периода Идет лишние слова Совсем не думает об экономии Своей и читательской И жестоко искушает Наше терпение. И, однако, надо заметить, Что это у него не просто Литературное многословие, А какая-то слово охотливость Сердца. Ласкающие гусли Его обильных речей Порождены его жалостливостью. Это из-за нее, Всецело в своих героев, А между ними и собою Оставляет расстояние юмора, Шутки, сатиры. Это из-за нее Участливый писатель Подолгу останавливается На воспроизведении людей и вещей. И вот говорит, разливается, Не знает удержу Своим словам и слезам. А у вас как-то Рука не поднимается, Чтобы бросить в него упрек Двественное многословие. И что удивительнее всего, По свойствам своего таланта Он мог бы совершенно обойтись Без этой медлительной И растянутой манеры своей. Он умеет в двух строках Вместить описание долгой жизни, Набросать меткими штрихами Чужой облик и душу По одному признаку Дать понятия оцелом. Вот, например, одна биография Несколько строками своими Рождающие впечатление Тягостного трагизма. Неотходно сидит в кухне На своем громадном сундуке, Старая девушка. Как назад там У много лет застала Ее на этом сундуке известие, Что человек, любивший ее, Уехал на родину жениться И увез ее к ровных 120 рублей. Так она, без малейшего Слова, раскочнула Своей тогда еще молодой У головой. Да так и теперь ее Постоянно раскачивает. Только теперь эта голова Сокрушилась уже, Замоталась, И стала такая седая, Сморщенная, некрасивая. Вообще Улевитого часто запугивают, Забивают людей И от юности до старости Жизнь на одной точке Детит. И какая-нибудь старуха молчалива В коридоре вяжет бесконечный Никому ненужный чулок И никак не может припомнить Своей прошедшей жизни Не то сын у нее был офицер, Не то дочь девица. За нелюбимого Отдают девушку замуж Долго противилась она, Но сломили ее И взяла она из чужих рук Венчальное платье Вечная несчастье свое. Так в ласковом лиризме И вовсегдашней своей готовности Исповедаться перед Богом И людьми, Думал найти Левитов Защиту от жизни и от самого Себя. Многими словами своими хотел он Заговорить свою боль И невзгоду чужую. Струнной музыкой Своего сердца мечтал он Все эти образы силы Измывающиеся над слабостью Образы детей пугаемых Женщин безответных Нужды нестерпимой. И хотя он видел, Что пьянство это Глубоко протворенное русскими Людями колея, Но сам он много отдал бы, Чтобы не ступить на нее. И все-таки ступил И показал это в своих произведениях. Он часто рисует Не только психологию, Но и физиологию Объединения, Борьбу сознания С обволакивающими его парами И конечную победу вина. Оно должно породить Праздник искусственный. Но в действительности Только усиливает будни. И все ниже и ниже опускает Писатель свою голову И погрязает в омути На пьяных людей. Как природа создает Свои благодительные иллюзии Обновляет душу и тело, Как полный месяц Врывается своими золотыми волнами В тусклый подвал И говорит про себя Что это за бедность такая Всегда шняя Дай-ка хош я ее Позолочу немного. Так и в опьянении Хочет левитого освободиться И, например, когда он наливает Водку из ведерной бутылей В большой графин, То уже звонкая булька Непереливаемой жидкости Настраивает его на поэтический лад И ему грязится, Что это фонтан В саду волшебника бросает На стеклянные клавиши Свои светлые слезы. О кругом дремлют вековые рощи И в клумбах смеются Благоухающие розы. В деле остались в его книгах Какие-то лирические розы Благоуханные следы Прекрасные и погибшей души И потому в чью же становится жутко Когда подумаешь Сколько ужасных впечатлений От других и от себя Восприняла она. Сколько раз падала она Со своих идеалистических Вершин в самую тину В будничной пошлости Безобразия. Стоном стонут его на болевшие страницы И хочется протянуть ему руку Вырвать его И с цепкой одуряющей среды В которую он опустился. Но вспоминаешь Что это уже поздно Что нет его в живых Что в мертвом море алкоголя Утонуло его одаренное Его несчастное существо. Конец 22 секции Конец 22 секции Конец 22 секции Конец второго выпуска Силуэтов русских писателей Юлия Айхенвальда Читал Марк Чульский Массачусц Соединенные Штаты Америки 2020 год