 Иван Гончаров, обрыв. Эта запись сделана для проекта LibriVox. Все записи LibriVox являются общественным достоянием для справок и помощи проекту. Пожалуйста, посетите сетевую страницу LibriVox.org. Запись сделал товарищ. Иван Александрович Гончаров, обрыв. Часть первая, глава первая. Два господина сидели в небрежно убранной квартире в Петербурге на одной из больших улиц. Одному было около 35, а другому около 45 лет. Первый был Борис Павлович Райский, второй Иван Иванович Аянов. Бориса Павловича была живая, чрезвычайно подвижная физиономия. С первого взгляда он казался моложе своих лет. Большой белый лоб блистал свежестью. Глаза менялись, то загорались мыслью, чувством, веселостью, то задумывались мечтательно и тогда оказались молодыми почти юношескими. Иногда же смотрели они зрело, устало, скучно и обличали возраст своего хозяина. Около глаз собирались даже три легкие морщины, эти неизгладимые знаки времени и опыта. Гладкие черные волосы падли на затылок и на уши, а в висках серебрилась несколько белых волос. Щеки, так же как и лоб, около глаз и рта, сохранили еще молодые цвета, но у висков и около подбородка цвет был из желто смугловатый. Вообще легко можно было угадать по лицу тупору жизни, когда совершилась уже борьба молодости со зрелостью, когда человек перешел во вторую половину жизни, когда каждый прожитой опыт, чувство, болезнь оставляют след. Только рот его сохранял в неуловимой игре тонких губ и улыбки, молодое, свежее, иногда почти детское выражение. Райский одет был в домашнее серенькое пальто, сидел с ногами на диване. Иван Иванович был напротив в черном фраке, белые перчатки и шляпа лежали около него на столе. У него лицо отличалось с покойствием или скорее равнодушным ожиданием ко всему, что может около него происходить. Смышленный взгляд, неглупые губы, смуглый желтоватый цвет лица, красиво подстриженные с сильной просидью, волосы на голове и бакенбардах, умеренные движения, сдержанная речь и безукоризненный костюм. Вот его наружный портрет. На лице его можно было прочесть покойную уверенность в себе и понимание других, выглядывавшие из глаз. Пожил человек, знает жизнь и людей, скажет о нем наблюдатель, и если не отнесет его к разряду особенных высших натур, то еще менее к разряду натур наивных. Это был представитель большинства уроженцев Универсального Петербурга и вместе то, что называют светским человеком. Он принадлежал Петербургу и свету, и его трудно было бы представить себе где-нибудь в другом городе, кроме Петербурга и в другой сфере, кроме света, то есть известного, высшего слоя Петербургского населения, хотя у него есть и служба, и свои дела, но его чаще всего встречаешь в большей части гостинных утром с визитами, на обедах, на вечерах, на последних всегда за картами. Он так себе ни характер, ни бесхарактерность, ни знания, ни невежества, ни убеждения, ни скептицизм. Ни знания или отсутствие убеждения обличено у него в форму какого-то легкого поверхностного всеотрясания. Он относился ко всему небрежно, ни перед чем искренне не склоняясь, ни чему глубоко не веря и ни к чему особенно не пристращаясь. Немного насмешлив, скептичен, равнодушен и ровен в сношениях со всеми, не даря никого постоянной и глубокой дружбой, но и не преследуя никого настойчивой враждой. Он родился, учился, вырос и дожил до старости в Петербурге, приезжая далее Лахты и Араниенбаума с одной, токсово и средней рогатки с другой стороны. От этого в нем отражались как солнца в капле, весь Петербургский мир, вся Петербургская практичность, нравы, тон, природа, служба — это вторая Петербургская природа и более ничего. На всякую другую жизнь у него не было никакого взгляда никаких понятий кроме тех, какие дают свои и иностранные газеты. Петербургские страсти, Петербургский взгляд, Петербургский годовой обиход пороков и добродетелей, мыслей, дел, политики и даже, пожалуй, поэзии — вот где вращалась жизнь его и он не порывался из этого круга, находя в нем полное дороскошее удовлетворение своей натуре. Он равнодушно смотрел 40 лет сряду, как с каждой весной отплывали за границу битком набитые пароходы, уезжали внутрь России дележанцы впоследствии вагоны, как двигались толпы людей с наивным настроением, дышать другим воздухом, освежаться, искать впечатлений и развлечений. Никогда не чувствовал он подобной потребности, да и в других не признавал ее, а глядел на них, на этих других, покойно, равнодушно, весьма приличным выражением в лице и взглядам, говорившим, пусть где их себе, а я не поеду. Он говорил просто, свободно переходя от предмета к предмету, всегда знал обо всем, что делается в мире, в свете и в городе. Следил за подробностями войны, если была война, узнавал равнодушно о перемене английского или французского министерства, читал последнюю речь в парламенте и палате депутатов, всегда знал о новой пьесе и о том, кого зарезали ночью на выборгской стороне. Знал гениологию, состояние дел и имени и скандалезную хронику каждого большого дома столицы, знал всякую минуту, что делается в администрации о переменах, повышениях, наградах, знал и сплетни городские словом знал хорошо свой мир. Утро уходило у него намыкание по свету, то есть по гостинам, отчасти, на дела и службу. Вечер нередко он начинал спектаклем, окончал всегда картами в английском клубе или у знакомых, а знакомы ему были все. В карты играл он без ошибки и имел репутацию приятного игрока, потому что был снисходителен к ошибкам других, никогда не сердился, оглядел на ошибку с таким же приличием, как на отличный ход. Потом он играл и по большой и по маленькой, и с крупными игроками, и с капризными дамами. Стрывую службу он прошел хорошо. Потерше лямку около 15 лет в канцеляриях, в должностях исполнителя чужих проектов. Он тонко угадывал мысль начальника, разделял его взгляд на дело и ловко излагал на бумаге разные проекты. А я, наверное, работал также умно и ловко и с новым начальником над новым проектом, и докладные записки его нравились всем министрам, при которых он служил. Теперь он состоял при одном из них по особым поручениям. По утрам являлся к нему в кабинет, потом к жене его в гостиную и действительно исполнял некоторые ее поручения, а по вечерам, в положенные дни, непременно составлял партию, с кем попросят. У него был довольно крупный чин и оклад, и никакого дела. Если позволено проникать в чужую душу, то в душе Ивана Ивановича не было никакого мрака, никаких тайн, ничего загадочного впереди, и сами Макбетовские ведьмы затруднились бы обольстить его каким-нибудь более блестящим жребием или отнять у него тот, к которому он шествовал так сознательно и достойно. Повысятся из статских в действительные статские и под конец за долговременную и полезную службу и неусыпные труды, как по службе так и в картах, в тайные советники и бросить якль в порте в какой-нибудь нетленной комиссии или в комитете с сохранением окладов, а там волнуйся себе, человеческий океан меняйся век, народов, царств, все пролетит мимо него, пока апопликтический или другой удар не остановит течение его жизни. Аянов был женат, авдовел и имел 12 лет дочь воспитывавшуюся наказанный счет в институте, а он, устроив свои делишки, ввел покойную и беззаботную жизнь старого холостяка. Одно только нарушало его спокойствие, это морой от сидячей жизни. В перспективе представлялась для него тревожное событие, прервать на время эту жизнь и побывать где-нибудь на водах. Так грозил ему доктор. «Не пора ли одеваться, четверть-пятого?» сказал Аянов. «Да, пора», отвечал райский, очнувшись от задумчивости. «О чем ты задумался?» спросил Аянов. «О ком?» поправил райский. «Да, не все, а Софья. Опять. Ну», заметил Аянов. Райский стал одеваться. «Ты не скучаешь, что я тебя оттуда таскаю?» спросил райский. «Немало. Не все равно играть, что там, что у иблевых. Оно правда совестно немного обыгрывать старух. Анна Васильевна бьет карты своего партнера Сослепа. А Надежда Васильевна в слух говорит, с чего пойдет. «Спокойся, не оберешь по пяти копеек. У обеих старух до 60 тысяч дохода». «Знаю. И это все Софья Николаевна достанется?» «Ей, она родная племянница. Да когда еще достанется? А не скупы переживут ее?» «У отца ведь кажется немного». «Нет, все спустил». «Да куда он тратит? В карты почти не играет». «Как куда? А женщины? А это беготня? Пяти супер? Весь этот трейн? Зимой в пять тысяч сервис подарил на вечер Армонс. А она его-то и забыла пригласить кужину». «Да, да, слышал. За что? Что он ей там делает?» Оба засмеялись. «От мужа у Софья Николаевны кажется тоже немного осталось?» «Нет, тысячи семь дохода. Это ее карманные деньги. Ну все от теток. Но пора», сказал райский, «мне хочется до обеда еще по Невскому пройтись». А Янов и райский пошли по улице, кивая, раскланиваясь и пожимая руки направо и налево. «Долго ты нынче просидишь у Беловодовой?» «Пока не выгонят. Как обыкновенно. А что, скучно?» «Нет, я думал, поспею ли я кивливым. Мне скучно не бывает». «Счастливый человек!» Райский сказал. «Если б не было на свете скуки, может ли быть людей бы ча?» «Молчи, пожалуйста!» С уиверным страхом остановил его Аянов. «Еще накличишь чего-нибудь. А у меня один геморрой чего-нибудь достоит. Доктора только и знают, что вон отсюда шлют. Долась им эта сидящая жизнь. Все беды в ней видят. Да воздух еще. Чего лучше этого воздуха?» Он с удовольствием нюхнул воздух. «Я теперь выбрал подобрее эскулапа. Тот хочет летом кислым молоком лечить меня. У меня ведь закрытый. Ты знаешь. Так ты от скуки ходишь к своей кузине? Какой вопрос! Разумеется? Разве ты не от скуки садишься за карты? Все от скуки спасаются как от чумы. Какое же ты жалкое лекарство выбрал от скуки? Пиливать 100 в порожне с женщиной каждый день одно и то же. А в картах разве не одно и то же? А вот ты прячешься в них от скуки? Ну нет, не одно и то же. Какой-то англичанин вывел комбинацию, что одна и та же сдача карт может повторяться лет в тысячу только. О шансы, о характерах игроков, манера каждого ошибки не одно и то же. А вот с женщиной биться зиму и весну сегодня, завтра вот этого я не понимаю. Ты не понимаешь красоты что же делать с этим. Другой не понимает музыки, третьей живописи. Это не развитость своего рода. Да, именно своего рода. Вон у меня в отделении служил помощником Иван Петрович. Тот ни одной чиновницы, ни одной горничной проходу то есть красивый, конечно. Всем говорит любезности, подносит конфекты, букеты. Он развит, что ли? А оставим этот разговор, сказал Ральский, а то опять оба на стену полезим, чуть не до драки. Я не понимаю твоих карт и ты вправе назвать меня невежной. Не суйся же и ты судить и редить о красоте. Всякий по-свойма наслаждается и картины, и живой красотой женщины. Твой Иван Петрович так, я иначе, а ты никак. Ну и при тебе. Ты играешь с женщинами, как я вижу, сказал Аянов. Ну играешь тоже. Ты тоже играешь и обыгрываешь почти всегда. А я всегда проигрываю. Что же тут дурного? Да, Софья Николаевна красается да еще богатое невеста. Женись и конец всему. Да, и конец всему и начало скуки. Задумчиво повторил райский. А я не хочу конца. Успокойся, за меня бы ее и не отдали. Тогда по-моему и ходить не зачем. Ты просто донжуан. Да, донжуан пустой человек. Так что ли по-башему? А как же? Что же он по-твоему? Ну, так и Байрон, и Гёте, и куча живописцев, скульпторов, все были люди. Да ты Байрон или Гёте, что ли? Райский с досадой отвернулся от него. Донжуанизм. Тот же в людском роде, что донки ходства еще глубже. Это потребность еще при рождении, сказал он. Колей, потребность, так женись, я тебе говорю. Почти с отчаянием произнес райский. Ведь жениться можно один, два, три раза. Уже ли я не могу наслаждаться красотой так, как бы наслаждался красотой в статуе? Донжуан наслаждался прежде всего эстетически этой потребностью. Но грубо сын своего века, воспитания, нравов, он увлекался за пределы этого поколения. Вот и все. Да что толковать с тобой? Колей не жениться так незачем и ходить. Апатично повторил Аяна. Ты знаешь, ты отчасти прав. Прежде всего скажу, что мои увлечения всегда искренни и неумышленны. Это неволокидство. Знаю однажды навсегда. И когда мой идол хоть одной чертой подходит к идеалу, который фантазия сейчас создает мне из него, у меня само собой доделается остальное и тогда возникает идеал счастья семейного. Вот видишь? Ну, так и женись. Заметил Аянов, погоди, погоди. Никогда ни один идеал не доживал до срока свадьбы. Бледнел, падал, и я уходил охлажденный. Что фантазия создает, то анализ разрушает, как карточный домик. Или сам идеал, не дождавшись охлаждения уходит от меня. А все-таки каждый день сидеть с женщиной и болтать. У прямо твердил Аянов, покачивая головой. Ну, а чем, например, ты будешь говорить хоть сегодня? Чего ты хочешь от нее, если ее за тебя не выдадут? И я тебя спрошу. Чего ты хочешь от ее теток? Какие карты к тебе придут? Выиграешь ты или проиграешь? Разве ты ходишь с тем туда, чтобы выиграть все 60 тысяч дохода? Хочешь поиграть и выиграть что-нибудь? У меня никаких расчетов нет. Я делаю это для удовольствия. Отскуки. Видишь, и я для удовольствия и тоже без расчетов. А как я наслаждаюсь красотой, ты и твой Иван Петрович этого не поймете? Не в огне ведь тебе и ему. Вот и все. Ведь есть же одни, которые молятся страстно, а другие не знают этой потребности и страстно. Страсти мешают жить. Труд. Вот одно лекарство от фустоты. Дело! Сказал Янов внушительно. Раськи остановился, остановила Янова, ядовитый улыбнулся и спросил. Какое дело? Скажи, пожалуйста, это любопытно. Как какое? Служи! Разве это дело? Укажи ты мне в службе за немногими исключениями дело, без которого бы нельзя было обойтись. А Янов засвистал от удивления. Вот тебе раз! Сказал он и поглядел около себя. Да вот! Он указал на полицейского чиновника, который упорно глядел в одну сторону. А спроси его, сказал Раськи, зачем он тут стоит и кого так пристально высматривает и выжидает. Генерала, она с тобой не видит, так что любой прохожий может вытащить у нас платок из кармана. Уже ли ты считаешь делом твои бумаги? Не будем пространяться об этом, я скажу тебе, что я право больше делаю когда мажу свои картины, бренчу на рояле и даже когда приклоняюсь к красоте. И что особенного кроме красоты нашел ты в своей кузине? Кроме красоты Да это все! Впрочем, я мало знаю ее. Эта-то вместе с красотой и влечет меня к ней. Как каждый день вместе и мало знаешь? Мало. Не знаю что у нее кроется под этим спокойствием, не знаю ее прошлого и не угадываю ее будущего. Женщина она или кукла, живет или подделывается под жизнь. И это мучит меня. Вон смотри, продолжал райский, видишь эту женщину? Ту толстую, что лезет с узлом на извозчика? Да, и вот эту, что глядит из окна кареты. И вон ту, что заворачивает из-за встречи нам. Ну, так что же? Ты на их лицах мельком прочтешь какую-нибудь заботу, или тоску, или радость, или мысль, признак воли, ну, словом движения, жизнь. Немного нужно чтобы подобрать ключ и сказать, что тут семья и дети, значит было прошлое, а там глядит страсть, или живой след симпатии, значит есть настоящая, а здесь на молодом лице играют надежды, просятся наружу плания и пророчат беспокойное будущее. Ну? Ну, везде что-то живое, подвижное, требующее жизни и отзывающееся на нее, а там ничего этого нет, ничего хоть шаром покатей, даже нет апатии, скуки, чтобы можно было сказать, была жизнь и убита, ничего. Сияет и блестит, ничего не просит, и ничего не отдают. И я ничего не знаю, а ты удивляешься, что я бьюсь. Давно бы сказал мне это, и я удивляться перестал бы, потому что я сам такой, сказала Янов, вдруг останавливаясь. Ходи ко мне вместо нее, ты да, я. Что же ты красотой блестаешь? Блестаю спокойствием и наслаждаюсь этим, и она тоже. Что тебе за дело? До тебя никакого. Она красота, красота Женись. А не хочешь, или нельзя так оставь, займись делом. Ты прежде заведи дело, в которое мог бы броситься живой ум, гнушающейся мертвецчины, и страстная душа, и укажи, как положить силы во что-нибудь, что стоит борьбы, а с своими картами, визитами, раутами и службой убирайся к черту. У тебя беспокойная таура, — сказал Аянов. Не было строгой руки и тяжелой школы, вот ты и куролесишь. Помнишь, ты рассказывал, когда твоя Наташа была жива? Райский вдруг остановился и с грустью на лице схватил своего спутника за руку. Наташа, — повторил он тихо, — это единственный тяжелый камень меня на душе. Не мешай память о ней, в эти мои впечатления и мимолетные увлечения. Он вздохнул и они молчат дошли до Владимирской церкви, свернули в переулок и вошли в подъезд Барского дома. Конец первой главы. Иван Гончаров Обрыв Часть первая — глава вторая. Эта запись «Либревокс» является общественным достоянием. Райский сгод только перед этим познакомился с Софией Николаевной Беловодовой в Давой на 25-м году после недолгого замужества с Беловодовым, служившим по дипломатической части. Она была из старинного, богатого дома Пахотинах. Матери она лишилась еще до замужества, и батюшка ее, состоявший в полном распоряжении супруги, почувствовав себя на свободе, вдруг схватился, что молодость его рано захвачена была женитьбой, и что он не успел пожить и пажуировать. Он повел было жизнь холостяка, пересиливал годы и природу, но не пересилил и только смотрел, как ели и пили другие, а у него желудок не варил. Но он уже успел нанести смертельный удар своему состоянию. У него взамен наслаждений, которыми он пользоваться не мог, явилась старческая числавия иметь вид шалуна, и он стал вознаграждать вся заверность в супружестве с сумасбродными связями, на которые быстро ушли все наличные деньги, бриллианты жены, наконец и большая часть приданого дочери. На недвижимое имение и без того заложенное им еще даже нитьбы, наросли значительные долги. Когда источники иссякли, он, изредка, в год, раз иногда два, сделает дорогую шалость, купит бриллианты какой-нибудь армауз, экипаж, сервис, ездит к ней недели три, провожает в театр, делает ей ужины, сзывает молодежь, а потом опять смолкнет до следующих денег. Николай Васильевич Пахотин был очень красивый становидый старик, с мягкими почтенными сединами, по виду его примеж за какого-нибудь пальмерстона. Особенно красив он был, когда с гордостью вел под руку Софью Николаевну куда-нибудь набал на общественное гуляние. Не знавшие его, почтительно сторонились, а знакомые за видя шалуна, начинали уже улыбаться, и потом фамилиярно и шутливо трясти его за раку, звали устроить веселый обед, рассказывали на ухо приятную историю. Старик шутил, рассказывал сам направо и налево анекдоты, говорил о том, особенно любил с сверстниками жить воспоминаниями минувшей молодости и своего времени. Они с восторгом припоминали, как граф Борис, или Денис, проигрывал кучи золота, терзались тем, что сами тратили так мало, жили так мизерно, получали внимательную молодежь великому искусству жить. Но особенно любил Пахотин уноситься воспоминаниями в Париж, в 2014 году русские явились великодушными победителями, перещегалявшими любезностью тогдашних французов, уже попорченных в этом отношении революции и превосходившими безумным мотовством широкую щедрость англичан. Старик шутя, проживал жизнь, всегда смеялся, рассказывал только веселое, даже на драму в театре смотрел с улыбкой, любуясь ножкой, или лорнируя леого уже актрисы. Когда же наставало не веселое событие, не обед, не соблазнительная закулистная драма, а затрогивались нервы жизни, слышался в ней громовой раскат, когда около него возникал важный вопрос, требовавший мысли или воли, Старик тупо недумевал, впадал в беспокойное молчание и только учащенно жевал губами. У него был живой и гривый ум, наблюдательность и некогда смелые порывы в характере. Но 16 лет он поступил в гвардию, выучащись отлично говорить, писать и петь по-французски и почти не зная русской грамоты. Ему дали отличную квартиру, лошадей, экипаж и 1020 дохода. Никто лучше его не был одет и теперь еще в старости он даёт законы вкуса портному. Всё на нём сидит отлично, ходит он бодро, благородно, говорит с уверенностью и никогда не выходит из себя. Судит обо всем часто на перекор логики, но владеет сафизмом, с необыкновенной ловкостью. С ним можно не согласиться, но сбить его трудно. Свет, опыт, вся жизнь его не дали ему никакого содержания и от того он боится серьёзного, как огня. Но тот же опыт, жизнь всегда в куче людей, множество встреч и способность знакомиться со всеми образовывали ему какой-то очень приятный мелкий умок и, не знающий его с первого раза, даже положится на его совет, суждение и потом уже, жестоко обманувшись, разглядит что это за человек. Он не успел ещё окунуться в омут опасной при праздности о деньгах жизни, как на 25 году его женили на девушке и на девой старого рода, но холодный, с господическим характером, сразу угадавший слабость мужа и прибравший его к рукам. Теперь Николай Васильевич Пахотин заседает в каком-то совете раз в неделю, имеет важный чин две звезды и томительно ожидает третьей. Это его общественное значение. Было у него другое ожидание, поехать за границу, то есть в Париж, уже не с оружием в руках, а с золотом, и там пожить, как жевали в старину. Он с наслаждением и завистью, припоминал анекдоты времен революции, как один знатный повеса, разбил там чашку в магазине и в ответ на упрёки купца, перебил и переломал ещё множество вещей и заплатил за весь магазин. Как другой, перекупил у короля дачу и подарил танцовщице, оканчивал он рассказы с дохом сожаления о прошлом. Вскоре после смерти жены, он было попросился туда, но образ его жизни нравы и его затеи так были известны в обществе, что ему в ответ на просьбу коротко отвечено было не за чем. Он поживал губами, похондрил, потом сделал какое-то громадное, дорогое сбродство и успокоился. После того, уже промотавшись окончательно, он в Париж не порывался. Кроме томительного ожидания третьей звезды, у него было ещё постоянное дело, постоянное стремление, забота, куда уходили его напряжённые внимания, соображения, вся его тактика, с тех пор, как он промотался. Это извлекать из обеих своих старших сестёр, пожилых девушек, тёток, Софьи, денежные средства на шалости. Надежда Васильевна и Анна Васильевна пахотены, хотя были скупы и не ставили собственно личность своего братца в грош, но дорожили именем, которое он носил, репутации и важностью дома, преданиями и потому сверхопределенных ему 5 тысяч карманных денег в разное время выдавали ему субсидии, около же суммы, и потом ещё с выговорами, с наставлениями чуть не сплачем, всегда к концу года платили почти столько же по счетам портных, мебельщиков и других купцов. Они знали, на какое употребление уходят у него деньги, но на это они смотрелись не сходительно, помня не строгие нравы, повес своего времени и находя это в мужчине естественным. Только они, как нравственные женщины, затыкали уши, когда он захочет похвастаться перед ними своими шалостями, или когда кто другой вздумает довести до их сведения о каком-нибудь его сумасбродстве. Он был в их глазах пустой, никуда не годный, ни на какое дело, ни для совета старик и плохой отец, но он был пахотен, а род пахотенных уходит в древность, портреты предков занимают всю залу, родословная не укладывается на большом столе и вроде их было много лиц с громким значением. Они гордились этим и прощали брату все, за то только что он пахотен. Сами они блистали некогда в свете, и по каким-то кроме их всеми забытым остались девами. Они уединились в родовом доме, и там в семействе женатого брата доживали старость, окружив строгим вниманием по печеньями и заботами единственную дочь пахотена Софью. За мужество последней расстроила было их жизнь, но она вдовела, лишилась матери и снова, как в монастырь, поступила под авторитет и опеку теток. Они были высокие седы и чинные старушки, ходившие дома в тяжелых, шелковых темных платьях, больших чепцах на руках со многими перстнями. Надежда Васильевна страдала тиком и носила под чепцом бархатную шапочку на плечах, бархатную подбитую горнастая мкоцовейку, а Анна Васильевна сырцовые букли и большую шаль. У обеих было по редикюлю, а у Надежды Васильевны высокая золотая табакирка, около нее несколько носовых платков и моська, старая, всегда заспанная, хрипящая и от старости не узнающая никого из домашних кроме своей хозяйки. Дом у них был старый, длинный, в два этажа, с гирбом на фронтоне, с толстыми массивными стенами, с глубокими окошками и длинными простенками. В доме тянулась бесконечная витых штофом-комнат, темные, тяжелые, резные шкафы, с старым фарфором и серебром, как саркофаги стояли по стенам, с тяжелыми же диванами и стульями Рококо, богатыми, но жесткими, без комфорта. Швейцар походил на Нептуна, локеи, пожилые и молчаливые, женщины в темных платьях и чепцах. Экипаж высокий, бахромой, лошади старые, породистые, с длинными шеями и спинами, с побелевшими от старости губами, при езде, крупно кевающей головой. Комната Софьи смотрела несколько веселее прочих, особенно когда присутствовала в ней сама хозяйка. Там были цветы, ноты, множество современных безделок. Еще бы немного побольше свободы, беспорядка, света и шума, тогда это был бы свежий, веселый и розовый приют, где бы можно замечтаться, зачитаться, заиграться и, пожалуй, залюбиться. Но цветы стояли в тяжелых, старинных вазах, точно надгробных урнах. Горка массивного старого серебра придавала еще больше античности комнате. Да и тетки не могли видеть беспорядка. Чуть цветы, раскинуться в вазе прихотливо подела Анна Васильевна, звонила девушку в чепце и приказывала собрать их в симметрию. Если оказывалась книга в богатом переплете, лежащей на диване, на стуле, надежда Васильевна ставила ее на полку. Если западал слишком вольный луч солнца и играл на хрустоле, на зеркале, на серебре, Анна Васильевна находила, что глаза больно. Молча указывала навеку пальцем на портьеру и тяжелая, негнущаяся шелковая завеса мерно падала с петли и закрывала свет. Зато внизу у Николаева Васильевича был полный беспорядок. Старые придания мешались там с следами современного комфорта. Подле тяжелого буля стояла откидная кушетка от Гамбса. Высокий готический камин прикрывался ширмыми с картинами черных нравов. На столах часто утро заставало остатки ужина, на диване можно было найти иногда женскую перчатку, ботинку, в уборной его целый магазин косметических снаобьев. Как тихо и молчаливо было наверху, так внизу слышались часто звонкие голоса, смех всегда было там живо, беспорядочно. Коммердинер был у него француз, с почтительной речью и наглым взглядом. Конец второй главы. Иван Гончаров Обрыв Часть первая, глава третья. Эта запись LibriVox является общественным достоянием. Много комнат прошли райский и оянов, прежде нежели добрались до жилья, то есть до комнат, где сидели обе старухи и Софья Николаевна. Когда они вошли в гостиную, на них захрипела лоско, но не смогла полаять и, повертевшись около себя, опять улеглась. Анна Васильевна кивнула им, а Надежда Васильевна, в ответ на поклоны, ласково поглядела на них, с удовольствием высморкалась и сейчас же понюхала табаку, зная, что у ней будет партия. Макузин, сказал райский, протянув руку Беловодовой. Она поклонилась с улыбкой и подала ему руку. Софья, чтобы кушать давали, сказала старшая тетка, когда гости уселись около стола. Софья Николаевна поднялась с места, но райский предупредил ее и дернул в шнурок. Скажи Николаю Васильевичу, что мы садимся обедать. С холодным достоинством обратилась старуха к человеку. Да кушать давать? Ты что, Борис, опоздал сегодня четверть шестого? Уприкнула она райского. Он был двоюродным племянником старух и троюродным братом Софьи. Дом его тоже старый и когда-то богатый, был связан ростом с домом Пахотинах. Но познакомился он со своей родней не больше года тому назад. В этом он виноват был сам. Старухи давно уже, услыхав его фамилию, осведомлялись из тех ли он райских, которые происходили тогда-то тех-то и жили там-то. Он знал об этом, но притаился и пропустил этот вопрос без внимания, не находя ничего занимательного знакомиться с скучным, строгим богатым домом. Сам он был не скучен, не строг и не богат. С старину своего рода он не ставил ни во что, даже никогда об этом не помнил и не думал. Остался он еще в детстве сиротой на руках равнодушного холостого опекуна, а тот отдал его сначала на воспитание родственницы, приходившиеся двоюродной бабушкой райскому. Она была отличнейшая женщина по сердцу, но далее своего уголка ничего знать не хотела. И там в тиши, среди садов и рощ, среди семейных и хозяйственных хлопот маленького размера провел райский несколько лет. А чуть подрос, опекун поместил его в гимназию, где окончательно изгладились из памяти мальчика все родовые придания фамилии о прежнем богатстве и родстве с другими старыми домами. Дальнейшее развитие, занятие и направление еще более отвели райского от всех приданий старины. И он не спешил сблизиться с своими петербургскими родными, которые о нем знали тоже по слуху. Но как-то зимой райский однажды на балу увидел Софью, раз и два говорил с ней и потом уже стал искать знакомство с ее домом. Это было всего легче сделать через отца ее, так райский и сделал. Он знал одну хорошенькую актрису, и на вечере у нее ловко подделался к старику, потом подарил ему портрет этой актрисы своей работы, напомнил ему о своей фамилии, о старых связях и скоро был представлен старухом и дочери. Он так обворожил старух, являясь то робким, покорным, мудрой старости, то живым, веселым собеседником, что они скоро перешли на ты и стали звать его МОН-ВЭ. А он стал звать Софью Николаевну кузиной и приобрел степень кроткости и некоторые права в доме, каких постороннему не приобрести во сто лет. Но все-таки он еще был недоволен тем, что мог являться по два раза в день приносить книги, ноты, приходить и обедать запросто. Он привык к обществу новых современных нравов и к непринужденному обхождению с женщинами. А Софья мало оставалась одна с ним. Всегда присутствовала то одна-то другая старуха. Редкая разговор выходил из пределов текущей жизни или родовых воспоминаний. А если затрогивались вопросы живые, глубокие, то старухи тоннам и сентенциями сейчас клали на всякий разговор свою потентованную печать. Райский между тем сгорал желанием узнать не Софью Николаевну Беловодову. Там нечего было узнавать, кроме того, что она была прекрасно собой, прекрасно воспитанная, хорошего рода и тона женщина. Он хотел отыскать в ней просто женщину. Наблюсти и определить, что кроется под этой покойной неподвижной оболочкой красоты, сияющей ровно, одинаково, никогда не бросавшей ни на что быстрого, жаждущего, огненного или, наконец, скучного, утомленного взгляда, никогда не обмолвившейся, нетерпеливым, неосторожным или порывистым словом. Но она в самом деле прекрасна. Нужды нет, что она уже вдова женщина, но на открытом, будто молочной белизны белом лбу ее и благородных несколько крупных чертах лица лежит девеческое, почти детское неведение жизни. Она, кажется, не слыхала, что есть на свете страсти, тревоги, дикая игра событий и чувств, доводящая до проклятий, стирающая это сияние, с лица. Большие сероголубые глаза, полны ровного, не мерцающего горения. Но в них теплится, будто и чувство. Кажется, она не бессердечная женщина. Но какое это чувство? Какого-то всеобщего благоваления, доброты ко всему на свете. Такое чувство, если только это чувство. Каким светятся глаза у людей сытых, беззаботных, всем удовлетворенных и неведующих, горя и нужд. Волоса у нее были темные, почти черные и густая коса едва сдерживалась большими булавками на затылке. Плечи и грудь поражали пышностью. Цвет лица, плеч, рук, был цельный свежий цвет, блестающий здоровьем ничем не тронутым, ни болезнью, ни бедами. Казалось она просто, если разглядеть подробно все, что на ней было надета, но казалось великолепно одетой. И материя ее платья, как будто была особенная, и ботинки не так сидят на ней, как на других. Великолепной картиной видением явилась она райскому где-то на вечере в первый раз. В другой вечер он увидел ее далеко, в театре, в третий раз опять на вечере, потом на улице, и всякий раз картина оставалась верна себе в блески и красках. Напрасно, он настойчивым взглядом хотел прочесть ее мысль, душу, все, что крылось под этой оболочкой. Кроме глубокого спокойствия он ничего не прочел. Она казалась ему все той же картины или отличной статуей музея. Все находили, что она образец достоинства строгих понятий, комыльфо. Желели, что она лишена семейного счастья и ждали, когда новый геминей наложит на нее цепи. В семействе тетки и близкие старики и старухи часто при ней гадали ей, в том или другом искателе мужа. То посланник являлся чаще других в дом, то недавно отличившийся генерал, а однажды серьезно поговорили об одном старике иностранце потомки королевского угасшего рода. Она молчит и смотрит беззаботно, как будто дело идет не о ней. Другие находили это натуральным, даже высоким, саблайм. Только райский, Бог знает из чего, бился и стребить это в ней и хотел видеть другое. Она на его старание смотрела ласково с улыбкой. Не в одной черте никогда не было никакой тревоги, желания, порыва. Напрасно он, слыша раздирающий вопль на сцене, быстро глядел на нее, что она? Она смотрела на это безтомительного, поглотившего всю публику напряжения без наивного сострадания. И карикатура на жизнь, комическая сцена, вызвавшая всеобщий продолжительный хохот, вызывала у ней только легкую улыбку и молчаливый, обмененный с бывшей с ней в ложе женщиной взгляд. И она была замужем, думал райский в недоумении. Он познакомился с ней, и потом познакомил с домом ее бывшего своего сослуживца Аянова, чтобы два раза в неделю делать партию теткам, а сам, пользуясь этим скудным средством, сближался сколько возможно с кузиной. Урывками вслушивался, вглядывался в нее, не зная, зачем, для чего. Конец третий главы. Иван Гончаров обрыв, часть первая, глава четвертая. Это запись LibriVox является общественным достоянием. Уже сели за стол, когда пришел Николай Васильевич, одетый в коротенький сюрдук с безуколезненно завязанным галстуком, обритый, сияющий березной жилета, моложавым видом и красивыми душистыми сединами. «Бонжур, бонжур», отвечал он, кивая всем. «Я не обедаю с вами и не беспокойтесь, не будем ранжа-па», говорил он, когда ему предлагали сесть. «Я за городом сегодня». «Помилуй, Николя, за городом», сказал Анна Васильевна, «ведь там еще не растаяло, или давно ревматизм не мучал», пахотин пожал с вещами. «Что делать? Все кефон в дюлеве. Вчера для пяти дни заказала Викторов обед на ферме. Хочу говорить, подышать свежим воздухом. Вот и я хочу. Пожалуйста, пожалуйста», замахала рукой Надежда Васильевна. «Поберегите подробности для этой пяти дни». «Вы напрасно рискуете», «я в теплом пальто озяб». «Э-э-э-э-э-э, Муншэр Иван Иванович, а если б Вы шубу надели, так и не озябливы». «Парти деплези за городом в шубах», сказал райский. «За городом, ты уже представляешь себе с понятием за городом и зелень и ручи и постушков, а может быть и постушку. Ты артист, а ты представь себе за городное удовольствие без зелени, без цветов, без тепла, без воды, перебиларайский. И только с воздухом, а воздуху можно дышать и в комнате. Итак, я еду в шубе. Надену, кстати, барахотную ермолку под шляпу, потому что вчера и сегодня чувствую шум в голове. Все слышатся, будто колокола звонят. Вчера в клубе около меня по-немецки болтают, а мне кажется, грызут грецкие орехи. А все же поеду о женщины. «Это что, дон Жуан?» спросил тихонько Аянов урайского. «Да, в своем роде. Повторяю тебе, дон Жуаны, как дон кихоты, разнообразды до бесконечности. У этого погасло артистическое тонкое чувство поклонения красоте. Он поклоняется грубо, чувственно. Брат, какую-то метафизику устроила с красоты. «Женщины», продолжал пахотин, «теперь только и находят развлечения с людьми наших лет». Он никогда не называл себя стариком. «И как они любезны? Например, Полин сказала мне, пожалуйста, пожалуйста», заговорилась незерпением Надежда Васильевна, «уезжайте, если не хотите обедать». «Ах, массе! Два слова!» Обратился он к старшей сестре и нагнувшись тихо с умоляющим видом что-то говорил ей. «Опять!» С холодным изумлением перебила Надежда Васильевна. «Нету», упрямо сказала потом. «Кан Сон!» умолял он. «Нету, нету, Мон Фэр. К святой неделе вы получили три тысячи и уже нет. Это ни на что не похоже! Эбьэ, мильрубль! Графу отдать! Я у него на этой неделе занял! Совестно в глаза смотреть! Нету и нету! А на меня вам не совестно смотреть!» Он отошел от нее и в раздуме поживал губами. «Вам сказали люди, папа, что граф сегодня заезжал к вам?» спросила Софья, услыхав имя графа. «Да, жаль, что я не застал. Я завтра буду у него». «Он завтра рано уезжает царское село». «Он сказал?» «Да, он заходил сюда. Он говорит, что ему нужно было видеть вас, дело какое-то». Пахотин опять поживал губами. «Знаю, знаю зачем». Вдруг догадался он. «Бумаги разбирать, мерси! А к святой опять обошел меня! А или я дали? Килясь за промене. Ты не была в летнем саду?» Спросил он у дочери. «Виноват, я не поспел! Нет, я завтра поеду с Катерин. Она обещала заехать за мной. Он поцеловал дочь в лоб и уехал. Обед кончился, Аянов и Старухи уселись за карты. «Ну Иваны Иваныч, не сердитесь», сказал Анна Васильевна. «Если опять забуду, до свою трифовую даму побью, она мне даже сегодня во сне приснилась. И как это я ее забыла? Кладу девятку на чужого валета, а дама на руках. «Случается», сказал Вибезна Аянов. Райский и Софья сидели сначала в гостиной, потом перешли в кабинет Софии. «Что вы делали сегодня утром?» спросил Райский. «Ездила в институт к Лидии. А, к Кузине. Что она, мила? Скоро выйдет. Косени. А на лето мы ее возьмем на дачу. Да, она очень мила, похорошела, только еще смешна. И все они присмешные. А что? Окружили меня со всех сторон. От всего приходят в восторг. От Кружева, от Плате, от Серег. Даже попросили показать ботинки. Софья улыбнулась. Что ж, вы показали? Нет. Надо летом на видео от этих наивностей. Зачем же отучить наивные девочки, которых все занимает веселит? И слава Богу, что занимают ботинки. Потом займут их деревья и цветы на вашей даче. Вы и там будете мешать им? О, нет, цветы, деревья. Кто же им будет мешать в этом? Я только помешала им видеть мои ботинки. Это не нужно, лишнее. Разве можно жить без лишнего? Безненужного. Вы сегодня опять намерены воевать со мной? Заметила она. Только, пожалуйста, не громко. А тут тетушки поймают какое-нибудь слово и захотят знать подробности. Скушно повторять. Если все свести на нужное и серьезное, продолжал райский. Куда как жизнь будет бедна? Скушна. Только что человек выдумал, прибавил к ней, то и красит ее. В отступлениях от порядка, от формы, от важных правил только и есть от рады. Если б мотант услыгало вас на этом слове, отступление отправил. Заметила Софья. Сейчас бы сказала, пожалуйста, пожалуйста, да сказал райский. А вы что скажете? Спросил он. Обойдитесь хоть однажды без мотант. Или это ваш собственный взгляд на отступление отправил, проведенный только через авторитет мотант. Вновение хотите из желания девочек посмотреть ботинки сделать важное дело. Разбронить меня и потом заставить согласиться с вами, да? Да, сказал райский. Что у вас за страсть преследовать мои бедные правила? Потому что они не ваши. Чьи же? Тетушкины, бабушкины, дедушкины, прабабушкины, продедушкины. Вон всех этих поленявших господ и госпож. В манжетах он указал на портреты. Вот видите, как много за мои правила, сказала нашутливо. А за ваши еще больше. Возразил райский и открыл портеру у окна. Посмотрите, все эти идущие, едущие, снующие взаты вперед, все эти живые, не поленявшие люди, все за меня. Идите же к ним, кузина, а не от них назад. Там жизнь. Он опустил портеру. А здесь кладбище. По крайней мере. Можете ли вы куза однажды навсегда сделать разумей? Какие это их правила? Она указала на улицу. В чем они состоят? И от чего то, чем жило так много людей и так долго, вдруг нужно поменять на другое, которым живут и есть и ответ. Жило, сказали вы, и отжило прибавлю я. А эти, он указал на улицу, живут. Как живут? Рассказать этого нельзя, кузина. Это значит рассказать вам жизнь вообще и современную в особенности. Я вот сколько времени рассказываю вам всячески в спорах, в примерах, читаю, а все не расскажу. Вы тоже виноваты, я? Вы, кузина, чего другого, а рассказывать я умею. Но вы непоколебимы, невозмутимы, не выходите из своего укрепления. И я вам низко кланюсь. Он низко поклонился ей. Она смотрела на него с улыбкой. Будем оба непоколебимы. Не выходить из правил. Кажется, это все, сказала она. Не выходить из слепоты. Не бог знает, какой подвиг. Мир идет к счастью, к успеху, к совершенству. Но ведь я совершенство, куза. Вы мне третьего дня сказали и даже собрались доказать, если б я только захотела слушать. Да, вы совершенный, кузина. Но ведь Венера Милосская, Головки Грёза, Женщины Рубинца, еще совершение вас. Это то, ваша жизнь, ваши правила. Куда, как несовершенный. Что же надо делать, чтобы понять эту жизнь и ваши мудреные правила? Спросила она покойным голосом, показывавшим, что она не намерена была сделать шагу, чтобы понять их. И говорила только по тому, что об этом зашла речь. Что делать, повторил он. Во-первых, снять эту портьеру с окна все открытыми глазами. Тогда поймете вы, отчего те старики поленяли и лгут вам, обманывают вас бессовестно из своих позолоченных рамок. Кузе, с улыбкой зарезкость выражения, вступила Софья Запретков. Да, да, задорно продолжал райский, а не лгут. Вон посмотрите, этот напудренный старик, с остальным взглядом, говорил он, указывая на портрет, что он был, говоривший в простенке. Он был, говорят, строг даже к семейству. Люди боялись его взгляда. Он так и говорит со стены, Держи себя достойно. Чего? Человека? Женщины, что ли? Нет. Достойна рода, фамилии. Если Боже сохрани, явится человек с вчерашним именем, с добытым собственной головой и руками значения, его глаз помнит и носишь имя пахотинах. Ни лишнего взгляда, ни смелой естественной симпатии, Боже, сохрани от мезальянс. А сам, кого удостоивал или кого не удостоивал сближение с собой, или фобия пластерсию за фексион, говорит он на своем нечеловеческом наречии, высказывающем нечеловеческие понятия. На какие фексион разбросал сам свою жизнь, здоровье? Положил ли эти фексион на эту сухую старушку с восстареньким носиком жену свою? Райский указал на другой женский портрет. Нет, она смотрит что-то не весело. Глаза далеко ушли во впадины. Это такая же жертва хорошего тона, рода и приличий, как и вы, бедная несчастная кузина. Куза, сусмешка останавливал его Софья. Да, кузина, вы обмануты, и ваши тетки прожили жизнь в страшном обмане и принесли себя в жертву призраку, мечте, пыльному воспоминанию. Он велел, говорил он, глядя почти с яростью на портрет. Сам жил обманом, лукавством, или силою, мотал, творил ужасы, а другим велел не любить, не наслаждаться. Куза, пойдемте в гостиную, я не сумею ничего отвечать на этот прекрасный монолог. Жаль, что он пропадет даром. Чуть-чуть насмешливо заметила она. Да, отвечал он, предактор жествует, завещенный им правило крепкий. Он любуется вами, кузина, спокойствие, безукоризненная частота и сияние ужают вас, как ариол. Он вздохнул. Все это лишнее, ненужная куза. Сказала она, ничего этого нет. Предак не любуется на меня и ариола нет, а я любуюсь на вас и долго не поеду в драму. Я вижу сцену здесь, не трогаясь с места. И знаете, кого вы напоминаете мне? Чатского. Он задумался и сам мысленно глядел на себя и улыбнулся. Это правда. Я глуп, смешон, сказал он, подходя к ней и улыбаясь весело и добродушно. Может быть, я тоже с корабля попал на бал, но и Фамусовой в юбке, он указал на теток, уже ли лет через пять, через десять? Он не досказал свои мысли, сделал нетерпеливый жест рукой и сел на диван. А каком обмане в силе, лукавстве, говорите вы? Спросила она, ничего этого нет. Никто мне ни в чем не мешает. Чем же виноват предок? Тем, что вы не можете рассказать своих правил? Вы много раз принимались за это и все напрасно. Да, с вами напрасно, это правда Кузина. Предки ваши и ваши тоже. У вас тоже есть они. Предки наши были умные, ловкие люди, продолжал он. Где нельзя было брать силы и волей, они создали систему. Она обратилась в предание и вы гибнете систематически по преданию, как индианка, сжигающаяся с трупом мужа. Послушайте месье Чатский. Остановила она. Скажите мне по крайней мере, от чего я гибну? От того, что не понимаю новой жизни, не поддаюсь. Как вы это называете? Развитию? Это ваше любимое слово. Вы достигли этого развития, да? А я всякий день слышу, что вы скучаете. Вы иногда наводите на всех скуку. И на вас тоже? Нет, не шутя. Мне жаль вас. Говоря о себе, не ставьте себя наряду со мной, Кузина. Я урод. Я не знаю, что я такое. И никто этого не знает. Я больной, ненормальный человек. И при том я отжил, испортил, исказил или нет. Не понял своей жизни. Но вы цельны, определённы. Ваша судьба так ясна, и между тем я мучаюсь за вас. Меня терзает, что даром уходит жизнь, как река, текущая в пустыне. А то ли суждено вам природы, посмотрите на себя. Что же мне делать, Куза? Я понимаю. Вы сейчас сказали, что для того, чтобы понять жизнь, нужно во-первых, снять портеру с неё. Положим, она снята. И я не слушаю из предков. Я знаю зачем, куда бегут все эти люди. Она указала на улицу, что их занимает, тревожит. Что же нужно во-вторых? Во-вторых, нужно, он встал, заглянув в гостиную, подошёл тихо к ней. И тихо, но внятно сказал, любить. Ва-ля! Лю-гра-мо! Насмешливо заметила она. Оба молчали. Вы, кажется, и их упрекали. Зачем они не любят? С улыбкой прибавила она, покачав головой к костинной на тёток. Райский махнул с досадой на тёток рукой. Вы будто лучше тёток, Кузина, возразил он. Только они стары, больны. А вы прекрасны, блистательны, ослепительны. Мерси, мерси. Не терпеливо перебила она, с своей обыкновенной как будто застывшей улыбкой. Что же вы не спросите меня, Кузина, что значит любить? Как я понимаю любовь? Зачем? Мне не нужно это знать. Нет, вы не смеете спросить. Почему? Они услышат. Райский указал на портреты предков. Они не велят. Он указал в гостиную на тёток. Нет, он услышит. Сказала она, указывая на портрет своего мужа во весь рост, стоявший над диваном в готической злочёной раме. Она встала, подошла к зеркалу и задумчиво расправляла кружево на шее. Райский между тем изучал портрет мужа. Там видел он серые глаза, острый небольшой нос, иронически сжатые губы и короткоостриженные волосы, сватые бакенбарды. Потом взглянул на её роскошную фигуру полную красоты и мысленно рисовал того счастливца, который мог бы по праву сердца велеть или не велеть этой богини. Нет, нет, не этот. Думал он, глядя на портрет. Это тоже предок, не успевший ещё поленять. Не ему, а принципу своему покорноты. Вы так часто обращаетесь к своему любимому предмету, к любви, а посмотрите, Куза, ведь мы уж стары. Пора перестать думать об этом, говорила она, как это ли в огляде в зеркало. Значит, пора перестать жить. Я положим, а вы, Кузина, как же живут другие, почти все? Никто с уверенностью перебил он. Как? По вашему князь Пьер, Анна Борисовна, Лев Петрович, все они живут или воспоминаниями любви или любят, да притворяются. Она засмеялась и стала собирать в симметрию цветы, потом опять подошла к зеркалу. Да, любили или любят, конечно, про себя, и не делают из этого никаких историй. Да сказала она, и подошла было к гостиной. Одно слово, Кузина, остановил он ее. А любви? спросила она, останавливаясь. Не, не бойтесь, по крайней мере теперь я не расположен к этому. Я хотел сказать другое. Говорите, мягко сказала она, садясь. Я пойду прямо к делу. Скажите мне, откуда вы берете это спокойствие? Как удается вам сохранить тишину, достоинство, эту свежесть в лице, мягкую уверенность и скромность в каждом мирном движении вашей жизни? Как вы обходитесь без борьбы, в увлечении, без падений и без побед? Что вы делаете для этого? Ничего, с удивлением сказала она. Зачем вы хотите, чтобы со мной делались какие-то конвульсии? Но ведь вы видите других людей около себя, не таких, как вы, а с тревогой на лице с жаловыми. Да, вижу и жалею, мотан Надежда Васильевна постоянно жалуется на тик, а папа на приливы, а другие, а все и белон. Разве так живут? Спрашивали вы себя, от чего они терзаются, плачут, томятся, а вы нет? От чего другим по три раза в день приходится тошно жить на свете, а вам нет? От чего они мечутся, любят и ненавидят, а вы нет? Вы про тех говорите, спросила она указывая головой на улицу, кто там бегает, суетится? Но вы сами сказали, что я не понимаю их жизни. Да, я не знаю этих людей и не понимаю их жизни. Мне дело нет. Дело нет. Ведь это значит, дело нет до жизни. Почти закричал райский, так что одна из теток очнулась на минуту от игры и сказала им громко, что вы там спорите, не подеритесь. И о чем это они? Опять жизни. Вы только и твердите это слово, как будто я мертвая. Я вижу, что будет дальше. Сказала она, засмеявшись, так что показались прекрасные зубы. Сейчас дойдем до правил и потом до любви. Нет, не отжил еще Олимп. Сказал он, вы кузина, просто Олимпийская богиня. Вот и конец объяснения. Прибавил как будто с отчаянием, что не удается ему всколебать это море. Пойдемте в гостиную. Он встал, но она сидела. Вы не удостоиваете смертных с не зайти до них. Взглянуть на их жизнь. Живете Олимпийским неподвижным блаженством. Вкушаете нектар и амбрузию. И благо вам. Чего же еще? У меня все есть и ничего мне не надо. Она не успела кончить, как райский вскочил. Вы высказали свой приговор сами, кузина. Напал он бурно на нее. У меня все есть и ничего мне не надо. А спросили ли вы себя хоть раз о том, сколько есть на свете людей, у которых ничего нет и которым все надо? Осмотритесь около себя. Около вас Шолк, Бархат, Бронзе, Фарфор. Вы не знаете, как и откуда является готовый обед. У крыльца ждет экипаж и везет вас на балл и в оперу. 10 слуг не дадут вам пожелать и исполняют почти ваши мысли. Не делайте знаков нетерпения. Я знаю, что все это общие места. А думаете ли вы иногда откуда это все берется и кем доставляется вам? Конечно не думаете. Из деревни приходят от управляющего в контору деньги, а вам приносят на серебряном подносе, и вы, не считая, прячете в туалет. Тетушка 10 раз сочтет и спрячет к себе, сказала она. А я, как институтка, выпрашиваю свою долю и она выдает мне вы знаете, с какими наставлениями. Да, но выдает. Вы послушаете наставление и потом тратите деньги. А если бы вы знали, что там взной жнет беременная баба, кузе с ужасом попробовал она остановить его, но это было нелегко, когда райский входил в пафос. Да, а ребятишек бросила дома, они ползают с курыми поросятами, и если нет какой нибудь дряхлой бабушки дома, то жизнь их каждую минуту висит на волоске. От злой собаки, от проезжей телеги, от дождевой лужи. А муж ее бьется тут же в бороздах на пашне, или тянется с обозом в трескучий мороз, чтобы добыть хлеба. Буквально хлеба утолить голод с семьей и между прочим, внести в контору 5 или 10 рублей, которые потом приносят вам на подносе. Это вы не знаете, вам дело нет, говорите вы. На ее лицо легло тень непривычного беспокойства, недоумения. Чем же я тут виновата? И что я могу сделать? Тихо сказала она, смиренно и без иронии. И я не проповедую коммунизма, кузина, будьте покойны, я только отвечаю на ваш вопрос, что делать, и хочу доказать, что никто не имеет права не знать жизни. Жизнь сама тронет, коснется, пробудит от этого блаженного успения и иногда очень грубо. Научить, что делать. Я тоже не могу, не умею. Другие научат. Мне хотелось бы разбудить вас. Вы спите, а не живете. Что из этого выйдет, я не знаю, но не могу оставаться равнодушным к вашему сну. А вы сами кузы? Что делаете с этими несчастными? Ведь у вас тоже есть мужики и эти бабы? спросила она с любопытством. Мало делаю. Или почти ничего. К стыду моему или тех, кто меня воспитывал. Я давно вышел из опеки. А управляю все тот же опекун. И я не знаю, как. Есть у меня еще бабушка в другом уголке. Там какой-то клочок земли есть. В их руках все же лучше, нежели в моих. Но я по крайней мере не считаю себя в праве отговариваться неведением жизни. Знаю кое-что. Говорю об этом. Вот хоть бы и теперь. Иногда пишу, спорю. И все же делаю. Но кроме того, я выбрал себе дело. Я люблю искусство. Немного занимаюсь живописью музыкой. Пишу. Да сказал он тихо и смотрел, наконец, своего сапога. Это очень серьезно, что вы мне сказали. Я не знала, она задумчива. Если вы не разбудили меня, то напугали. Я буду дурно спать. Ни тетушки, ни пол, муж мой. Никогда мне не говорили этого. И никто. Иван Петрович, управляющий, привозил бумаги, счеты. Я слышала, говорили иногда о хлебе, а не урожая. А о бабах этих и о ребятишках никогда. Да, это мого жанра. Ведь при вас даже неловко сказать мужик, или баба, да еще беременная. Ведь хороший тон не велит человеку быть самим собой. Надо стереть себя все свое и походить на всех. «Когда-нибудь мы проведем лето в деревне, Кузе?» Сказала она живее обыкновенного. Приезжайте туда и мы не велим пускать ребятишек с собаками. Это прежде всего. Потом попросим Иван Петровича не посылать этих баб работать. Наконец, я не буду брать своих карманных денег. Ну, их положит в свой карман Иван Петрович. Оставим это, Кузина. Мы дошли до политической и всякой экономии, до социализма и коммунизма. Я в этом не силен. Довольно того, что я потревожил ваше спокойствие. Вот это и нужно. Завтра не будет может быть этого сияни на лице, но зато оно засияет другой, не ангельской, а человеческой красотой. А со временем вы постарайтесь узнать, нет ли и за вами какого-нибудь дело, кроме визитов и праздного спокойствия, и будете уже с другими мыслями глядеть и туда, на улицу. Представьте только себя там, хоть изредка. Например, если бы вам пришлось идти пешком в зимний вечер, одной взбираться в пятый этаж, давать уроки. Если бы вы не знали, будет ли у вас топлена комната. Или выработаете ли вы себе на башмаки и на салоп. Да еще не себе, а детям. И потом убиваться неотступную мыслью, что вы сделаете с ними, с силой. И жить под этой мыслью, как по тучи 10-20 лет. Сатазе Кузе Не терпеливо сказала она возьмите деньги, дайте туда. Она указала на улицу. Сами учитесь давать кузина, но прежде надо понять, эти тревоги поверите им, тогда выучитесь и давать деньги, оба замолчали. Так вот те мысляли. А что дальше? спросила она. Дальше любить и быть любимой. И что ж потом? Потом плодиться, множиться и населять землю. Вы не исполняйте этого завета. Она покраснела и как не крепилась, но засмеялась. И он тоже довольный тем, что она сама помогла ему так определительно высказаться о конечной цели любви. А если я любила, отозвалась она. Вы, спросила он, вглядываясь в ее бесстрастное лицо. Вы любили и страдали? Я было счастлива. Зачем непременно страдать? Вы оттого и не знаете жизни, не ведаете чужих скорбей. Кому что нужно? Зачем мужик обливается потом? Баба жнет нестерпимой зной. Все оттого, что Вы не любили. А любить не страдая нельзя? Нет, сказал он. Если блгал Ваш язык, не солгали бы глаза. Изменились бы хоть на минуту эти краски. А глаза Ваши говорят, что Вы как будто вчера родились. Вы, поэт, артист куза, Вам может быть необходимы драмы, раны, стоны. И я не знаю что еще. Вы не понимаете покойной счастливой жизни. Я не понимаю Вашей. Это я вижу, Кузина. Но поймете ли? Вот что хотел бы я знать. Любили и никогда не выходили из Вашего Олимпийского спокойствия? Она отрицательно покачала головой. Как это Вы делали? Расскажите. Также сидели, глядели на все покойно. Также с помощью Ваших двух фей медленно одевались, покойно ждали кареты, чтобы ехать туда, куда рвалось сердце. Не вышли ни разу из себя, тысячу раз не спросили себя на там ли он, ждет ли, думает ли, ни из ни могли ни разу, не покраснели от напрасно потерянной минуты или от счастья, увидя, что он там. И не сбежала краска с лица, не являлся ни испуг, ни удивления, что его нет. Она отрицательно покачала головой. Не приходилось Вам обрадоваться, броситься к нему, не найти слов, когда он идет вот сюда. Нет, сказала она с прежней усмешкой. А когда выложились спать, в лице у нее появилось беспокойство. Не стоял он тут, продолжал он. Что вы, Кузен? Почти с ужасом, сказала она. Не стоял он, хоть в воображении у Вас не наклонялся к Вам? Нет, нет, отвергала она, качая головой. Не брал за руку, не раздавался поцелуй, краска разылась по ее щекам. Я была замужем, Вы знаете? Ассе, ассе, деграсс. Если бы Вы любили Кузина, продолжал он не слушай ее, Вы должны помнить, как дорого Вам было проснуться после такой ночи, как радостно знать, что Вы существуете, что есть мир, люди и он. Она опустила длинные ресницы и дослушивалась нетерпением шевеля концом ботинки. Если этого не было, как же Вы любили Кузина, заключила он вопросом. Иначе, расскажите, зачем таить возвышенную любовь? Не таю. В ней не было ничего ни таинственного, не возвышенного, а так, как у всех. Ах, только не у всех. Нет, нет. И если Вы не любили и еще полюбите когда-нибудь, тогда что будет с Вами, с этой скучной комнатой? Цветы не будут так симметрично в вазах, и все здесь заговорит о любви. Довольно, довольно. Остановила она с пола улыбкой не от скуки нетерпения, а под влиянием, как будто утомление от раздражительного спора. Я вображаю себе обеих тетушек, если б в комнате поселился беспорядок. Сказала она, смеясь, разбросанные книги, цветы, и вся улица смотрит свободно сюда. Тетушки, упрекнул он, не шагу без них, и всю жизнь так. Да, конечно. Задумавшись, сказала она, как же. А сами что? Ужели ни одного свободного побуждения, собственного шага, каприза, шалости, хоть глупости? Она думала. Казалось, припоминала что-то. Потом вдруг улыбнулась и слегка покраснела. Ах, кузина, Вы краснете! Значит, тетушки не всегда сидели тут, не все видели и знали. Скажите мне, что такое? Умолял он. Я вспомнила в самом деле одну глупость, и когда-нибудь расскажу вам. Я была еще девочкой. Вы увидите, что и у меня были, и слезы, и трепет, и краска. Но расскажу с тем, чтобы Вы больше о любви, о страстях, о стонах и воплях не говорили. А теперь пойдемте к тетушкам. Он вышел в гостиную, а она подошла к горке, взяла флакон, налила несколько капеля деколона на руку, и задумчиво понюхала. Потом оправилась у зеркала, и вышла в гостиную. Она села подле теток, и стала пристально следить за игрою. А райский за нею. Она была покойна, свежа, а ему втеснилась в душу против беспокойства. Жила не узнать, что у нее теперь на уме, что в сердце. Хотелось прочитать в глазах, затронул ли он, хоть нервы ее. Но она ни разу не подняла на него глаз. И потом уже, когда после игры подняла, заговорила с ним, все тоже в лице, как вчера, как третего дня, как полгода назад. Чем и как живет эта женщина. Если не гложит ее мука, если не волнуют надежды, не терзают заботы, если она в самом деле выше мира и страстей, от чего она не скучает, не томится жизнью, как скучаю и тамлюсь я. Любопытно узнать. Конец четвертой главы. Иван Гончаров обрыв. Часть первая, глава пятая. В записи Бривокс является общественным достоянием. Ну, что ты сделал? Спросила Райский Аянова, когда они вышли на улице. 45 рублей выиграл, а ты? Райский пожал плечами и передал содержание разговора с Софией. Что ж, и это дело от безделья. Ну, и весело. Глупое слово. Весело. Только дети и французы хитраются веселиться. Самуже, как же назвать то, что ты делаешь, и зачем? Я уже сказал тебе, зачем? Сердита отозвал Сарайский. Затем, что красота ее увлекает, раздражает. И с куки нет, я наслаждаюсь. Понимаешь? Вот у меня теперь шевелится мысль написать ее портрет. Это займет месяц, потом буду изучать ее. Смотри, не влюбись. Заметила Аянов. Жениться нельзя, говоришь, если когда-нибудь так обожжешься. Кому ты это говоришь? Перебиларайский. Как будто я не знаю. Я только и во сне, и наиву, вижу, как бы обжечься. И если бы когда-нибудь обжегся неизлечимую страстью, тогда бы женился на той. Ну нет, страсти или извлечиваются, или если неизлечимы кончаются не свадьбой. Нет, для меня мирный пристани. И лесон из кука. И чем ты сегодня не являлся перед кузиной? Она тебя чатским назвала. А ты был и донжуан, и донки ход вместе. Вот умудрился. Я не удивлюсь, если ты наденешь рясу и начнешь вдруг проповедовать. И я не удивлюсь, сказал райский, хоть ряса и не надену, а проповедовать могу. И искренна, всюду где замечу ложь, злость, словом отсутствие красоты, нужды нет, что сам бываю безобразен. Натура моя отзывается на все, только разбуди нервы. И пойдет играть. Знаешь что, Аянов, у меня давно засела серьезная мысль писать роман. И я хочу теперь посвятить все свое время на это. Аянов засмеялся. Повторил он. Ты говоришь о романе как о серьезном деле. А вправду, пиши, тебе больше нечего делать, как писать романы. Ты не смейся и не шути. В роман все уходит. Это не то, что драма или комедия. Это, как океан, берегов нет или не видать. Не тесно, все уместится там. И знаешь, кто навел меня на мысль о романе? Наша общая знакомая. Помнишь Петровну? Актрису? Да, это очень смешно. Она милая женщина и хитра и себе на уме в своих делах как все женщины, когда они как рыбы не лезут из воды на берег, а остаются в воде, то есть в своей сфере. Ну и что же она? Ну она рассказала вот что про себя. Подходил ее бенефис, а пьесы не было. Драматургов у нас немного. Что у кого было тебе обещали другим, а переводную ей давать не хотелось. Она и вздумала сочинить сама. Не боги горшки обжигают. Пришло вид на ей в голову, сказала Янов, именно. И с какой милой наивностью поверяла она мне свои соображения. Например, говорит в горе от ума. Все лица, самые обыкновенные люди, говорят о самых простых предметах и случаи взят простой, влюбился чатский, за него не выдали, полюбили другого, он узнал, растердился и уехал. Отец растердился на обоих, она намолчальна, и все. И у малейера говорит скупой, скуп, тортюф, под лицемер. Можно даже говорить, придумать похитрее, по интереснее интригу, словом комедия, ей казалось также мало серьезным делом, как тебе кажется роман. За трагедию она не бралась. Тут она скромно, созналась в своей несостоятельности, а за комедию взялась и в неделю написала лицом 10. Я просил показать ни за что. Что же, кончили, спросил я. Как не билось, не доходит, до конца говорит. Лица все разговаривают и не могут перестать, так и бросила. Бедняжка. Жаль, что ей понадобилась комедия, в которой нужны и начало, и конец, и завязка, и развязка. А если бы она писала роман, то, может быть, и не бросила бы. И лицу у ней не все разговаривали бы до сих пор. Я буду писать романа Янов. В романе укладывается вся жизнь и целиком, и по частям. Своя или чужая, спросила Янов. Ты это, пожалуй, всех нас вставишь. Не беспокойся. Я не знаю, что под кистью в другом искусстве не годится. Все зависит от красок и немногих соображений ума, яркости воображения и своеобразие во взгляде. Немного юмора, да чувства и искренности, да воздержанности, да поэзии. Он замолчал и шел задумчиво. Хэкскузе джипю, повторил Янов. Пиши, что взбрело на ум, что-нибудь да выйдет. Сказал он. Нужно еще одно, я не упомянул. Это талант. Конечно, безграмотный не напишет. Ты грамотный. Что ж ты не пишешь? Зачем? У меня есть что писать. Я дело пишу. Опять ты хвастаешься делом. Я думаю, если ты перестанешь писать. Вот тогда и будет дело. А роман твой даст мне оклад в 5000 до квартиру с окоплением, до чейн, да и ты не стыдишься говорить это. Когда мы очеловечимся, я стал очеловечиваться с тех пор, как начал получать по 2000. И теперь вот понимаю, что вопросы о гуманности неразрывны с экономическими. Знаю, знаю. Но зачем ты так храбришься этим циническим эгоизмом? А Янов собрался было запальчево отвечать. Но в эту минуту наезжала карета, кучер закричал, и спор не пошел дальше. Так же выбейсь прощай, сказал Янов, как прощай. А портрет Софи на днях начну. Я забросил академию и не видался ни с кем. Завтра пойду к Кириллову. Ты его знаешь? Не помню, кажется, видел. Несчастный такой. Да, но глубокий. Истинный художник. Каких нет теперь. Последний магикан. Напишу только портрет Софи и покажу ему. А там попробую силы на романе. Я записывал и прежде кое-что у меня есть отрывки, а теперь примусь серьезно. Это новое для меня род творчество. Не удастся ли там? Послушай, райский, сколько я тут понимаю? Надо тебе бросить прежде не живопись, а Софью и не делать романов, если хочешь писать их. Лучше пиши по утрам роман, а вечером играй в карты по маленькой, в коммерческую. Это не раздражает. А это то и нужно для романа. То есть раздражение. Да, тронь я карты. Так я стащу из тебя пальто и проиграю. Есть своя безна и там. Слава Богу, я никогда не заглядывался в нее. А если загляну, так уж выйдет не роман, а трагедия. Впрочем, ты дело говоришь. Господам служить нельзя. Дай мне кончить как-нибудь эту историю Софии, написать ее портрет и тогда под влиянием впечатления ее красоты я я вот пусть эта звезда как ее. Ты не знаешь? И я не знаю. Ну да все равно. Пусть она будет свидетельницей, что я наконец слажу с чем-нибудь или с живописью или с романом. Роман, да, ты опять свою жизнь с чужою занести это массу наблюдений, мыслей, опытов, портретов, картей, ощущений, чувств и мэра-буар. Они молча шли. Аянов насвистовал, а райский шел слоня голову, думая то о Софье, то о Романе. На перекрестке, где представил и расходиться, райский вдруг спросил «когда же опять туда? куда туда? Аксофье? Ты опять? А я думал, ты уже работаешь над романом и не мешал тебе. Я тебе сказал, жизнь, роман и роман, жизнь. Чья жизнь? Всякая, даже твоя. В среду тетки звали играть долго, но нечего делать. До среды. Конец пятой главы.