 Секция первая второго выпуска силуэтов русских писателей Юлия Айхенвальда. Эта запись сделана для проекта LibriVox. Все записи LibriVox являются общественным достоянием. Для справок и помощи проекту, пожалуйста, посетите сетевую страницу LibriVox.org. Секция первая – Кольцов. Поэзия Кольцова – это, если можно так выразиться, деревня русской литературы. Из города, из обители всяких культурных утонченностей, она выводит нас в открытое поле, в Царство зелени и луговых цветов, и нашим глазам открываются пестреющие воржи, никем не посеянные, никем невзращённые высельки. Все здесь непосредственно, искренне, естественно, и жизнь дана в своей первобытности и простоте. Мы возвращаемся к чему-то родному. В городе мы успели было о нём позабыть, но вот, оказывается, оно живет в нашей груди, только придавленное иными заботами, тревогой искусственных волнений. И когда эта грудь на вольном воздухе степи, леса, нивы, стала дышать радостно и легко, тогда мы почувствовали, что именно здесь стояла наша физическая и духовная колыбель, что именно отсюда из материнских объятий Земли ушли мы в городскую даль, которая теперь нам сделалась близкой. И что в эти же объятия нас поджидающие, мы рано или поздно вернёмся. Наша привычка к овсяческой культурности заслонила от нас лицо природы и красивые образы, в которых рисуют её наши городские поэты. Больше говорят о творчестве художников, чем о ней самой. Между тем, только на её лоне, среди её свежих благоуханий, на великом просторе растущего хлеба мы вспоминаем, что настоящий человек, наиболее реальный и достойный своего имени, это пахарь. Оттого и чарует нас поэзия Кольцова, которая не только в одном своём известном стихотворении, но и вся сплошь представляет собой песню пахаря. Она дышит запахом Земли, и потому является для нас как бы приветом и поклоном с давно покинутой, но вечно милой и зовущей Родины. Можно даже сказать, что каждая из лучших типичных произведений Кольцова похожа на щепотку родной Земли. Если он около вас, если он овладел вами, то значит вы теперь не чужой. Вы можете быть самим собой, в истиной сфере человеческого существа, когда вы читаете Кольцова, ваша душа дома. Обвеяной воздухом степи он так прозрачен, что вы видите до дна его сердце, и вы верите, что в своей поэтической книжке он ничего не утаил от вас. Рассказал обо всем, о своей любви, об измени любимой девушке, о своих радостях и невзгодах. Как дитя, он не имеет скрытых мыслей, ему нельзя не верить, потому что он и сам доверчив. Его поэзия не только самая естественная, самая неоспоримая, потому что она вместе с колосьями поднялась из почвы, но она еще поэзия целомудренная и честная. В своих стихотворениях он говорит первыми, неотделанными словами, которые вот сейчас только что родились у него в душе, в светлой душе деревенского жителя, естественном роднике певучести. И даже это не стихи, а именно песни, складные, коротенькие строки, без рифм или с наивными рифмами, дорожащие более внутренним, нежели внешним созвучаем, песни, которыми сын полей и должен сопровождать свою чистую работу. Образы в них взяты откуда-то вблизи, точно из самой земли, вырыты. И певец, откровенный и простодушный, не рисуется, ничем не стесняется. Он не скрывает, например, того, что, когда запоздал им путником, плялся к ночлегу, он встречал огонь в отьме ночной с такой же страстью, с какой иной впирает на деву страстный очи. Там горел его очаг звездою, там спела каша степняка под песня родную чумака. В области нормальных человеческих отношений, там, где царит власть земли, теряет свою прозаичность, даже это спеющая каша. В кольцове нашла себе родственную индивидуальную душу, и сказалась его певучими устами стихия природы и народа. Как это и подобает по эту земли, все для него живет, молния, туча, огонь, нахмурил брови белый день. Он идет в лес, и тот, дремучий, зашатается, страшным голосом завоет, чтобы злой Боярин не послал погони за молодцом и его похищенной душой девицей. И какие стихи, полные жизни и движения, силы и сжатости об этом повествуют. Я из поля в лес дремучий, леший по лесу шумит, про любовь свою к русалке с бытной речкой говорит. Крикну лесу, топну в берег, леший загоры уйдет. С тихим трепетом русалка в берегах своих уснет. Все это для него некрасивые фразы. Он действительно слышит речь реки, шум лешего. Он искренне все олицетворяет. Но и олицетворения его тоже имеют крестьянский характер. Иначе сказать, сама природа у него еще проще, чем ее обыкновенного ображают себе. И она вся деревенская. Оттого изима в теплой шубе идет, осень на двор через прясло глядит. Бессмертный образ, в который кольцо воплотил личность и судьбу Пушкина, навсегда останется одной из высших красот русской литературы. Найти глубокое сродство между стихией и отдельным человеком. Для этого надо самому быть духовно близким и стихией и человечеству. Именно это и характеризует кольцова. Именно это и составляет его отличительную черту. Он весь обвейен природой, напоен степью. И в то же время он исполнен поклонение человеку. Все творения в Божьем мире так прекрасны, хороши. Но прекрасней человека ничего нет на земле. Из своей он красотою все на свете помрачит. И вот дремучий лес похож у него на Пушкина. Бова силач похож у него на дремучий лес. Величайший из людей один составляет собой целую стихию. Мочь зеленая неотделима от мочи человеческой. И в поэтическом синтезе осуществилось примирение между природой и человеком. Покорный данник природной мощи, послушный миру, человек вообще и пахарь в особенности не может не быть поэтом. Он не в силах противится обаянию Нивы, потому что он видит ее красоту и понимает ее величие, которого и сам составляет нераздельную посильную часть. Пахарь и поэт. Кольцов так ласка в кнееве, к сивке, к бароне и сахе, и он употребляет для них уменьшительные, ласкательные имена. Он говорит о Пашенке, о зернышке. И Нива для него не только прекрасна, одетая в свое родное, собственное, некупленное золото. Но и свято. Он чувствует мистику Нивы. Пашенку мы рано с сивкою распашим. Зернышку сготовим колыбель святую. Его вспоет, вскормит мать земля сырая. Выйдет в поле травка. Ну тащися сивка. Выйдет в поле травка, вырастет и колос. Станет спеть, редится в золотые ткани. Святыня хлеба составляет центральный момент кольцовской поэзии. Музы кольцова — это жница, с серпом в руке вся окруженная колосьями, сияющая в их дорогой ткани. Счастливая, тем счастьем, которая она дает людям пахрем. Музы кольцова — это Церэра нашей литературы, но только не в своей языческой красоте, авариолик крестьянства и христианства. Питание мира — хлеб, достоин сделаться предметом религии. Малитва хлебу — естественно для кольцова. И еще больше молится он тому, кто хлеб посылает. Жарко его свеча, свеча поселянина предыконой божьей матери. Вся его жизнь стала религиозной именно из-за нивы. Стихаю молитвой, я вспашу, посею. Уроди мне, Боже, хлеб мое богатство. Он чувствует горячую благодарность к Творцу за эти светлые волны желтеющего хлеба. Они главное и лучшее, что есть на свете, и самый свет, ради них собственное существует. Кольцова не удовлетворяет даже антропоцентризм, как такой. В средоточии мира стоит для него не человек вообще, а именно пахарь, и все на земле и в небесах приурочено к урожаю. Солнышко только тогда успокоен на холодней пошло к осени, когда увидела, что жатва кончена. И пусть знает пахарь, что бог уродит, а Микола подсобит. Кольцов не испуган миром. Паят, косы и колосьев, он радуется ему по прищубожьего дела неистащимой жительницы зерна. Ему природа близка и света, ему солнце дорого. Он уважает землю и любит ее материнскую питающую грудь. Именно она образует связь между мирозданием и людьми. От мира человек получает свой хлеб, и от того мир, питающий, добрый кормилиц пашущего человечества, несмотря на свою необъятность, является другом земледельца. Не может быть далек от людей, от земли, Бог, коль скоро он отеческий посылает дождь и ведро для того, чтобы уродился хлеб. И все в поэзии Кольцова вращается вокруг этого хлеба. Ей от радна музыка скрепящих вазов, на которых увозятся благодатные зерна. Золотую рекой по полям и лугам хлеб везут, продают, собирают казну, брашку, ковши компьют. Только о хлебе и разговаривают, например, на пирушке. Как-то Бог и Господь хлеб уродит нам, как-то сено в степи будет зелена. Только им и ради него живут и собственное существование приспособляют к его жизни, к его властным требованиям. Может быть потом золотой хлеб отраженно превратится в золотую казну, разменятся на материальное, конкретное богатство. Будут платья дорогие, ажрелья с жемчугом. Все это осезательное, какая-то поэзия приданова. И крестьянина Пахаря вытеснит мищенин, который поставит у себя на столах кур, гусей много жаренных, пирогов, ведь чины и блюдо полные, и народные песни будут заменены песенником. С ним действительно ограничат некоторые из тихотворения Кольцова. Но пока это чистая золота, святая драгоценность мира, благословенное зерно, еще не остывшее от дыхания космоса, облазканное солнцем, напоенное дождем. Если Кольцо вообще часто говорит о золоте, то это потому, что его раз навсегда очаровали колосья для всех доступное и всем священное золото земли. И у нее золоторождающей земли есть свой внутренний мир, и вот ее глубокая жизнь из недр своих высылающая урожай определяет самые думы поселянина, их срок и содержание, так что между душою и землей, между сердцем и весной возникает полная гармония, они живут заодно. Заодно с весной пробуждаются их заветные думы мирные. На этом фоне колосящей синивы рисует кольцов волнения человеческого сердца, деревенские романы, героями которых тоже являются пахрь и жница. Здесь среди хлеба происходит свидания, измены и разлуки, их часто поет кольцов. И если покинет девушку ее возлюбленной, то симпатически почернеет ее любимый серб. В своем счастье и в своем несчастье она остается связанной с жизнью и заботами родного поля, неразрывной солнце и сердце. Простые муки и простые радости любви еще более оттеняют силу и страстность самого чувства, и чувство здесь далеко от бледной утонченности. Оно здорово, нормально, горит и трепещит жадным огнем. Обойми, поцелуй, приголубь, приласкай. Идеал женской красоты не возвышен, и частые у кольцово упоминания о полной груди, о полных щеках. Зато молодость окрашена здесь необыкновенно ярко, она гремит и звенит о себе, празднует во всю свой упоительный праздник. Она гордо потряхивает своими кудрями, и певец этих кудрей, кольцов, ни однажды воздает им честь и славу. Они лежат у разных лихочей кудрявичей, черной или русой шапкой, и молодым кудрям все счастливится. Потом уходит кудрявая молодость. Но пока она играет и дышит, так любится, так верится. И пусть какая-нибудь деревенская красотка в незатейливом голубом платье или в той кассандрике, которую по кольцовской песне ей Павел подарил. Пусть она не похожа на изящных горожанок. Вся исконная сила любви обращается на нее, на одну у нее, и любят ее, как только можно любить свою жизнь, свое счастье. Прочил молодец, прочил доброе, не своей душе, душе девице. Девица у кольцовского пахаря это именно душа, самый частый и естественный для нее эпитет. Дева радости души. В сердце живет никто иной, как именно девица, и можно даже так сказать, что сердце это она и есть. Что душа в человеке, особенно в пахаре, это и есть любимая девушка. Оттого лишиться девицы значит погубить свою жизнь. Нельзя жить без души. Имстит несчастный любовник счастливому сопернику, но делает он это тоже по-деревенски, элементарно, как и все, что совершается в этой обстановке. Он пускает на его избу красного петуха. И трагедии любви разыгрываются в хуторкет, там, где за рекой на горе лес зеленый шумит. Любит девица именно тогда, когда приворотно действует на нее ароматический призыв степных цветов. Тогда весною степь зеленая цветами вся разубрана, вся птичками летучими, певучими полным полна. Степь велела девиц любить, взволновала ее своим призывным ароматом, и парень, который ее любил, не должен был прибегать к услугам мельника Ивана Кузьмича мастера присушивать. Присушила ее сама степь. «Ах, степь ты степь, зеленая! Вы, пташечки певучие, разнежили вы девицу, отбили хлеб у мельника. У вас весной пресуха есть. Сильней пресух на шептаных. Любите весной, пока еще не скошены цветы. Любите, когда сама природа напоена любовью, и музыкально звенят стихи поэта. О, пой, косарь, зови певицу, подругу, красную девицу, пока еще шумя косой не тронул ты травы степной. Скоро зажужит коса, засверкает кругом, и зашумит трава подкошенная, и поклонятся цветы головой земле. Ибо цветы должны уступать хлебу, сену, всему укладу крестьянской хозяйственности. Но засохнут они так, как сохнет молодец по груне. Ибо между цветами и любовью, между степью и людьми, есть родственное сочувствие. Влюбленной девушке скучно на поле, и ей нет охоты жать классисты ржи. Бедная, как раз в женитво пришла ей пора любить, и нарушилась великая одновременность солнца и сердца, душевной и стихийной весны. Жениться жнет, не жнет, глядит в сторону, забывается. Однако не следует думать, что этой простоте чужды непонятные и мрачные волнения духа. В ее рамке, среди расцвета естественности, особенно выделяются моменты суеверные, даже инфернальные. И вот девушка затеплит свечу воскуярова для того, чтобы распаять кольцо друга милого, друга ей изменившего, с нею разлучившегося. Но память милого не хочет разлиться золотой слезой, и невредимо черно на огне кольцо. Извинит по столу память вечную. Так в обыденность врывается сила поддонная, сила нечистоя, от которой службы требуют, хотя собственную страдальческую душу кольцова преступная не тягатит. Ясно и прозрачно в ней. Сам кольцов уже не пашет. Отставший пахарь, он стоит в стороне и только радуется чужой святой радости, поэтизирует крестьянские идеалы. Но Нива, который он теперь непосредственно не возделывает, все-таки остается ему близко, и он вдыхает в себя ее живительный запах. Он вышел было за околицу родной деревни, свернул по дороге в город. Но до города не дошел, и от того, например, его думы составляют самый неудачный отдел его стихотворений. Это не потому, что в них чувствуется самоучка. Напротив, в других стихотворениях, где он вещает всем известные истины, они не производят впечатления оскорбляющей банальности. Так как он дошел до них путем личного, внутреннего опыта, пережил и перестродал их сам, и свежо звучат у него все эти жалобы. Увы, нет дорог к невозвратному, никогда не взойдет солнце с запада, не расти траве после осени, не цвести цветам зимой по снегу. Нет, его думы слабы от того, что философская отвлеченность ему, питомцу конкретного, чужда. И размышление в своей обособленности, в своей оторванности от наглядного и народного, лежит вне его душевной сферы. Правда, в природу он вдумывается. Он спрашивает, о чем шумится сновый лес, какие в нем сокрыты думы? Вот именно думы природы ближе ему, чем идеи человеческие. И вот лес, вообще им столь любимый и уже раз сближенный с любимым Пушкиным, встает для него как застывшее движение, как сон, исполненный глубокого смысла. Весь мир по кольцову должен был стать лесом. На всю Вселенную притязал лес. Когда-нибудь его стихия рвалась землю всю покрыть, но в сон невольно погрузившись, в одном движении стоит. И кольцо в своей душою облетает угрюмое царство леса, как сокол быстрой, и испытует его затаянную мысль, которую он чует даже в дыхании былинки молчаливой. Только эту мысль и эту былинку он лучше всего оживит в наивной песне рвущейся из груди. Дума же, как такая его свободного от знаний и этой свободой приближенного к деревенской непосредственности, теготит, и он сознается. Тяжела мне, Дума, сладостна молитва. Та молитва, которая в душе благодарной и умеленной зародилась при зрелище Нивы, от близости хлеба, питающего мир. Та молитва к матери земле, убравшийся милостью солнца в золотое платье колосьев, она сохранилась навсегда у пахаря на деле уже не пашущего, но душою неизменно преданного полю. Начав религиозностью под голубым пологом неба, в очаровании и дарами урожая, кольцов к ней же вернулся и тогда, когда стал думать о мире. И он скоро даже отказался от своих Дум во имя живой веры, отказался от своих вопросов, потому что нет Богу вопроса, нет меры ему. Он проникновенно тепло верует, на святое проведение положился он давно, под крестом его могила, на кресте его любовь. Читатель помнит это все его собственные слова. Он верует, он религиозен, он благодарит Творца за всяческие урожаи мира, за хлеб и все счастливое, что хлеб окружает. Но из глубины молящейся смиренной души все-таки вырывается трогательный вопль, благоговейно ласковый упрек к проведению, и вечерняя молитва звучит грехом. Спаситель, спаситель, чиста моя вера, как пламя молитвы. Но, Боже, и вере могила темна. И вере могила темна. В теме и загадку могилы не бросит луча даже и вера, и мы бродим вокруг чужих могил и видим в отдалении собственную, и недоуменно спрашиваем, чья это могила, тиха одинока, и крест тростниковый, и насыпь свежа, и чистая поля кругом без дорог, чья жизнь отжилася, чей кончился путь. Или молодая жениться поселянка, ангела, младенца на руках лелея, оплакала горько кончину его, и под ясным небом в поле, на просторе, в цветах Васильковых положен дитя. Веет над могилой, веет буйный ветер, будет вольный ветер, будет не пробудит дикую пустыню, тихий сон могилы. Это естественно, что больше всего недоумевает и трепещит предсмертью именно пахрь, ведь он сеет жизнь, он видит самое рождение ее, готовит ей колыбель святую, и здесь же, рядом с этой колыбелью, около колосьев, разверзается могила. Раститель Зорин, помощник миру, пестун жизни, стоящий у самых истоков бытия, и ему сопоспешаствующий, чутко слышащий сердце жизни обильной земли, он не может понять гроба с его молчанием и холодом. А кольцов тем более пугается этого мертвого безмолвия, что он необычайно богат жизнью, и вся его поэзия, зародившаяся под солнцем, представляет неудержимой и далеко неисчерпанный порыв к бытию и воле. Хочется волей безотменной, разудись плечо, размахнись рука. Чуется какой-то размах, неутолимое желание жизни. Так и рвется душа, из груди молодой, хочет воле она, просит жизни другой. Рвутся колось я из земли вверх, рвется и душа из груди молодой, хочется воздуха груди, свободы, душе. Оттого и звучит в его поэзии не смолкаемый зов, и живет в кольцове столько звуков, столько песен, что их достал бы на жизнь гораздо большую, чем та, которая пришлась на его горимычную долю. Потому и часто у него мотивы сильной воли, которая от полей, от овина, тянет даже с булатным ножом в темные леса. И песнь Пахаря превращается в песня разбойника. Этот мирный земледелец таит в себе и вольницу. Даже неизвестно, на что будет употреблена жизнь, но хочется жизни вообще, просто ее, только ее. Слышатся непочатые силы. Однако восторг жизни, удаль перемежаются у него с унынием, и эта неоднородность настроения составляет внутренний надлом его поэзии. В кольцове были силы и на радость, и на страдание, но в конце концов перевес взяли последние. И вы чувствуете в нем невыплаканные слезы? Уныния победила. Бава Силач, Лихач Кудрявич, поник головою и тихо отошел. Не осуществились пылки и возможности, которые гнездились в этом по преимуществу живом сердце. И жизнь, та единственная жизнь, которой нет повторения, которой нельзя поправить, она ему не удалась. Были связаны крылья у этого сокола, но сокола кроткого. Были все пути ему заказаны, кроме пути кранней, безвременной могиле, и он ушел в нее обиженный, обманутый, с великой горечью и беспомощной тоской. Исполнилось его предчувствие, которое он выразил и в обращении к сестре, и в стихотворении на новый 1842 год. Кончился старый год, и вот наступает новый. Тяжелый год, тебя уже нет, а я еще живу. И новый, тихо, без друзей один встречаю. Один в его заманчивают тьму свои, я взоры потопляю. Что в ней таится для меня? Ужели новые страдания? Ужель безвременно из мира выйду я, не совершив из-за душевного желания? Так и случилось. 1842 год еще не прошел, как поэта уже не было в живых. И умолкли те песни, которые были сердцу милы, так выразительны, унылы, протяжны, звучны и полны преданьями родной страны. Он часто в своих стихотворениях возвращался к доле бедняка, трогательному отголоску своей личной судьбы. Бедная доля проводила его до гроба, и порыв его к жизни не был услышан, и жизнь его, подкошенная, как трава его песен, идеально сохранила семенно в этих песнях только потому, что в них оставил он России отголосок своего духовного полета, и свой страдальческий вздох, свою побежденную силу, и свою непобедимую любовь и ласку к зеленой Ниве, к поэзии хлеба, и к тому, кто своей работой, своей усивкой распахивает Пашенко родной земли. Конец первой секции. Юлий Айхенвайд, силуэты русских писателей, второй выпуск, секция вторая, Некрасов. Эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. При разборе поэзии Некрасова часто говорят о нем как о человеке и выносят ему суровый приговор, правда не суровее того, которым он осудил себя сам. Не придумать им казни мучительней, той, которую в сердце ношу. Мы же не будем касаться его личности, потому что она умерла, и в русском обществе живут не его пороки и недостатки, а его стихотворения. Однако и не выходя за пределы последних, слишком легко заметить, что Некрасов явственнее и болезненнее всех видел ту пропасть, которая отделяла его идеалы и мечты от его действительности. Он не скрыл в своих произведениях, что его гладала тяжкая болезнь. Именно он не уважал самого себя. Его лирические истровы показывают, как ужас самопрезрения проникал в его душу, как изнывал писатель в низ целимой таске, и словно ребенок ждал и жаждал спасения от матери со стороны. Но не могло явиться со стороны того, чего не было в сердце и воле самого поэта, так что до конца дней своих томился Некрасов от горькой неудовлетворенности, от того, что он не мог прямо и смело смотреть в глаза своей взыскательной совести, и в жизненной, вялой дремоте, заспал свою душу. Он не взошел на вершину собственных требований и погрязал внизу в житейской тине полной отчаяния, слез и стыда. Он по своему выражению остывал, черствел с каждым годом. Хорошо умереть молодым, но он пережил свою молодость, и Бог старости, неумолимый Бог, старости не столько физической, сколько нравственной. Все более и более осыпал его голову сединой, делал его больным и угрюмым, покрывал его когда-то пламенную душу серым пеплом равнодушие. Самая муза отвернулась от него и поэт. Он пережил величайшее горе поэта, музу неблагосклонную, музу презирающую, жизнью изумят я и скоро я сгину, и проубитую музу мою я похоронные песни пою. Что ж, разве не красов представляет в этом смысле какое-нибудь разительное исключение? Разве только ему одному присуще это, о деревенении, эти медленные и длительные похороны самого себя, когда каждый день становится убийцей какой-нибудь мечты. Разве не все мы делаем все менее и менее впечатлительны к добру и злу, и у многих ли душа не превратилась в равнодушие? Наконец, разве не красов не мог найти себя оправдание и облегчение в словах великого Пушкина, что вне минут художественного творчества поэт, ничтожнее всех ничтожных детей мира? На это надо сказать, что действительно не красов нисколько не был хуже других, и этот каевшийся преступник, этот страстный поклонник дяди Власса с его виригами, если и не мог оправдаться на внутреннем страшном суде перед самим собой, то уж, наверное, имел право смотреть в глаза нам, другим. Если укоризненно взирали на него со стен чужие портреты, то это были скорее не лица, а темные лики светителей. Это были страстотерпцы, друзья народа и свободы, люди декабрисского типа. Они, конечно, но только они в праве были посылать ему укоры, на которые он и отвечал раскаянием своей уступившей души. При суждении оне красове и в особенности при его осуждении надо помнить, что если он пал, то ведь под великой житяжестью. Если он оказался малым, то ведь это сравнительно с таким величием, которому не удовлетворил бы и никто другой. Он не осуществил своего подвига, но подвиг-то он взял на себя геркулесов. Именно взял на себя добровольно, не по чужому требованию, он сам возложил на свои плечи времена неудобоносимые, и вот не выдержал, надорвался, как его герой каминщик Трофим. В самом деле он хотел воспеть страдания народа, изумляющего своим терпением. Для того, чтобы это сделать искренне и достойно, надо страдания не только петь, но и перестродать. Вонзить их, как копье в собственную грудь. Быть певцом великого народа и со страдальцем великих страданий захотел не красов. Объектом своей жизненной работы он избрал неопределенный тесный кружок людей, не родную семью, а целую страну, целую нацию. Он мечтал бросить хоть единый луч сознания на пути этого народа, озарить его тьму, быть для него солнцем и песнию. Это грандиозная задача, посильная только для героя и святого, действительно? Оказалось, неразрешимой для него, прикованного к минутным благам жизни, раба, среды и привычек. Он был человек перемирия, в своей заводе манила его робкая тишина. Он к цели шел колеблющимся шагом и для нее не жертвовал собой. Есть и не колеблющиеся в жизни, но большинство их идет за то совсем к другой, к житейской цели. Во всяком случае, если мы, судящие Некрасова, должны постоянно иметь в виду тот необъятный масштаб, которому он был несоизмерим, то сам паят никакого снисхождения себе не оказывал, и ему не приходило на мысль, что он мал только перед великим. Сам Некрасов считал себя кругом виноватым, и до могилы донес он сознание своей вины. Все время он чувствовал, что только рыцарем на час дано было ему быть, а не тем вечным рыцарем и освободителем народа, какой рисовался ему в его идеалистически окрашенном воображении. Правда, свою слабость он объяснял своим прошлым. Он всегда оборачивался назад, чтобы там, во тьме родного крепостничества найти причины своей теперешней порочности. Нельзя безнаказанно владеть рабами, принадлежать к роду плантаторов. Оттого Некрасов и чувствовал рабом себя самого, и было он в плену у собственных мелких страстей, и было несвободно, у него самая душа. Вспоминая свой восход, он не называет его лучезарным и говорит про себя, что ничем он в детстве не пленен, и никому не благодарен. Может быть, в этом и кроется источник его страданий и его падений. Нельзя входить в жизнь без солнечного восхода и без признательности. К кому-нибудь или к чему-нибудь надо питать молитвенные чувства, надо благоговеть и благодарить. Трагедия Некрасова, однако, еще более глубока, чем это можно подумать на первый взгляд. Он сам потому считал себя павшим и изменившим, что слишком любил жизнь и ее радости, ее псовую охоту, ее пошлое развлечение, что дни его проходили без подвигов и жертвы, а в это время сейтель и хранитель России станал в каждом углу и в каждой обители и встоном своим оглашал простор родимой Волги. В действительности же падение Некрасова было иное, и может быть худшее. Он изменял не только бурлаку, но и поэзии. Он иной раз сам не замечал, и это хуже всего. Топтал ногами красоту, не щадил искусство, вливал в него разлагающий яд прозы. Он так глубоко окунался в пошлость, что она оставляла на нем неизгладимые следы, и ею оскверненный входил он в храм художества. Это сказывается не только в том, что многие его стихи представляют собой безнадежную внешнюю прозу, какую-то пустыню безобразности. Но и преимущественно в том, что он писал всякие водовили, эфельетоны о разных юбилярах и триумфаторах, о клубах, о дельцах, и светотатственно поднимал руку на истинные создания поэтов. Он, например, бессовестный испортил колыбельную песню Лермонтова, написав на нее скверную порудию. Он сочинял современные баллады, современные оды, и дыхание современности, низменности отравляло настоящую балладу, настоящую оду. Он был щедр на породию, она ему не притила, она соответствовала его иронии, потому что он слишком хорошо знал жизнь, и в этом было его несчастье. Практик мешал поэту. Но если некрасово погубила грубость и гуща быта, которого он не должен был бы знать так близко, детально и так умно, то отсюда вовсе не следует, будто слабость его заключается в самом выборе объектов для его творчества. Нет, в том, что он темой своих произведений избирал жизнь в ее низинах, он так сказать эстетически прав, и здесь совсем нет греха. Напротив, в этом его сила, в том именно, что какой-нибудь отталкивающий, грубый кусок действительности он притворял в нечто художественное, и это ему удавалось нередко, и тогда он вступал в ту область, которая в нашей литературе преимущественно связана с его именем. Некрасов, поэт города, Петербурга, поэт проститутки, и все чудище, которые плывут и сплываются в испарениях столичной мглы и мерзости, глядели на него, и он умел из их безобразия творить образы. Бальмонт прекрасно и глубоко сказал про него, что душа его прошла сквозь строй, что Муза его, которую сам Некрасов не раз сравнивался с сеченной в кровь девушкой, питалась ужасом. Как некий дух носился Некрасов над городом, и не тогда особенно, когда город, словно весь посеребрённый, пышен своей зимней красотой. Нет, осенью вслякать и гниль, в муть и тоску, в уныние удручённой природы. И уже одна Петербургская погода, это важная и властная категория русской жизни, служила ему благодарной темой для его больных вдохновений, как она же была благодатью и для гробовщика Варсанофия Петрова, обильно посылая ему мертвецов, и среди них, вероятно, певицу Бозио, которая напрасно кутала в соболь, соловьиная горла своё, и сражённая русским морозом, поникла челом идеальным. Паят кошмарной столицы одну за другою рисовал Некрасов свои тоскливые картины. Вот, например, утро в Петербурге. Утро без солнца, без счастья, без радости. Жутко нервом, железной лопатой, Там теперь мостовую скребут. Начинается всюду работа, Возвести ли пожар скаланчи, На позорную площадь кого-то провели, Там уже ждут палачи. Проститутка домой на рассвете Поспешает, покинув постель. Офицеры в наёмной карете Скачут за город, Будет дуэль. Таргаши просыпаются дружно И спешат за прилавки засесть. Целый день им обмеривать Нужно, чтобы вечером сытно поесть. Чу из крепости грянули пушки, Наводненье столице грозит. Кто-то умер На красной подушке первой степени Анна лежит. Дворник вора колотит, попался. Гонят стадогусей на убой. Где-то в верхнем этаже раздался, Выстрел. Кто-то покончил с собой. Его этот современный человеческий город, Опаясанный гробами, Незаметно переходящий в топкие могилы кладбищ, Город с его бессолничным утром И лихорадочными сумерками, с его преступной ночью, Его день больной и вечером голистый, Туманный медленный рассвет. Современную улицу с её убогими и нарядными, С её недомольной нищетой, С её суетой и сценами, Всё это дерзнул некрасов претворить в поэзию, И поэзия странностей уродства Противоречие действительно возникало, Поднималась из этих бездонтемных насилия и зла. Без отвращения, без боязни, Я шел в тюрьму и к месту казни, В суды, в больницы я входил. Не повторю, что там я видел. Однако город покорил его не только Своей мрачной поэзией, Своей прозой. Надо обладать высоким строем духа, Чтобы явление обыденности Улавливать в их общем смысле и эстетической силе, Чтобы в такой близости от пошлого Избежать привычки к нему и безопасности Для самого себя извлекать Из этих своеобразных черных цветов, Бодлеровских цветов зла Поэтическую сладость. Надо б на усилие Отвлечения, чтобы при таком удручающем знакомстве С действительностью переноситься В ту область возвышающего обмана, В ту чистую сферу, где обитает Поэзия свободная. Осиленный прозой и пошлостью некрасов Из житейской мути, Из тумана Петербургской непогоды, В ее физическом и нравственном смысле Не мог подниматься незапятнанно. Он никогда не мог Всецело отрехнуть С себя ее осадков, И погасал, и чадил огонек Святой красоты. Некрасов сам был горожанен, Петербуржец Сам входил Нераздельной частью в городской организм, И этим Объясняется тот отпечаток Низменности, Который, как мы уже видели, лежит На большинстве его произведений. Мелкая оставалась у него мелким, Не возрастала от Его прикосновения, Как это бывает у поэтов-чародеев. В комической правда форме, Но все-таки он сравнивает Снопы, ныряющие в зелени С зеленым столом, На коем груды золота мелькают. Это для него характерно. Захлестнут был Яневская волною, Говорит он о себе. И муза мести и печали, Чистое страдалица жизни, Должна была вступать в борьбу С невской богиней, Обитающей в Тине, С наядой Петербурга. Когда верх брала муза, И напряженный строй души Не ослабевал, Тогда Некрасов показывал, Как много было в нем истинной поэзии. Когда любовь к народу, И любовь к свободе, Не проявлялись у него задушевно, И искренне, а уже механически Занимали свое место в какой-нибудь надуманный И диссонансом проникнутой строке, Это было Делом Петербургской наядой. Она заменяла Внутренний порыв шаблоном, И Некрасов повторял самого себя, Делал новую, поневоле бездушную копию спрежнего, А душевленного подлинника. Именно тогда становился он слаб И как художник. Тогда он расточал прозаизмы И свои несуразные гипербалы. И читатель оставался холоден, И странно смотрел на него, или посылал ему Как тот анонимный корреспондент, И доумевающие стихотворение не может быть. Но всё может быть в человеческой душе, И Некрасов, разрываемый в междуусобице идеализма и пошлости, Являет этому одно из самых убедительных и горьких доказательств. Зато как близко подходит он к сердцу, Особенно к молодому, хорошему сердцу, Когда освобожденный от городского сора, И от самого себя, как горожанина, Он обнаруживает под глубоким слоем прозы, Золотые крупинки красоты и душевности. Он пишет тогда рыдающие, трогательные стихи, Он ревниво ищет всех страдающих, Чтобы отдать им своё сострадание, И, например, умершему крестьянину устраивает Такие художественные похороны, Как в своём морозе. Уснул, потрудившийся в поте, Уснул, поработав в земле. Все трудящиеся и работающие, Все голодные и холодные, Несомненно, в лучшие, Истинно Некрасовские мгновения его духа, Имеют к нему желанный доступ. Он от всего сердца оказывает им своё человеческое и поэтическое гостеприимство, Крепостное право, великое неправдорабство, В самом деле разъело ему душу. И вот сам жертва, моральное жертва его, Он глубоко сочувствует другим мученикам общественного зла, И терзает его классическое русское рифма. Голодно, странничек, голодно, Холодно, родименький, Холодно. И в эти же непетербургские минуты, когда Некрасов вспоминает серебряную полосу родной Волги или идиллию маленького городка, где время тянется сонливо, как самодельное расшиво по тихой Волге в летний день. В эти минуты ясно видать, что по этому городу он сделался в силу рокового недоумения, Невольно и неохотно повинуясь жестокому капризу жизни, Что первее в нем та истинная, здоровая поэзия, которая рождается от прикосновения к земле. И такой гнетущий тоской породине Звучит у него этот призыв «Ах, уйдите, уйдите со мной В тишину деревенского поля». Стоит отхлынуть Петербургской волне? Стоит Волге одержать верх над Невойу? Вот две соперницы, которые ареной своей борьбы избрали душу Некрасова. И сейчас же взамен газетного языка появляются у него чисто народные выражения и фразы, иногда задорные, извительные, чаще гористные, как название смерти, Гости бесподсудной, бесплеменной, безродной, Или причитание матери над умершим ребенком. «Ой, плотнички, работнички, Какой вы дом построили Сыночку моему? Окошки не прорублены, Стеколушки не вставлены, Ни печи, ни скамьи, Пуховой нет постелюшки, Ой, жестко будет демушке, Ой, страшно будет спать!» Или все эти другие самоцветные камешки, Извлеченные из родников народного творчества, И естественной красотою своей ускрасившие однообразную поэму, О том, кому на Руси жить хорошо? Тогда возникают у него оригинальные и смелые образы, Какая-то интимная мелодия стиха и даже слова и обороты прозаические, От того, что они удостоились попасть в стихотворение, Получают как бы освещение от поэзии, Приобщаются к ней и преображаются в художественную ценность. Тогда для него в морозный день Солнце кругло и бездушно, Как желтое око, совы, Гляделы с небес равнодушно, Натяжкие муки вдовы. Или тоже солнце, Но в его лучший день Солнце красное смеется, Как девка из снапов. Тогда, как серебряные блюда, На ровный скатер телугов стоят озера, Тогда березка кудрявая возвышается стройная С бледно-зелеными листьями, Точно вчера только ставшая На ноги резвая девочка, Что уж сегодня вскарабкалась На высоту и бестрепетно Смотрит оттуда Смеющимся смелым и ласковым личиком. Тогда понятно, от чего плакала Саша, Как лес вырубали, Так участливая поэтично описывает Некрасов рубку леса. Тогда художественно говорит он о журавлях, Что крик их, словно перекличка, Хранящих сон родной земли, Господних часовых несется Над темным лесом, над селом, Над полем, где табун посется. Да, Некрасова, в светлые праздники Его сердце Влекло за город, за темные пределы Городской стихии. Дорого любо, кормили цениво, Видеть, как ты колосишься Красиво. Но, конечно, и в деревне он, Вообще воспринявший столько отвратительных впечатлений И по дороге к чистой, спокойной поэзии Натолкнувшейся на русскую действительность. И в деревне он видит все то же Безобразное, ужасное, дикое. Он узнает там прежде всего Такую новость, что у солдатки Анисии Девочку было ей сгод, съели проклятые свиньи. В лесу он замечает, как галчата, Прыгали, злились, Но скучил их крик И придавил их ногою мужик. Бросается ему в глаза трагедия Незжатой полосы, И в грустной мелодии стихов оплакивает Он пахаря, которому моченьки нет Этого немощного русского пахаря. Надо всей этой скорбью и недужностью, Примеряя и смягчая возвышается образ матери, Редкая, едва ли не единственное и трогательное явление Муза в виде матери. И она перед нами то, как судья, Как совесть, то в поэтическом ореоле Молодой и прекрасной женщины. Поэт в минуты душевного алкания В минуты одиночества Ищет несвидание с любимой девушкой, Он взывает к матери, С нею хочет повидаться на миг. Русакудрая, голубоокая, Она так неразрывно соединила Свою прекрасную и печальную душу С душою сына, Что кто помнит Некрасова, тот не может не помнить его матери. Уж ты ушла из мира, Но будешь жить ты в память людской, Пока в ней жить моя способна Лира. Пройдут года, поклонник верный мой, Ей посвятит досуг уединенный, Прочтет рассказ и о твоей судьбе, И посетив поэта прах забвенный, Вздохнув о нем, вздохнет и о тебе. Некрасов внес в поэзию новое и светлое начало, Мать поэта, Соединенную с ним в единстве вздоха. Кто раньше интересовался ею, Когда даже в Пушкинской лирике отсутствует ее образ? Мать не нужна. Старая, около взрослого сына, Она производит впечатление человека уже от бывшего Свою жизненную работу. Она вся в прошлом. Мы больше любим то, что мы создали, Чем то, что создало нас. Но вот Некрасову мать нужна. Помимо других моментов, Не потому ли это еще, что единственное существо, Перед которым нам не стыдно, это мать. А многого нужно было стыдиться Некрасову, Но она все простит. Она всегда пожалеет. Мать невраждебна и к блудному сыну. И блудный сын, Некрасов в замечательном стихотворении Баюшки бою, Когда недуго черная рука Уже вела его на заклание, Рисует поразительную ситуацию. Еще на краю гроба слагает он стихи, С лобеющими устами допивает свою песню, И в это время слышится голос с матери родной, Усопшая мать воскресает, Для того, чтобы убоюкать своего Немаленького, А взрослого сына, Убаюкать его не в колыбели, А в могиле. Пора с полуденного зноя, Пора, пора под сень покоя, Усни, усни, касайте к мой. Усни, страдалец терпеливый, Свободный, гордый, и счастливый, Увидишь родину свою, Баю, баю, баю, баю. Мать утешает умирающего сына, Ему всегда нуждавшемуся в опоре и ободрении, Ему всегда недовольном, ужасственному, Преносит она свое укрепляющее слово, Читает свою материнскую отходную. Она прервала собственный могильный сон, Чтобы легче было умереть ее робкому сыну, И под звуки ее обещающего напутствия Ему действительно легче умирать. Не бойся с тужей нестерпимой, Я схороню тебя весной. Не бойся горького забвенья, Уж я держу в руке моей Венец любви, Венец прощенья, Дар кроткой родины твоей, Уступит цвету мраку прямой, Услышишь песенку свою, Над волгой, над окой, Над камой. Баю, баю, баю, баю, баю. Вообще ни красов не исчерпаем В своих гимнах материнству, Свет им слезам его, Которые он подсмотрел Средь всякой пошлости и прозы. Бьются люди в роковых сечах, Например, на твердынях Севастополя, И боевые кони меняют всадников лихих, Как в довец жену меняет. А в это время старая мать Всадника бесплодно поджидает его у окна, И ни красов взывает к ней. Догородись двойной рамой, Напрасно горниц не студи, Простись с надеждой упрямой, И на дорогу не гляди. И ни мать ли это склоняется Над несчастной крестьянкой и шепчет ей, У с ней многокрученная, У с ней многострадальная. Та мать, о которой мы в муках вспоминаем, Которую крестьянка называет День, Ден, на моя печальница, В ночь, начиная богомолиться, Но не каждому человеку в силах помочь родная мать, От того с молитвой обращаются Ещё и к общей матери мира, К матери Божьей вечной долароза. О, как её просят, Ты видишь всё, владычица, Ты можешь всё, заступница, Спаси рабу свою. И образ родной матери Некрасова Принимает более грандиозные очертания, И она выступает уже как общая мать природа, Как та мать земля, С которой, выгибаясь дугою, Целуются колосья Бесконечных хлебородных нив. Особый смысл получает тяготение Некрасова к материнству, Это его тоска по природе, Оторванный от неё Петербургом, Он всё возвращается к ней Своей мечтою и молитвой, Только она и всё, Что ей послушно Могут заглушать в нём ненавистную музыку злобы. И в сердце, Которая металась между любовью и ненавистью, Между деревней и городом, И то уставало питаться злобой, То этой устали боялась. Мать воцаряла тихую ласку И это характерное для Некрасова умеление перед добротою, Перед добрым человеком, И тогда близки становились Ему все эти дядюшки Яковы, И дедушки Мозаи, Утешители сироток, Спасители зайцев и пчёл. Тогда он обращался к жизни, Которую так любил, И которая только заслонена Была для него туманом Петербурга, Непогодой действительности. Вспомните, как часто у него мотивы страсти, Любви, Упоение какой-нибудь Любушкой-соседкой. Вместе с тем знаменательно для него Глубокое поклонение русской женщины За её жизненный подвиг. Святая женская душа Была для него действительно алтарём, На который он приносил свои поэтические жертвы, И женщина, которая часто мечталась ему, Вся соразмерная, гордая, стройная, Должна именно в Некрасове видеть И чтить певца своей доли. Здесь нередко замечается у него Тяжба с женщиной, Горечь обиженного мужского сердца, Разочарование рыцаря. Всё же он откликнулся На несчастье женщины, Даже на девичью тоску её, Когда она жадно глядит на дорогу, Запромчавшейся тройкой во след. Он так ласково отнесся к девушке, И сказал, что Толпа без красных девушек, Что рожь без Васильков. Вообще, несмотря на все неверные И негармоничные звуки, Мимо этой поэзии пройти нельзя, Как нельзя миновать свою собственную молодость, Когда и личного счастья всех этих Васильков хочется, И в то же время неправду жизни принимаешь близко К чуткому сердцу, И вместе с поэтом размышляешь о ней У негостиприимного парадного подъезда. Некрасов именно поэт отравленный, Он певец нарушенной радости, Смущенной жизни, искажённого счастья, Он сам не хочет скорби и уныния, Мне самому как скрип тюремной двери, Противный стон и сердцем его. Близко и понятно ему вся отрада Существования, Трепетно слышит он как идёт, Гудёт зелёный шум, Весейний шум. Чарует его природа, Красота, поэзия, Но всё это застилает Своей безобразной тенью Общественная неправда, Деревенское и городское неустройство, Жизненная лямка всяческих бурлаков и подионщиков, И для него, чем солнце ярче, Люди веселее, Тем сердцу сокрушённому больней. Становится горик самый хлеб жизни, Политый чужими слезами, Как хлеб той женщины, которая не имея соли, Посолила его для больного ребёнка всегда, Готовый собственной слезою, И оттого восклицает не красов. Таков мой рок, Что хлеб полей, Возделанных рабами, Не идёт мне в прок. Жизнь вообще не идёт не красову в прок, Это его самая характерная черта, И действительно, какая радость не будет возмущена для поэта, Который стоит лицом к лицу со всеми этими приниженными и обиженными, Который знает горе бабушки ненилы, И орины матери солдатской, И той старушке чей сын сплошал на сорок первом медведе. Умер голубушка, Умер Касьяновна, И не велел долго жить. Любоваться детьми, Их идиль ей — это дорого не красову, Пленяет его вереница их внимательных глаз — серых, карих, синих, Смешавшихся как в поле цветы. Но в самом страшном кругу Дантовского ада, В самом пекле жизни, Видит он все тех же детей. — Вы зачем тут, несчастные дети? Или хочется молитвы, И храм божий пахнул на душу Детски чистым чувством веры? Я внял, я о Детски умелился, И долго я рыдал, и бился Оплитый старый челом, Чтобы простил, чтобы заступился, Чтобы осенил меня крестом Бог угнетенных, Бог скорбящих, Бог поколений предстоящих, Пред этим скудным алтарем. Но рассказ священника, Из кому на Руси жить хорошо, Не может содействовать религиозному настроению. А кроме того, И это самое страшное, о чем мы уже говорили, Житейское неблагообразие Искажает душу самого поэта, И не бесследно проникаешься Гадкими впечатлениями, Узнаешь мерзкие тайны города, Секреты обогащения, И все называешь по имени Непушкинская насильственная лоза у Некрасова, А прямо Розга. Обыкновенно после Некрасова Идешь дальше в своем художественном развитии И идешь в другую сторону, Но русский юноша, Русский отрок Именно у него берет Первые неизгладимые уроки Честной мысли и гражданского чувства. Мать поэта права. Лучшие песни свои Он в самом деле мог бы услышать теперь над Волгой, над Окой, над Камой. Потому что, отделив плевелы От его полновесной пшеницы, Русский интеллигент близко знает и любит Некрасова, Тоже поэта интеллигента С его сомнениями и нецелостностью. И, доверчивый к своему читателю, Не сомневаясь в его гражданской отзывчивости, Некрасов привлекает молодые глаза К бездном труда и голода, К зияющей лжи общественного строя, К неправде и несчастью быта, И навсегда отнимает Душевный покой и самодовольства. «Земля моя, родная, Вся под дождем рыдала без конца!» И она все рыдает, И уже потому одному Некрасов Поет болеющей Родины, Поет рыдающей России, Ещё далеко не изжил Своего века. Конец второй секции.