 Юлий Айхенвальд. Силуэты русских писателей. Выпуск первый. Секция шестая. Пушкин. Продолжение. Эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Совесть восстановляет для поэта нарушенную цельность мирового добра. Всякое преступление и несчастье. Всякое зло разрывает жизненную ткань. Образует какую-то темную пропасть. Какое-то зловещие зияние, которого не может переносить дивная гармоничность Пушкина. Ему необходимо аккордом примирения. Песенью Орфея снова слить разъединенные элементы мира, замкнуть кольцо жизни, дать ответ на нравственное недоумение. Отсюда известная черта его элегий, которые не тонут в беспросветной таске, а завершаются любовью и надеждой. Отсюда его глубокие упования, его религия добра. Отсюда его мужество перед страданием, которое не пугает его, потому что он и жить для того хочет, чтобы мыслить и страдать. Мысль и улыбка любви, хотя бы и прощальная, примиряют его с печалью заката и унынеем пути. На злоде иствительности он верит в добро. Как Петр Великий мирится с побежденным врагом, так светлое сердце Пушкина мирится с жизнью. Ему дороги все мотивы искупления. Ему нужно оправдать человечество. И вот Наполеон искупил для него свои стяжания и зло воинственных чудес, тоскою душного изгнания, под сенью чуждаю небес. И к дочери грозного и преступного Карагеоргия обращает он слова утешения и привета. Но ты прекрасная, ты бурный век отца, смиренной жизнью преднебом искупила. Ему отрадна, что дочь станционного смотрителя, которая так виновата была перед стариком отцом, издалека приехала на бедное кладбище, где он уснул и легла у его могилы и горько плакала в тоске и покаянии. Маша Троекурова отучила от мести Дубровского. Пугачев имеет в себе черты великодушия и благородства. Всюду сомкнется жизненное зияние, где только засияет луч добра. И даже смерть теряет свой мрачный облик. Там, где небо с водой сияют в блеске голубом, исчезла в урне гробовой красолюбимой женщины, но не исчезнет обещанный поцелуй свидания. От этих утешений не слабеет сердечная боль, и чаша горя испевает со вся додна. Пушкин не отрекается от скорби. Он раскрывает для нее свою глубокую, свою требовательную, а нелегко удовлетворимую душу. Он мучительно воспримет и перестарает свое и чужое горе. Но потом оно разрешится у него в хрустальную печаль и не разобьет его целомудренного мировоззрения. Много скорби и горечи, много тоски и негодования прошло через его душу. Но в ней, благородной, очистились они, как и все другие испытанные им волнения, от смущающей примеси минуты и переработались в радужный крестал типичных человеческих чувств. И возвышается среди них чувство живой и непосредственной уверенности в том, что при всей силе мирового несчастья все-таки первее и выше в мире добро. Для Пушкина никогда не отуманивается общий строй и смысл жизни, и он видит в ней какое-то непоколебимое благо. Это тем поразительнее, что я отозвался он на все людское страдание, и, кроме того, сам в своей личной жизни испытал не только много обычных человеческих скорбий, но мучительно пережил еще и специфическое горе от ума, тяжелую обиду гения. Великий среди малых, естественный среди притворных, он должен был отстаивать свою гениальность, бороться за каждый полет своего духа. Свинцовые гири чужой глупости и злобы ложились на его крылья, золотые плоды вдохновения, творческие мысли и слова, которые надо было бы принимать из его уст благоговейна и молитвенно, как Евангелие красоты. Он вынужден был отдавать на суд чиновников и жандарма, суд неблагожелательный, мелкий, условный, и равнодушные руки светотатственно касались его драгоценных строк и скажали и заглушали его великие стихи. И вот, испытав жестокую иронию судьбы, трагедию одиночества, он все же остается благовалящим и жизнерадостным, присущая ему чувство благодарности, он распространяет на всю жизнь вообще. Настал для него полдень, уходит от него легкая юность, но он дружелюбно прощается с нею и благодарит ее за наслаждение, за грусть, за милые мученья, за шум, за бурь, за перы, за все, за все ее дары. Он вполне насладился ею, и с ясною душой упускается в новый путь. Это ясность и потом не возмутится. Он знает, что благо и зло перемешаны, и прав для него судьбы закон, и поэтому он не сетует ни на что, он только благословляет, он только принимает. Ему дороги настоящие дары жизни, а что было, то не будет вновь. Все благо, бдения и сна приходит час определенный, благословен и день забот, благословен и тьмы приход. Ему цветы осеннее, милей роскошных первенцев полей, разлуки час от родней самого свидания, и он любит унылую пору осени, очей, очарование. Тогда нет уже роз, но так как в мире все прекрасно, все благо, и надо благодарно пить каждое мгновение, то он не станет жалеть о них, увядших с легкой весной. Мне, мил, и виноград на лозах, в кистях созревший под горой. Краса моей долины злачной, от рада осени золотой, продолговатый и прозрачный, как перстые девы молодой. Пойдет ли он стрелой пронзенный, и ль мимо пролетит она. Он идет навстречу обеим возможностям, и смерти, и жизни. Перед певцом в омголе сокрылся мир земной, но зато мгновенно проснулся его гений. На все минувшее возрел, и в хоре светлых приведений он песни дивные запел. Наши внуки в добрый час из мира вытеснят и нас, но от этого не перестанут зреть поколенья на жизненных браздах. Никогда уже родные сосны не будут встречать поэта шумом своих вершин, и не он увидит их могучий поздний возраст, но зато его внук, веселых и приятных мыслей полн, пройдет мимо них во мраке ночи и вспомнит о нем. Мы выпустили птичку на волю, зачем же раптать на Бога, когда мы можем даровать свободу хотя бы одному творению? Наставником, хранившим юность нашу, всем мы честью и мертвым и живым, кустам подяв признательную чашу, не помня зла, за благо воздадим. Так Пушкин не помнит зла, так воздаёт он за благо, но только в страдающую и бурную душу грозного, не только возлобленную душу Мецкевича, но и в каждое человеческое существо призывает он мир и успокоение. До какой степени Пушкин в своей просветлённой благосклонности, в своём сочувствии к миру, принимает жизнь, это показывает, между прочим, одно из его глубочайших творений — Моцарт и Сольери. Оно замечательно теми перспективами, какие раскрывает в светлую глубину его мира созерцания. Остановимся несколько на этой пьесе, как на иллюстрации его положительного отношения к жизни, его взгляда на то, справедливо ли жизнь сама по себе, независимо от неправды и зла, которые вносят в неё люди. Мы знаем, что Пушкину была органический чужда всякая зависть, да и кому бы он мог завидовать, разве есть у Солнца соперники? Он щедро тратил свои лучи, не сыпал своих даров расчётливой рукою и не сжимал завистливой длани. В течение своей недолгой жизни он гораздо больше давал людям, чем брал от них. Завистливая душа скупа. Пушкин был нравственно расточителен, завистливая душа одинока и угрюма. Пушкин был общителен и радостен, как и юный Бог. На такой почве не могут расти чёрные цветы зависти. Свой необычайный поэтический талант Пушкин склонен был даже умолять перед бледными огоньками чужой от его же света зажёкшейся поэзии. Неизменный товарищ по духу, он просто и дружелюбно ставил рядом с собой, например, Дельвега, и даже не рядом с собой, а выше себя. И Кюхельбекера тоже называл он «мой брат родной, по музе, по судьбам». И Козлову тоже говорил он «О, милый брат, какие звуки!» Пушкин по натуре своей был именно брат. Но самый далёкий от завистии, он глубоко понял её драму. Ничего похожего на Сольери не было в личности поэта. И, тем не менее, он создал образ Сольери. И что всего замечательнее, благородный Пушкин своим художественным прикосновением как бы облагородил и самую зависть. Она получила у него особый смысл и поднялась на степень борьбы за попранную мировую справедливость. Завистник от частного случая своих недоумений и страданий пришёл к вопросу об оправдании божества и заявил, что правды нет, не только на землену и выше. Этот вызов, брошенный Богу, принял Пушкин. Всё, что зависть может сказать в своё оправдание, все её жалобы и все её софизмы, всё это вложено в уста Сольери. Отравляя Моцарта, он видит в себе человека, исполняющего высокую миссию, исправляющего роковую ошибку мероздания. В лице Сольери и Моцарта встретились усилие и лень, напряжение и лёгкость, труженик и гуляка праздной. Если бы на небе царила правда, то, как думает Завистник, в этом столкновении заслуги и благодати должна была бы одолеть первая. Сольери рано отверг праздные забавы, упрямо и надменно отрёгся от пастылых наук чужных музыки, и предался ей одной. Он победил ранние невзгоды и первые трудные и скучные шаги. Он поставил ремесло под ножием искусству, разъял музыку, как труп, поверил алгеброй гармонию, и лишь тогда он стал творить, но в тишине, но в тайне, не смея помышлять о славе. И часто он жёг свой труд и холодно смотрел, как мысли и звуки им рождённые, пылая с лёгким дымом исчезали. Наконец слава улыбнулась ему, и в сердцах людей он нашёл созвучие своим созданиям. Он счастлив был, он наслаждался мирно своим трудом, успехом, славой, так же трудами и успехами друзей. Кто скажет, чтоб с альерей гордый был, когда-нибудь завистником призренным, змеёй людьми растоптанную, в живе песок и пыль, грзущую бессильно? Никто, а ныне сам скажу, я ныне мучительно завидую. О небо, где ж правота, когда священный дар, когда бессмертный гений, не в награду любви горящей, самоотвержение, трудов, усердие, молений послан, а озаряет голову безумца, гуляки празднова. За ничто дано многое, за многое не дано ничего. С Альерей не может перенести этой несправедливости, и вот он завидует тому, кто ею осчастливлен. Он ненавидит Моцарта. В то же время, как музыкант, он восторженно слушает его небесную игру, и всегда-всегда стоит перед ним его безмерно счастливый соперник. Трагическим стоном звучат эти знаменательные слова. Ах, Моцарт, Моцарт, когда же мне не до тебя? Когда Моцарт играет, Альерей плачет от восторга. Моцарт, для Сальерей бог. И все-таки Сальерей обрекает себя на то, чтобы никогда больше не слыхать Моцарта. Это для него, музыканта из натака, великое жертва, и все-таки он приносит ее, чтобы облегчить свое истерзанное сердце. В борьбе между завистью и эстетическим восхищением победила первая, и Моцарт заснет надолго. Недаром приходил к нему загадочный человек, одетый в черном. Сальерей пробует убедить себя, что он прав. Что по Ользы, если Моцарт будет жив и новой высоты еще достигнет, подымет ли он тем искусства? Нет. Оно пойдет опять, как он исчезнет. Наследника нам не оставит он, что пользы в нем. Как некий херувим он несколько занес нам песен райских, чтоб возмутив без крылое желание в нас чадах праха после улететь. Так улетай же, чем скорей, тем лучше. И Моцарт, бог недостойный сам себя, вдохновенный шалун, гений божьей милостью, доверчивый Моцарт, за беседой с Сальери выпил из товарищеской чаши отравленное вино и умер. Какие звуки потерял анимевший мир, как осиротело гармония. Но улетая он в душе Сальери оставил мучительное сомнение, совместимы ли гений и злодейство? Убив Моцарта Сальери понял, что он убийца, не гений. Убив Моцарта, Сальери убил и самого себя. Теперь он один, и на свете нет уже больше великого соперника, для которого талант был игрушкой, и который, играя, был похож на играющие дитя. Теперь из двух сыновей гармонии остался один. Каин убил Авиля. Но победитель неспокоен. Он сразу увидел всю свою темноту и все свое ничтожество. И он должен был понять, что его тяжба с небом, его ропот, намнимую несправедливость не имели смысла, ибо и рациональная сила таланта несоизмерима с обдуманной силой прилежания и труда. В сфере искусства ничто великое не было создано одной работой. Зерно великого дается легко. Гениальная в своей концепции не требует усилий. Труженик, неблагословенный дарованием, проходит в мире серой и медлительной тенью. Блестящий молнией проносится безпечной и безмятежной гений. Если в этом и есть обида, то лишь для мелкого сердца. Дух же благородный заслушается чужой музыки, заглядится на чужие краски и линии, и потонут в наслаждении неотравляемом ничем. Робкие отголоски призренной зависти. Независть может восстановить мировую правду и решить спор между гением и работником. Зависть расчетлива. Мир глубок и не измерим. Как им тягаться? И как разгадать нечеловеческую тайну вечной справедливости? Наши светочи, труды наших рук. Но они покорно гаснут, когда нетрудящаяся аврора, показывается в своей колеснице. Красота и гений всегда правы. Добудут они благословенные в своей беспечности, в своем стихийном преимуществе. Добудут они благословенные от нас. Тружеников. Так должен был бы сказать в Сольерии, если бы он мог подняться на Пушкинскую высоту и с нее посмотреть на мир, и с миром примириться, согласиться, как это сделал Пушкин, в котором и человек, и природа, и общая связь, явлений всё питает неизменный и глубокий оптимизм. Это неодолимое чувство добра, идущее за грань каждой тягостной минуты дышит на всех страницах Пушкина, и его произведение — художественное оправдание Творца. Какая-то поэтическая теодицейя, могучая вдохновением своего непосредственного порыва и всем обаянием бессмертного Пушкинского слова. И в этой теодицее сам Пушкин со своими стихами является лучшим и убедительнейшим доказательством. Его поэзия кажется нам отзывом человека на создание Бога. Вот сотворен мир, и Творец спросил о нём человечество, и Пушкин ответил на космический вопрос, надела Божьих рук, ответил признанием и восторженной хвалой, воспел хвалебный гимн от сумеров. Он понял, он принял, он оценил. Конец шестой секции. Юлий Айхенвайд, силуэты русских писателей, выпуск первый, секция седьмая. Пушкин, окончание. Это запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Пушкин воплотил в своем поэтическом слове мировую гармонию, и хотя в нём страстном поэте было так много непосредственной жизни и любопытства к ней, что жизни он мог бы отдаться беззаветно, он всё-таки захотел ещё оправдать её и оправдать своё собственное дыхание, он это осуществил. В его признательном отношении к бытию совсем не кроются однако ни резигнация, ни отказ от жизненной борьбы, ни смиренная покорность, чьей бы то ни было слепой воле. Наоборот, мировая воля для него не слепа, он чует её разумный смысл, великую силу её любви, поэтому его царяется ясный покой в его солнечной душе. Она не метётся, но это не значит, чтобы ей чужды были глубокие человеческие тревоги, она их уже пережила, их преодолела и теперь смотрит на землю, как Мецкевич на жизнь с высоты, неравновесие и самодовольство поверхностной натуры, не эгоизм и бледность впечатлений, это Пушкинская ясность, она плод великих волнений и душевных бурь. Ныне спокойный и светлый он в своей внутренней истории знал и оргеазм, обьянение духа, тайную прелесть находил и в самом ужасе, испытал все противоречие природы и отозвался на беззаконные кометы в кругу расчисленных светил. Всегда совершается пир во время чумы, всегда одновременно кто-нибудь пирует и кто-нибудь умирает. Это чёрная телега имеет право всюду разъезжать. И вот на одном из таких празднеств о каймалённых чёрной смертью Пушкин над нею смеётся, дерзновенно славит царствие чумы и раскрывает экстатические глубины обезумевшего сердца. Есть упоение в бою и бездным рачной на краю и в разъярённом океане, средь грозных волн и бурной тьмы и в оровийском урагане и в дуновении чумы. Все, все, что гибелью грозит, для сердца смертного таит неизъяснимы наслаждения. Бессмертья может быть залог и счастлив тот, кто средь волненья их обретать и ведать мог. Наслаждение в гибели, благодатный ядвина, дыхание девы розы, быть может полной чумы, и здесь же рядом, на краю этой беззаконной бездны, бездны мрачной на краю, тихая как свирель, простая, как Василек, протяжная и унылая песнь Мэри. Демонизм утончённого вальсингама и здесь же вся сплетённая из элементарных, непосредственных ощущений, грустная жалоба и мольба девичьего сердца, обвеенная деревенской тишиной и наивностью. И какие звуки? Было время, процветало в мире наша сторона, в воскресенье бывала церковь Божия полна. Наших деток в шумной школе раздавались голоса и сверкали в светлом поле серп и быстрая коса. Ныне церковь опустела, школа глуха заперта, Нива праздно перезрела, Роща тёмная пуста, И селенье, как жилище погорелое, стоит, Тихо всё, одно кладбище не пустеет, Не молчит, поминутно мёртвых носят, И стенание живых боязливо Бога просят упокоить души их, Поминутно место надо, и могилы между собой, Как испуганная стада жмутся тесной чередой. Если раннее могила суждена моей весне, Ты, кого я так любила, чья любовь отрада мне, Я молю, не приближайся к телу джени ты своей, Уст умерших не касайся, следуй издали за ней, И потом оставь селенье, уходи куда-нибудь, Где б ты мог души мученье усладить и отдохнуть. И когда зараза минет, посети мой бедный прах, А Эдмонда не покинет джени даже в небесах, Ты, кого я так любила, уходи куда-нибудь. Слова как будто взятые из самой бледной обыденности, Но по-другой Пушкина в художественном контексте Сразу затеплившееся нежной поэзией И наименьшая искусственность дала высокое создание искусства. И вообще, если по своему содержанию и смыслу Поэзия Пушкина является, как мы уже сказали, Оправданием Творца, Оправданием Добра, то это ее значение кроется уже и в самой форме, В самих звуках его стихотворений. Не только определенные сюжеты и общий строй его песен, но и сами они, просто, как песни, даже отдельные тоны их ласкающие сердце уже Примеряют с природой и жизнью. Ибо никогда еще человеческое слово не устраивало себе Такого пира, такого светлого праздника. Никогда не достигало оно такого ликования и торжества, Как в этом благословенном творчестве, Которое претворило в звуке всю благость и всю красоту мироздания. Как воздать Пушкину за то благозвучие, Которым наполнил он души, За тот восторг, который рождают его стихи? Чем отплатить ему за художественное блаженство, Которым дарит нас почти каждое слово, Каждый эпитет его произведений. Признание мира. Хвала Богу. Выражаются у Пушкина Именно уже в самых эпитетах его, Изумительнее, которых нельзя себе ничего представить. Они неизысканы, и он их не придумывает. Они просты, как природа, как вся его поэзия. Он их как будто незаметно и беспечно раняет, и между тем, уже в них одних, в глубине этих определений, этих прилагательных, раскрываются законченное миросозерцание и последняя характеристика Вселенной. И каждому существу и каждому предмету отводят они как раз его сокровенное значение, его неизменное место в общем строе бытия. Они слово и вещь соединили вечной и необходимой связью, отождествили их. Все случайное здесь улетучилось, и каждый эпитет бездна. Каждый эпитет живая, звучащая философия. Он идет прямо в глубину, он объясняет, и в точности его есть нечто божественное. Ибо назвать предмет это значит его понять, указать его с родство с другими, и это значит также вдохнуть в него самую жизнь, живую душу. Только названное существует. Надо дать имя миру, и лишь тогда мир будет жить. Припомните великие слова Библии. Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей. И вот человек дал имена. Всем птицам небесным и всем зверем полевым. После Пушкина мир во всяком случае назван. И эти названия, эти живущие слова всегда русские, чисто русские, почерпнутые из свежих народных родников принимают каждый раз особую окраску, даже той чужой страны и чужого склада, которых им приходится касаться. Мы уже видели это в подражании Корану, но это есть везде и в Дантовских Терцинах, и в мотивах из Библии, и в песнях Славян. Возьмите, например, отрывок из упомянутого раньше послания к Юсупову. Так вихрь дел забыв для Нег и Лени праздной. В тиши порфирных бань и мраморных палат Вельможи римские встречали свой закат. И к ним издалека то воин, то сенатор, то консул молодой, то сумрачный диктатор являлись день другой раскошно отдохнуть, вздохнуть о пристани и вновь пуститься в путь. Что же, разве сквозить из звуки, не заглушая, не искажая их, не слышится и речь латинская? Разве в этих семи строках не показано вся даль античной культуры и психологии величественной, как римские Вельможи? В медленно несподающих складках этих дорогих стихов не чуется ли нам торжественный шелест древних тог? И однако здесь дано не только местное, ушедшее, исторически ограниченное. Кому из утомленных путников жизненной дороги будет чужда это, естественно, человеческое вздохнуть о пристани? Или какая общепсихологическая глубина в том, что слово диктатор, придан эпитет, сумрачный? Диктатор является к праздному Вельможи день другой раскошно отдохнуть, расправить морщины на своем сумрачном челе, потому что уже невыносимо стало для него это время власти и ответственности, какое возложили на его обыкновенные человеческие плечи. Ему ли не быть сумрачным, когда он один, точно Бог, должен диктовать народу свою волю и встречать не совет и помощь, а только послушание? Когда он, как атлас, держит на себе целый мир миродержавного рима и жизнь и смерть миллионов людей? Или вспомните стихи, которые так сильны, что их можно трепетать, как живого существа и точно выковал их молод гефеста? Когда владыка асирийский народы казни указнил и аллоферн весь край азийский его деснице покорил. Высок с мирением терпеливым и крепок верой в Бога сил перед сатрапом горделивым Израиль вы не склонил. Во все пределы иудеи проникнул трепет и ереи одели в третящем алтарь. Голову покрыв золой и прахом народ завыл объятой страхом и внял ему Всевышний Царь. Пришел сатрап к ущельям горным и зрит. Их тесные врата замком замкнуты непокорным. Грозой грозится высота. И над тесниной торжествуя, как муж на страже в тишине, Стоит белеясь, Ветилуя, в недостижимой вышине. Замок непокорный. Им замкнуты тесные врата, Грозится высота. Все это сильное, еще усиленное о литерациями, в то же время не достигнуто какими-нибудь внешними приемами и не рассчитано на эффект. Царь и властелин слова Пушкин не является, однако, виртуозом его. Он не играет в звуки. Его высокая фонетика только соответствует подъему его вдохновенного чувства. Сильное, страшное, боевое, как Полтавский бой. Или Стамбул Геур и нынче славят. Присущи его поэзии, так же органические, как и мотивы совершенно иные, Тихие и Ласковые, как разговор Татьяны с няней, Или для берегов отчизны дальней, Или вновь я посетил тот уголок земли, Или есть место влево от селения, где жил петомец вдохновения, Две сосны корними срослись, Под ними стройки извелись, ручья соседственной долины, Там пахарь любит отдыхать, И женицы в волны погружать приходят, Звонки и кувшины. Там, у ручья, в тени густой Поставлен памятник простой. Под ним, как начинает капать Весенний дождь на злак полей, Постух, плетя свой пестрый лапать, Поет про волшьских рыбарей, И горожанка молодая в деревне лето провождая, Когда стремглав верхом она несется по полям одна, Коня пред ним остановляет. Ременный повод натянув И флор от шляпы отвернов, Глазами беглыми читает простую надпись, И слеза туманит нежные глаза. Мы подчеркнули живые детали, Чудно восполняющие элегическую картину. Возникает какое-то чувство благодарности к Пушкину за то, что он все это замечает, Видит все эти наши человеческие движения. Когда он пренекает к земле, Когда передает русскую сказку, Он находит слова и рифмы, пленительные в своей наивности, И самая обычность созвучий, Производит в них удивительное впечатление первобытности и простоты. Разве не есть что-то милодетское в таких стихах, в таких сочетаниях? Отвечает ветер буйный, Там за речкой тихоструйный, Есть высокая гора, В ней глубокая нора. Или ветер, ветер, ты могуч, Ты гоняешь, стоит уч, Ты волнуешь синий море, Всюду веешь на просторе, Не боишься никого, кроме Бога одного. Но безнадежно всякая попытка доказать Пушкина. Надо просто его читать, Раскрыть на любой странице его книгу, Отдаться ему слухом и духом, И тогда каждый сам почувствует, Что даже не в одном содержании величие нашего великого, А в самом течении в звучащей радости его стихов. Укажем еще только на их высокую простоту. Самое естество смотрится в его отворение как в зеркало. Ничего вычурного. Красота без украшений. Классический стиль природы и строгое чистота линий. Вспомните и прозу его, Этот венец словесной прозрачности. Само действительности, если бы захотела рассказать о себе, Заговорила бы умной прозой Пушкина. Обыкновенно в рассказах других писателей Событие отягощается словами, Обыкновенно между фактом и повестью о нем Есть какой-то промежуток, В течение которого событие искажается. У Пушкина этого нет. И тело не туманится рассказом, Остается чисто, неприкосновенно, И каждый раз взято именно столько слов, сколько нужно. Смело и уверенно вьется нить событий, И если даже они могут произвести на вас впечатление потрясающее, От вас не требует автор, чтобы вы остановились на них подольше. Вот в капитанской дочке так быстро, Слишком быстро для нашей медлительной привычки, Но в соответствии с природой Разыгрываются необычные дела. И по знаку Пугачева, Сидящего на крыльце, Одного за другим вешают живых людей. И Пушкин рассказывает об этом без нервности, Без всякого расчета на человеческие нервы, Рассказывает в том же тоне и таким же складом, Как и о других перепетиях своей истории. И действительность сказала бы ему, Что так и надо, что он прав. В самом деле, Может быть мы напрасно волнуемся И все эти казни, убийства, кровавый бунт, Или сцена, когда Миронов в Навалу благословляет свою дочь. Не представляют с собой Ничего особенного, Являются событиями среди событий, Небольше, не меньше других. Все это патетично, только для нас, А не само по себе. Не будем же волноваться, Будем как природа, Которая не знает нашего Пафоса. Но вместе с тем Пушкин как-то наивно, Мило интересуется всяким Выдающимся происшествием или похождениям. Так владел он этой великой тайной простоты, Так показал он, что истинная поэзия стелится по земле. В перл художества Возводил он все естественное и простое, И тогда в обыденной сфере являлась красота, И деревенская барышня принимала дивный облик Татьяны. И поэтому несравненная осезательность его произведений Открывает к ним доступ для всех. А эти звуки — это благодатная необходимость и незаменимость его сладких слов — приводят к тому, что из Пушкина можно сделать религию, Хочется молиться Пушкину. Если бы в мире не было других книг, кроме его, То и этого было бы достаточно, Потому что и в них отразился мир и дышит его душа. Во всяком случае в России Хомо Юниус Либри может быть лишь тому, кто читает Пушкина. Божественная эха божественного голоса Он в том же стихотворении ревет ли зверь в лесу глухом? Выразил нежную, беспредельно сочувственную мысль, Что эха — сиротливо, Что оно все отдаёт, но все откликается, Но само нигде не находит отзыва. Нет ничего более одинокого, чем эха. И Пушкин в своей личной жизни испытал это в полной мере. Но теперь Пушкин идеальный, Пушкин бессмертный, в заветной лире переживший свой прах. Теперь он не одинок. Эха мира, на всё ответившее, Он ныне сам слышит ответ и восхищенного мира, И пока будет звучать на земле русское слово, До тех пор не отзвучит его поэзия. Этому по рукой и то, что все человечности Её художественного содержания соответствует Её лиризм. Он не носит печати узкой субъективности и служит как бы вселенским языком, который понятно и пленительно звучит для всех времён и поколений. Мы все вместе с Пушкиным бродим вдоль улиц шумных и стараемся угадать грядущей смерти Годовщину. Мы все провожаем кого-нибудь в час незабвенной, в час печальный. И каждому из нас наносит холодный свет неотразимой обиды. На братской перекличке и нам не отозвалось много голосов, и наши дни тянулись без божества, без вдохновения, без слёз, без жизни, без любви. И мы, как друга-ропот заунывный, слушали призывный шум свободной стихии. И оттого Пушкин, самое драгоценное, что есть у России, самое родное и близкое для каждого из нас, и оттого, как наметил один исследователь русской литературы, мы почти не можем говорить о нём спокойно, объективно, без восторга. Мы вспоминаем эту дорогую кудрявую голову. Мы повторяем его стихи, которые Иван Сергей Чаксаков назвал благодиянием, и облагодительствованные его стихами, и столкованием божества. Бодрея продолжаем свою жизненную дорогу. Мы знаем, что есть неистекаемый животворный источник, где обновляется наше воодушевление и сила жизни, где мы почерпаем все новые и новые возможности мыслить и чувствовать, где мы приобщаемся к красоте. Ибо в его поэтической школе, в кругу его образов, в венце его стихов, мир восстает перед нами в своём очаровании и в своём вечном смысле. И вот его стихи ли печат у ста детей, и его же стихи, не покидаемые в стенах школы на обязательных страницах Христоматий, текут во след за нами в течение всей нашей жизни, и ручьи любви навсегда вливаются в наши взрослые души. И так проходит года, десятилетия, прошло столетие со дня его рождения, а сам он не проходит. Великий и желанный спутник, он идёт с нами от нашего детства и до нашей старости, он всегда около нас, он всегда откликается на зов нашего сердца, жаждущего прекрасных звуков. Какое счастье! Конец седьмой секции. Юлий Айхенвальд, село этой русских писателей, выпуск первый. Секция восьмая. Гоголь. Часть первая. Эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Может быть, никто больше Гоголя не был объят великой тревогой писателя, мучительным сознанием ответственности, какую несёт художник за то, что он послал в мир, за те впечатления и чувства, которые будет рождать среди людей воплощения его прихотливой мечты. И в самом деле загадочный портрет, о котором рассказал нам Гоголь, до сих пор не уничтожен, и страшные глаза его не смежаются. Бессмертный ростовщик в своём ли романтическом облике или неизведённой дочичкова продолжает странствовать по свету везде, разбрасывая свои зловещие семена, и не находит в себе покоя смятенная совесть его духовного создателя, ибо талант обязывает. На будничных одеждах незаметны пятна, между тем как праздничные ризы небесного избранника не должны быть запятны нынечем. И вот Гоголя томит неусыпная мысль, что Бог требует его к ответу и каре, зато осмеянное и обиженное человечество, которое Он в своих книгах воззвал к жизни, что и сами обиженные преследуют его за грех на смешки и осуждения. И в жажде искупления кажется ему, что свой грех, свой смех, Он не только должен замолить у святых мест, но и что надо вырвать и выжечь все эти обличительные, несмиренные страницы для того, чтобы они исчезли из памяти современников и потомства, и взамен их создать нечто положительное и назидательное, облечь плотью и кровью человечность прекрасную, и нарисовать ее так же ярко и выпукло, как выходили у него явления дурные. Но именно это и не давалось Гоголю. Душевные порывы, трудная работа морального самоуглубления и самоочищения влекли его к идеалу ввысь, тогда как стихийная сила дарования, почти всецело, обращенное на то, что в жизни есть пошлого и мелкого, пригваждало его к человеческим низинам. Его художественное зрение невольно замечало все изъяны, все живые прорехи на человечестве, и лукавый дух смеха, которого он однажды вызвал, не поддавался его обратным заклинаниям, не уходил, фатально заслоняя собою наглядные картины утешающей людской красоты. Кисть, утомленная неблагообразием, стремилась написать правильное и одухотворенное лицо. Но, как у художника Чарткова, она была развращена золотом. Так у Гоголя ее загубила пристрастие к смешному, и она бестильно выпадала из его рук. На полотне являлись фигуры неестественные, без кровинки жизни, какие-то бледные отвлеченности, и сам художник, свой лучший судья, приходил в отчаяние перед этой вереницей бездушных призраков, перед некрасивыми фантомами Уленик и Муразовых. Он не мог, не умел воплотить своих упаваний в реальные образы. Он мечтал о втором, о третьем томе мертвых душ, где нас должна была восхитить галерея иных лиц, иных типов, где иным ключом, грозное в юго вдохновение подымется, из облеченной в святой ужас и в блестанье главы, и почуют в смущенном трепете величавый гром других речей. Но пышные обещания оказались неисполненными. Для положительного и простого не достала Гоголю внутренней силы. И мы имеем во всей завершенности только один, первый том печальной эпопеи, где растилается перед нами поле усеянное мертвыми костями, где нас удручают невоскрешенные автором, под его руками и неспособные к воскресенью безнадежно мертвые души. И те, которые покупал чичиков, и те, у которых он покупал. Художественная бессилия в области серьезного Гоголь переживал как драму. Оно было для него религиозным страданием. Но оно же было для него и эстетической обидой, потому что в созидании положительного он имел не только нравственную потребность. Дело в том, что и как писателя, его ужаснули, его собственные детища. Они обступили его плотной стеной, одно безобразнее другого, а не протягивали к нему свои лица и руки. Неудивительно, что ему стало душно и тошно среди этих людских чудовищ, среди коллег и ходячих нелепостей. Как чудища в татьянином сне, эти странные чада, его фантазии скалили на него зубы, и он с тоской увидел кругом себя очи всех. Капыта, хоботы кривые, хвосты, хохлатые, клыки, усы, кровавые языки, рога и пальцы костяные. Гоголь беспечно смеялся и высмеивал, сочетал в одно карикатурное, целое диковинное, вычурные, зломанные линии. Творил один живой курьез за другим, и вдруг оглянулся, и как городничий увидал перед собой свяные рыла, оскаленные рожи, застывшие человеческие гримасы. Он содрогнулся и отпрянул, творец и властелин уродов. Он почувствовал себя испуганным в этом диком мире, который он сам же, как некий насмешливый бог, сотворил для собственной потехи. Он забавлялся смешным, играл с этим огнем, и какое-то серьезное начало, царящее над нами, отомстило ему тем, что смешное притворилось для него в страшное, веселое стало печальным. Он сперва не замечал, какое кошмарное зрелище готовят ему его несчастные глаза, в которые с неотразимой силой бросалось все, что есть на свете ничтожного и низкого. Они зорко высматривали не только людское неблагообразие, но даже и неприглядные, облупленные вещи, смешные поделки смешных человеческих рук. И сколько раз отравленное перро Гоголя одушевляло неодушевленные предметы для того, чтобы посмеяться над ними. Сколько раз оно комически живописало все эти умарительные одеяния, платья и чепчики губернских дам, эти вывески, брички адамовых времен, похожие на арбуз, медвежьи стулья Собакевича, кривые зеркала, шипящие часы коробочки, табакерку Петровича из шинели с лоскутком бумаги вместо проткнутого пальцем генеральского лица, салфетку и салонку в деревенском трактире, все трактиры и гостиницы, всю нашу обстановку, и все жилище вообще, и все города и деревни, и самую церковь Николы на недотычках. В конце концов Гоголь в общей категории смешного перестал различать людей и предметы, и все для него слилось в одну сплошную вечность, в беспорядочную кучу, с родни той, какая наполняла комнату Плюшкина, покрытая пылью, точно фуфайкой. Так как душа мертва, то из людей естественно и образуются вещи. Характерно, что скупец у Гоголя — это человек порабощенный вещью, как такое, уподобившийся ей и мертвый, как она. Скупой рыцарь копит золото, бережет действительные, неоспоримые драгоценности, создает себе из них пресвятище дрозожженных свечей, блестящий пир и отраду для глаз. Между тем, как Плюшкин — коллекционер ненужностей, раб вещей и ласкутив, слившийся с ними в одно неразлечимое, серое и пыльное целое. И для Гоголя есть даже люди, которые существуют на свете не как предмет, а как посторонние крапинки или пятнышки на предмете. И так, если вещам Гоголь даёт душу, чтобы насмеяться над ними, то у людей он с той же целью душу отнимает, и у него оказываются неопределённые люди-пятнышки, люди-крапинки. У него выступает подобие человека. Совершенная приказная чернильница. Или низенькая старушка. Совершенный кофейник в чепчике. Нечто теряющий свой человеческий образ и вид. Именно поэтому в силу контраста Гоголь и восхищался так одессеей, где Гомер, бессмертный старик человечества, собирает весь люд в одну семью. Молоденческий ясных героев, из которых каждый приобрёл какую-то стройность и даже красоту поступков так, что всё в нём сделалось величаво с ног до головы. Отречи до простого движения и даже до складки платья. Как непохож на эти античные складки халат Плюшкина. Как далеки от Гомеровской красоты современные люди, которые умели дойти до какого-то неряшества и неустройства, как внешнего, так и внутреннего, умели сделать салоскутными, мелкими, от головы до самого платья нашего. Они утратили даже индивидуальные черты, и в своей оцепенелости похожи друг на друга, как Бобчинский на Добчинского, как мертвец на мертвеца. В своём смехе, неумолимый, немилосердный, требовательный до мелочей, Гоголь сбрасывает душевные покровы со своих несчастных жертв, и в каждой из них выискивает какого-нибудь мелкого бесса. Ривниво подмечает всё гадкое, жадное, стыдное. Они имеются от него, хотят укрыться от его дьявольской дальнозоркости, найти себе какой-нибудь потаённый уголок, но всё напрасно. Гоголь повсюду найдёт, нащупает их лучами смеха, везде подслушает их и выведет на свет, но только не на Божий свет. И смешное он видит, не в одном лишь главном, не только в центре, но и в периферии. Он мельком, мимоходом, больно задевает его и забирает в свою коллекцию уродов, как это он сделал, например, с тем поручиком, изрезаний, который ничего общего с похождениями Чичиков не имел, а совершенно случайно попал на своё несчастье в поле Гоголевского зрения, когда в отдельной комнате гостиницы, казалось бы, наедине, беспрестанно примеривал любимые сапоги, и несколько раз подходил к постели с тем, чтобы их скинуть и лечь. Но никак не мог, сапоги точно были хорошо сшиты, и долго ещё поднимал он ногу и осматривал бойка и надиво стаченный каблук. Совокупная картина неряшества и неблагообразия. Человеческих и материальных лоскутьев тем более должна была, наконец, потрести Гоголя, что она не служила для него простой абстракцией, не рисовалась ему издалека напротив. Его писательское зрение было поразительно, и он видел, явственно видел своих героев с ног до головы. Знаменательно в этом смысле то впечатление, которое произвёл на него собственный ревизор, поставленный в театре. Неудовлетворённый автор жалуется в известном письмену дурную постановку комедии, но кто знает, действительно ли настоящая причина о владевшего Гоголем уныния таилась в режиссёрских и актёрских изъяных спектаклях. Ещё раз повторяю, тоска, тоска, не знаю сам от чего одолевает меня тоска. Быть может, то чего не знал писатель, яснее нам, его читателям, и не потому ли сделалось Гоголю тоскливо на душе, что он увидел и услышал реальное воплощение своих комических химер. Когда к ясновидению автора присоединилась хотя бы и несовершенная конкретность лицидеев, живая осязательность с ценической работой, тогда Гоголю стало не в мочь, тогда смешное посмеялось уже над ним и обвеяло его безысходной горечью и грустью. Они питались именно тем, что каждый предмет отчётливо показывал ему все свои детали, всю дробность жизни. Для него не было секретов и тайн, не было ничего интимного. Как Бетрищев при Чичикове, его персонажи делали при нём всё что угодно. Умывались, фыркали, гагатали, одевались в своей фраке и кавтаны цвета наваринского дыму с пламенем или застуженного картофельного киселя. Брились, так что намыленные щёки их делались как настоящий атлас в рассуждении гладкости и лоска. Съедали те фиги, которыми они лечили свои флюсы. И Гоголь не только ясно видел, так же осязательны были и другие его чувства. И не выдумкой, а реальным ощущением были для него и запах петрушки, и шарманка настрёва с её дребезжащим мальбруком. От этой назойливой и постылой близости, уродлива человеческого, от этого неизбывного присутствия физических и нравственных инвалидов легко было сойти с ума. И Гоголь действительно был на границе безумия, когда вокруг него разлилось мёртвое море им же вызванной человеческой пошлости. Голова кружится от этой удручающей бессмыслицей разговоров и мнений. От этого обилие кривляк, от этой беспросветной глупости, в которой, как в трясине, барахтаются жалкие карлики, от времени до времени насмешливо поднимаемые на ладонь Гулливера, Гоголя. И для того, чтобы они были ещё не лепее, он и сам говорит о них, и их заставляет говорить нарочито смешной речью. И они не только своими косноязычными устами рассказывают упоённо глупые истории о капитане Копейкине, но ещё уснащают свою речь безобразными наростами. Обилием нескладных прибауток и ничего незначащих слов. И сами они тоже зовутся неблагозвучными именами все эти «довгочхуны» и «держиморды», «тяпкины и ляпкины», «идеи причастия». Недовольствие с тем, что они внутренне смешны, Гоголь придаёт им ещё внешнюю ненужную комичность. На коричневый сюртук Антона Прокофьевича он нашивает голубые рукава. Ничего не имея за душою, за мёртвую душою. И в этом смысле какие-то бесплотные гоголевские призраки. Безответные мёртвые обитатели, страшные недвижным холодом души своей и бесплодной пустыни сердца. Силится чем-нибудь наполнить своё время? Ссорится и мирится? Создают вокруг себя затхлую атмосферу нелепицы и занимаются, например, тем, что в газетных объявлениях вызывают желающих купить старые подошвы, с приглашением явиться к периторшке каждый день от восьми до трёх часов утра. Что ж, и вправду находятся желающие каждый день торговаться о старых подошвах. Когда они собираются в общество, они пьянствуют, сосредоточены, играют в карты. Или ведут разговоры о том, что ответил нижний земский суд, о том, какие фестончики носят теперь. Или довольно свободно и плавно рассказывают свои любовные приключения? На деле кончающиеся финалом поручика Пирогова. Или в качестве отчевидцев и участников описывают такую баталью, какой никогда и не было, и потом совершенно неизвестно, по каким причинам берут пробку от графина и втыкают её в пирожное. Когда им становится невмоготу, ужасающая реальность их собственной жизни, тогда они украшают её ложью на сдрёво или хлестакого, мечтательно преображают её в ещё большую нелепость. Их грёзы также удручают как их действительность. И все эти труды и дни, все эти унизительные для человеческого существа поступки и речи, пёстрый фараон, которых мечет перед нами беспощадная фантазия Гоголя, сливают свои мелкие очертания в один колоссальный и подавляющий кошмар. И вы с отчаянием думаете, не страдает ли художник полным безверием в человека? Не руководит ли его неумолимую кистью, так сказать, человеческий атеизм? В одной из драгоценных заметок на лоскутках Гоголь пишет «при образовании бездельности жизни всего человечества в массе. Как не звести всемирную картину безделья во всех родах до сходства с городским бездельем? И как городское безделье возвести до преобразования безделья мира?» Эти немногие недописанные строки, глубоко комментирующие художественный текст, еще нагляднее показывают нам, что губернский или уездный город со своей гнетущей пустотой и бездельем был для Гоголя только шаржированным снимком с общей мировой бездельности. Ему казалось, что все человечество, несмотря на свою внешнюю хлопотливость и суетливость, несмотря на эти пышные, не смолкаемые разговоры, которыми звучат века, на самом деле, только ли печат ко снеющими устами всякий вздор и придается тяжелому бездействию. И вот он согнал человечество в неопрятные улицы провинциального городка. Он сузил мир до мир города, и в этой миниатюре показал Орликинаду вселенской жизни, бросил обиду и насмешку в лицо истории. Люди, изоблеченные Гоголем, так безжизненно проводят свои дни. Их праздники и печали, их женитьбы и кончины отличаются такой безнадежной тусклостью, что даже смерть не является для них заметной мистической и величественной гостьей. Они сумели опошлить свою смерть, и этим осудили свою жизнь. У них нет смерти, а есть только похороны и поминки. На тех же лоскутках, где Гоголь записывал обрывки своих великих мыслей, мы читаем поразительную истину. Как пустота и бессильная праздность жизни сменяют смутную, ничего не говорящую смертью. Как это страшное событие совершается бессмысленно? Не трогаются. Смерть поражает не трогающийся мир, и ещё сильнее между тем должна представиться читателю мёртвая бесчувственность жизни. Действительно, мутная, некрасноречивая смерть, нелепая, как смерть прокурора из мёртвых душ, прозаически и лениво надрывает серую нить прозябания, не возбуждая трепеты и тайны. Ведь она приходит слишком поздно, к тем, кого уже и без неё, кого уже и до неё не было в живых. Вымерший город, без единой живой души, его ли удостоит смерть своим настоящим появлением в ореоле своего ужаса и своего смысла? Недаром Гоголь, потрясённый свидетель этого людского оцепенения, так часто говорит о грозной и страшной ведьме старости, которая вся из железа ничего не отдает назад и обратно, и которая не только его обывателей, но и всех людей, и его самого заставляет нравственно кочинить и холодить. Вот Плюшкин старел, и одно за другим притворялись окна в его доме, притворялись окна в его душе, и он потемнел, съёжился, превратился в комок. Именно тогда овладевает душой угубительный демон золота, и всё, дышащие порывом, сжимается в человеке, могущественный смычок слабее доходит до души и не обвивается пронзительными звуками около сердца. Прикосновение красоты уже не превращает действенных сил в огонь и пламя, но все отгоревшие чувства становятся доступнее к звуку золота, всолушиваются внимательнее в его заманчивую музыку, и мало-помалу не чувствительно позволяют ей совершенно усыпить себя. Мы все когда-то веселы и любопытно совершаем свои жизненные поездки, как Гоголь влета своей юности, влета невозвратно мелькнувшего детства, но затем суровие становятся мысли, менее улыбается душа на устах, и что-нибудь да отпадает с каждым днем от прежней живости. И в возрасте Чичикова, который нельзя сказать, чтобы стар, однако же и не так, чтобы слишком молод, в эти годы мы начинаем равнодушно приезжать и уезжать, и всякий может к себе применить трагическую жалобу Гоголя. То, что пробудило бы в прежние годы живое движение в лице, смех и немолчные речи, то скользит теперь мимо, и безучастное молчание хранят мои недвижные уста. О, моя юность, о, моя свежесть! Продолжение следует. Конец восьмой секции. Юлий Айхенвайд, силуэты русских писателей, выпуск первый. Секция девятая. Гоголь, часть вторая. Это запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Если Гоголь изливался в лирических пенях, смущаемый естественным от цветанием души, мертвящим дыханием природной, своей временной старости, то понятно, в каком испуге и ужасе он должен был отпрянуть от тех, кто никогда и не знал духовной молодости, кто всегда был, как хозяин из портрета, каким-то пепельным отставным человеком, отставной душой, жителем коломны, где все тишина и отставка. Он мучительно понимал, какое страшное противоречие гнездится в этом сочетании «мертвая душа». Вот почему он и испытывал довящие уныние, когда заканчивал свои смешные истории об Иване Ивановиче и Иване Никифоровиче, и в заключении шаржа вырывался у него безнадежный вопль. «Скушно на этом свете, господа». А пофиоз глупости, нестерпимое столкновение пустых, полых, ничем не занятых душ, под рукой у Гоголя естественно завершались осенним аккордом однообразного дождя, мокрых галок и ворон, слезливого неба, и смертной скукой сжималась только что смеявшаяся душа великого насмешника, великого печальника. Таким образом, тоска и суровое осуждение змеились в подайонных складках его насмешки, и есть нечто жуткое в той гениально неожиданной сцене, когда городничий на глазах у потрясенных зрителей сбрасывает с себя комическую маску, и в пафосе отчаяния являет свое трагическое лицо. Он негодует против смеха, который уже слышится ему из всех углов России. Он придается из ступленной горести из-за того, что не миновать ему по смешащей комедии, и будут все скалить зубы и бить в ладоши. Чему смеетесь? Над собой смеетесь. В уста первому комическому актеру, развязка ревизора, Гоголь вкладывает глубокую мысль, что в день страшного суда мы все окажемся смешными. Взглянем хоть сколько не будет на себя глазами того, кто позовет научную ставку всех людей, перед которым и наилучшая из нас, не позабудьте этого, потупят от стыда в землю глаза свои. Да и посмотрим, достанет ли у кого-нибудь из нас тогда духу спросить, «Да разве у меня рожа крива?» И так вся наша жизненная неблагообразность является только предварением того последнего комизма, который выпадет на нашу горькую долю в час посмертного расчета. Если бы даже к России вы были наши образы теперь, то разоблаченные и раздетые, дрожащие и униженные мы станем перед высший трибунал с рожами кривыми. Так понимал Гогольк конечное слово мира, и вот он упредил тот карающий смех Верховного ревизора, который грезился ему в развязке нашей человеческой комедии. И Пушкин тоже рассказал нам, что в геенне гладной, над Иудой предателем прежде всего, посмеялись. Там бессы, радуясь и плеща, на рога прияли с хохотом всемирного врага и с шумом понесли к проклятому владыке, и сатана, привстав, с весельем на лике, лобзанием своим насквозь прожог уста, в предательскую ночь лобзавшие Христа. Гоголю был дорог и близок этот мотив, и, например, страшная месть как раз построена на ужасающей силе смеха. — Слушай, панданило, как страшно говорят, что будто ему, Калдуну, все чудилось, что все смеются над ним. Встретится ли под темный вечер с каким-нибудь человеком, и ему то час покажется, что тот открывает рот и скалит зубы. Калдуну скалит зубы все на свете, и Гоголь, между прочим. И когда уже близок был к нему страшный час расплаты, о, чудо, засмеялся даже конь, на котором он скакал от своей судьбы, и белые зубы страшно блеснули двумя рядами во мраке. И дыбом поднялись волоса на голове Калдуна. А когда уже лицом к лицу увидел Калдун своего мстителя, тогда услышал он дикий смех, который рассыпался по горам и зазвучал в его потрясеном сердце. Ему чудилось, что будто кто-то сильный влез в него, и ходил внутри его, и бил молотами по сердцу, по жилам, так страшно отдался в нем этот смех. Смех не мизида. Смех, как выражение у коризны и совести, является одним из отличительных моментов Гоголя великого обвинителя. Он не братский, невеликодушно подмечает скрытую вину, комический задор всякого, и каждое встречное существо поворачивает к себе его смешною стороной. Угородничево из повести об Ивана Ивановича и Иване Никифоровиче прострелена нога. И это очень смешно, когда он прихрамывает и закидывает раненой ногой далеко в сторону. Иногда это делает ему больно, но ничего, пусть стонет. Важно то, что его хромота входит в общую картину житейской некрасивости. Добросердечие Гоголь превратил в Манилова, и вдобавок еще высмеял детей Манилова. Или Мичман Жевакин у него только комичен, а не печален в своем тоскливом одиночестве, и весь со своей глупостью выведено всеобщее позорище, как и его товарищ по несчастному сводовству Анучкин, в котором другой может быть увидел бы и нечто трогательное, и которого не осудил бы за желание непременно образованной жены. Но Гоголю нет дела до трогательного. Героиня той же женитьбы, современная пенелопа, отвергающая своих женихов, замечает в каждом из них какой-нибудь смешной изъян. А умеренная оценка людей, принадлежащая Собакевичу, тоже хорошо известно. Гоголь смеется и там, где у другого осуждение вышло бы иначе. Например, Иван Иванович, издевающийся над Нищенко и своими расспросами об ее аппетите, человек не только смешной, но и жестокий. Однако наш писатель и здесь предпочитает серьезным штрихам нравственного обвинения. Все-то уже карут смеха. Безжалостен Гоголь и тогда, когда изображает робкое, пугливое горе одного из своих забитых героев, одного из этих чиновников, которые серой толпой в своих жалких одеждах прошли по русской жизни и сделали ее такой убогой и гаримычной. Трагедия исторической новой шинели рассказана так беззастенчиво, что, может быть, Акакия-Акакия ведь отказался бы от нашего сострадания, отказался бы от самой шинели. Лишь бы только Гоголь его не трогал, не вводил нас в тайны его несчастного туалета, не рассказывал с присущей ему нескромностью, как он торопливо съедает свой обед с мухами и со всем тем, что не посылал Бог на тупору. Недаром его коллега Макар Девушкин в бедных людях Достоевского так возмутился непрошенным любопытством юмориста. Не утешило бы, Акакия Акакеевича, что сквозь это жестокое, проглядывает все-таки, хотя и тщательно скрываемое, внимательность к нему, бедному чиновнику, который всю жизнь, прямым почерком, выводил буквой, и для которого в конце этой жизни, ушедший в переписку, оказался слишком дорог дубовый гроб. Смеющийся судья Гоголь указывает в свое оправдание на то, что он проникает в самую глубину своих подсудимых. Он гордится тем, что если бы он не заглянул поглубже в душу Чичикова, если бы не шевельнул над ней ее того, что ускользает и прячется от света, не обнаружил сокровеннейших мыслей, которых никому другому не вверяет человек, а показал его таким, каким он показался всему городу, Манилову и другим людям. То все были бы радешенькие и приняли бы его за интересного человека. Значит, глубина смешна. Но вот именно с этим не мирится наше сознание, и невольно является вопрос, действительно ли открыл Гоголь самое дно чужой души. Ведь мы не забываем, что он далеко не брезгал как раз внешней комичностью. Он бы только в том случае имел право искать смешного внутри, если бы не обращал внимания на смешное наружное. Мы не верим тому, чтобы и в основе мира лежала комика, чтобы в ее однообразии тонуло все и внешние приметы, и самые недоро вещей. Да и сам Гоголь почувствовал, что все те, кого он изуродовал и осмеял, жалуются на него серьезному, перед которым они оправдаются, которые прикроют и защитит их от язвительной насмешки, потому что истинный и сердцевинный человек не может быть смешное. Они надеются, что некто заглянет в них еще глубже, чем это сделал Гоголь, и как первые будут последними, так на божественном судилище, именно смешные будут прекрасными и прекрасные смешными. А для Гоголя уже теперь все смешны, и в этом общем комизме теряется различие между глубиной и поверхностью, между несчастным и счастливым, между лицом и личиной. И совершив над людьми свой страшный суд, свой страшный смех, Гоголь остался один, и это было для него тяжко. Он опустошил чужие души и заполнил их собственным смехом. Он, по его личному признанию, должен был обнаружить много глубины душевной, пролить много незримых слез для того, чтобы озарить свои картины, взятые из призренной жизни, и возвести их в перл создания. И он спрашивал, разве все, до малейшей излученной души подлого и бесчестного человека, не рисует уже образ честного человека? Разве холодная вода в руках искусного медика, холодная вода его из облечений и насмешки, не показывает всей сокровищницы авторского идеализма? Интересно, что все эти доводы нужны были Гоголю не только для убеждения публики, но и для самого себя. Его зрители и читатели, утомленные пошлостью и нелепостью Гоголевских уродов, возжаждали хоть одного честного человека, хотя бы одной неоскорбительной человеческой фигуры. Им опротивили эти перлы создания, которые и сами-то готовы были взмолиться Гоголю, чтобы он оставил их в покое, не удостоивал их губительным прикосновениям своего грозного таланта. И так характерно, так законно это жажда благородства, которую выказывают участники театрального разъезда. Их не удовлетворяет единственный честный человек, которым защищается автор. Именно смех. Им нужно, чтобы этот скрытый герой, этот внутренний идеалист, вышел наружу и воплотился в какой-нибудь отрадный реальный образ. И тем меньше, возможно, их винить за это тяготение к осязательному, что и сам Гоголь страстно желал последнего. Он тоже хотел придать конкретные черты своему внутреннему честному человеку, притворить свой смех всерьезное. Но как мы уже видели, он этого не сумел сделать, и вот он попробовал утешать себя незримыми слезами и перлами создания. Он остался один, в опостылившем кругу своих безобразных порождений, на этом трагическом карнавале, и его преследовал не смолкающий от голоса к собственного смеха. Однако и на этом еще не кончается драма. По крайней мере, не кончается для читателей. Главный ужас состоит не в том, что Гоголью не удалось написать положительные фигуры, а в том, что когда они начали поступать в своих бледных очертаниях, в большинстве их неведомо, а может быть и ведомо для автора, оказалось нечто отрицательное, нечто отталкивающее. Писатель кончил оправданием Чичикова, и на протяжении мертвых душ, страшное зрелище, Гоголь превратился в Чичикова. Провидец и обличитель пошлости сам оказался ею одоленным. Если и раньше он клеймил Плюшкина не только за дурную человечность, но и за дурную хозяйственность, за нецелесообразность его скряжничества, то впоследствии чем дальше ездил Чичиков по своим делам, и навещая родственников генерала Бетрищева, тем больше запутывался Гоголь в хозяйственной паутине, и преникался ниже и ниже к земле, к поместью, к приобретательским интересам. И то хорошее, что он замыслил противопоставить дурному, явилось просто-напросто во образе чудного хозяина. Вся художественная работа отрицания, все унижения человечества были совершены для того, чтобы нам, отчаившимся и взалкавшим нравственного отдыха, был показан, точная якорь спасения. Помещик Костан жогло, объясняющий как безукоризненно и справедливо приобрел от купщик муразов свои миллионы, перед которыми благоговеет и Чичиков, и сроднившийся с Чичиковым Гоголь. Последнему лень и пьянство мужиков показались вершинами человеческой порочности. А Чичикова он устами Костан жогло, упрекает в эстетизме. «А вы охотник Давидов?» сказал Костан жогло, вдруг взглянув на него строго. «Смотрите, погонитесь тут за видами, остонитесь без хлеба и без видов. Смотрите на поля, а не на красоту». И словно для того, чтобы мы не сомневались в этой конечной незменности идеалов, Гоголь, вращающийся вокруг хозяйства, впоследствии показал нам свою переписку с друзьями, которая, при всей мистической окраске иных моментов, поражает неприятными глубинами практицизма, подобно тому, как в игроках, да и на других его страницах, нас приводит в недоумение его осведомленность в делах шулерства и мошенников. Некоторый вкус к Чичикову. Перед многим, в жизненной практике, в России, умелившийся и оттого умолившийся, возведший и начальство и крепостное право на степень неизменной нравственной категории. Гоголь, в переписке, мучительно для себя и для других перебирает какую-то лиру с больными струнами. Предтеча и удушки. Он нередко говорит его нудную речью и оскорбляет чудовищной неграциозностью своей морали. Тяжелый пост тупью какого-то придирчивого существа, которое само испытывает бремя и налагает его на других. В ней, в переписке, ученяет он сыск добродетелей и ратует за добро, сопоспешиствуемое чиновниками, правительством, добро казенное. В ней регламентация нравственного делания заглушает всякий наивный расток, всякий аромат живой любви. В ней проявляет он душу связанную, чуждую игры и свободы, и также связывает он души чужие. Советует, например, женщине распределить свое достояние на семь куч и вести особо расход каждый из них. Даже и тогда, когда бы оказалась надобность куч бедному, вы не можете употребить на это больше того, сколько находится в определенной на то куче. Если бы даже вы были свидетельницей картины несчастья, раздирающего сердце, и видели сами, что денежная помощь может помочь, не смейте и тогда дотрагиваться до других куч. Весь громоздкий механизм назидания приводится к действии только для того, чтобы в конечной цели создать человека, умеющего хорошо распоряжаться своими денежными кучами. Все то же кучей плюшкинского добра. У Гоголя даже и выражение такое есть. Душевное хозяйство. Он говорит о внутреннем казначействе. Окончание следует. Конец девятой секции.