 Иван Гончаров Обрыв Часть 2 глава 19 Это звукозапись LibriVox является общественным достоянием. На Марфинку и на Викентиво точно живой водой брызнули. Она схватила ноты, книгу, а он шляпу. И только было бросились к дверям, как вдруг снаружи. Со стороны проезжей дороги раздался и разнесся по всему дому чей-то дребезжающий голос. Патьена Марховна, высокая и соновитая владычица сих мест, Прости, дерзновенному идущему, предстать пред твои очи и облобызать прах твоих ног. Прими под гостеприимный кров твой, странника притекшая издалечия, Вкусить от твоей трапезы и укрыться от зноя полдневного. Дома ли богом хранимы хозяй к себе обители? Да тут никого нет. Голова показалась с улицы в окно столовой. Все трое, Татьяна Марковна, Марфенька и Викентив, Замерли как были каждый в своем положении. Боже мой, а Пёнкин воскликнула бабушка почти в ужасе. Дома нет, дома нет, на целый день за волгу уехала. Шопотом диктовала она Викентиву. Дома нет, на целый день за волгу уехала. Громко повторил Викентив, подходя к окну столовой. Ааа, нашему Николаю Андреевичу любвеобельному и надеждами чреватому, Сила колчено и многих иных обладателю, говорил голос, Да прельпнете, язык твоих гортаний за не ложь изрыгает, И возница и колесница дома осталовать и хозяйка В всём месте или окреста бритается. Посмотрим и поищем, либо пождём Дандеже из Весей и Пастбич, И из Ветрограда в храмину паки вступит. Что делать, Татьяна Марковна? Торопливо и шопотом спрашивал Викентив, А Пёнкин пошёл на крыльцу, сюда идёт. Нечего делать, стаской сказала бабушка, Надо пустить, чай голоднёх и негбедный. Куда он теперь в эту кую жару потащится? Зато уж на целый месяц отделаюсь, Теперь его до вечера не выживешь. Ничего, Татьяна Марковна, он напьётся живо, И потом уйдёт на синовал спать, А после прикажите к узме отвести его в телеги домой. Матушка, матушка! Нежный, но сиплым голосом, Говорил, уже входя в кабинет, От Пёнкин. Зачем сей бы строногий поверг меня в печали и страх? Дай ручку, другую. Марфа Васильевна, Рех, Иль прекрасная ручку, ручку. Полно, Кимокимч, не тронь её. Садись, садись, ну, будет тебе. Что устал, не хочешь ли кофе? Да, в дуо не видал тебе наша красная солнышко, В тоску впал. Говорил, о Пёнкин, Вытирая клетчатым бумажным платком лоб. Шол, шол, изной палит, И отжажный голод из немок. А тут вдруг за волгу уехала. Испужался, матушка, ей Богу испужался. Эх, и какой! Набросился он на Викентиво. Невесту тебе за это ревую! Красавицевый птичь, Косадовая бабочка цветная. Обратился он опять к Марфеньке. Изгонить его его с ясных глаз Долой злодея бежал сну. Ох, господи, господи! Что, матушка, за кофе не крожи мне. А вот если бангился небесной Из сахарной ручки, Удостоил поднести... Водки? Живо перебил Викентив. Ха, фотки! Передразнила Пёнкин. С месяц ее не видал. Забыл, чем пахнет. Ей Богу, матушка, Обратился он к бабушке. Вчера у Горожкина насильно заставляли. Бросил, все без шапки ушел. Чего ж ты хочешь, Аким Акимович? Вот если бы из ангельских ручек Мадёрц и Римочку другую. Вели Марфенька подать. Там вчера только что Почали бутылку от итальянца. А нет, нет. Постой, Ангел, не улетай. Остановил он Марфеньку, Когда та направилась было к двери. Не надо от итальянца, Не в коня корм, Не праймет, не почувствую, Что Мадёра от итальянца, Что вода, все одно. Она 10 рублей стоит, Не хрожит. Удастой, матушка, От Ватрухина, От Ватрухина в два с полтины медью. Какая же это Мадера? Он сам ее делает. Заметил Викентив. То и ладно, то и ладно. Он, значит, приспособился К потребностям государству. Вкус угадал, Город успокаивает. Теперь война, например, с врагами. Все двери в отечестве на запор. Ни человек не пройдет, Ни птиц не пролетит, Ни амбре никакого не получишь. Ни кургузово одеяние, Ни морго, ни бургонь. Заговейся. А в всем госпасаемом гради Источник Мадёры Тягнет у Ватрухина. Да, здравствует Ватрухин. Пожалуйста, сударно Татьяна Марковну ручку. Он схватил старушку за руку, Из которой выскочил и покатился По полу серебряный рубль, Приготовленной бабушкой, Чтобы послать к Ватрухину за Мадёры. Да ну, Бог с тобой, Какой-то беспокойный, Сидел бы смирно. С досадой сказала бабушка. Марфинка, вели сходить к Ватрухину. Да постой, на вот еще денег. Вели взять две бутылки. Одно, я думаю, мало будет. Мудрость. Мудрость, глаголи твоими устами, Ручку, говорила Пёнкин. Где побывал это время, Аким Акимович, Что поделывал Горимочный? Где? Со вздохом повторила Пёнкин. Везде и нигде витаю, Как птицы небесные. Три дня у Горожкиных Перед тему пестовых, А перед тему не помню. Он вздохнул опять и махнул рукой. Что дома не сидишь? Эх, матушка, рад бы душой, Да ведь ты знаешь сама, Ангельского терпения не станет. Знаю, знаю. Да не сам ли ты виноват тоже, Не всё же жена. Ну, иной раз, и сам, Правда святая, правда. Где бы помолчать, Пожалуй, то пронесло бы, А тут зло возьмёт, Не вытерпишь и пошло. Сама посуди. Сядешь в угол, молчишь. Зачем сидишь, как чурбан без дела? Возьмёшь дело в руки, Не трогай, несуйся, Где не спрашивают. Ляжешь, что всё валяешься? Возьмёшь кусок в рот, Только жрёшь. Заговоришь, молчи лучше. Книжку возьмёшь, Вырвут из рук, да швырнут на пол. Вот моё житьё, как перед Господом Богом. Только и света, Что в палате, да по добрым людям. Принесли вино, Марфенька налила рюмку И подала опёнкину. Он с жадностью, одной дрожащей рукой, Осторожно и плотно прижал её к нижней губе, А другой руку держал в виде подноса под рюмкой, Чтобы не пролить ни капли, И с залпом опрокинул рюмку в рот, А потом отёр губы и потянулся к ручке Марфеньке, Но она ушла и села в свой угол. Опёнкин в нескольких словах сам рассказал Историю своей жизни. Никто никогда не давал себе труда, Да и не нужно никому было разбирать, Кто прав, кто виноват, Был в домашнем разладе, он или жена. Он ли пьянством сначала вывела её истерпение, Анали характером довела его до пьянства. Но дело в том, что он дома был, Как чужой человек, приходивший туда только ночевать, А иногда пропадавший по несколько дней. Он предоставил жене получать за него жалование в палате И содержать себя и двоих детей, как она знает, А сам из палаты прямо шёл куда-нибудь обедать И оставался там до ночи или на ночь, И на другой день, как ни в чём не бывало, Шёл в палату и скрепел пером трезвый до трёх часов. И так проживал свою жизнь по людям. К нему все привыкли в городе И почти везде, кроме чёпранных домов, Принимали его ради его безобидного нрава, Домашних его не согласий И ради провинциального гостеприимства. Бабушка не принимала его только, Когда ждала хороших гостей, То есть людей поважнее в городе. Она никогда бы не пустила его К себе ради пьянства, которого терпеть не могла. Но он был несчастлив, И при том, когда он становился неудобен в комнате, Его без церемонии уводили на синовал Или отводили домой. Запереть ему совсем двери Было не в нравах провинции вообще, И не в характере Татьяны Марковной особенности, Как не тяготило её присутствие пьяного в комнате, Его жалобы и вздохи. Райский помнил, Когда Опёнкин хаживал бывало в дом Его отца с бумагами из палаты. Тогда у него не было ни лысины, Ни лилового носа. Это был скромный и тихий человек из семинаристов. Отвлечённый от духовного звания Женить бы и по любви на дочери какого-то ассессора, Не желавший быть ни дьяканицей, ни даже поподивой. Но Райский не щёл нужным Припоминать старого знакомства, Потому что не любил, как и бабушка, пьяных. Однако он со стороны наблюдал за ним И тут же карандашом начертил его карикатуру. Опёнкин за обедом, пока ещё не опенел, Продолжал честовать бабушку по хвалами, Называл верочку Смарфенькой небесными горлицами, Потом опеневший, вздыхал, сопел, А после обеда ушёл на синовал спать. Чай он пил с Ромом, За ужином опять пил мадёру. И когда все гости ушли домой А вера Смарфенькой по своим комнатам, Опёнкин всё ещё томил Берешков Рассказами о прежнем житие бытье в городе, О многих стариках, которых все забыли, Кроме его, о разных событиях доброго старого времени, Наконец, о своих домашних несчастьях И всё прихлёбывал холодный чай с Ромом, Или просил рюмочку мадёры. С нисходительная бабушка Не решалась напомнить ему о позднем часе, Ожидая, что он догадается. Но он не догадывался. Она несколько раз уходила и, наконец, совсем ушла И поцелала то Марину, то Якова потушить свечи, Кроме одной закрыть ставни, Всё не действовало. Он заговаривалась Яковым и с Мариной. «А ну что, Маринушка, Скоро ли позовёшь в Кумовья? Я всё жду, вот бы выпил на радостях. Будет с вас, ик так глаза-то налили. Вара не почевать хочет, говорит, пора вам домой». Ворчала Марина, убирая посуду. Ху-лу-гла-голы жни честью, А Татьяна Марковна не изгоняет гостей Гость священная особо. «Татьяна Марковна!» Зарал он во всё горло. «Ручку пожалуйте недостойному! Что это за срам, как орёте, разбудите барышень?» Сказала ему Василиса, посланная бароней унять его. «Голубочки небесные!» Сладеньким голосом начало Пёнкин, Почевают, спрятав головки под крылышко. «Маринушка, пойди, дай обниму тебя!» «Ну, Вас! Пойдите, говорят вам! Вот даст вам знать жена, как придёте домой!» «Избьёт, избьёт, якомладенца! Маринушка!» Он начал хныкать и всхлипывать. «Дай, майорцы, выпил бы из твоих злафых ружик!» Плача говорил он. «Нет, увидите, бутылка пустая! Выкатили всё на лоб себе!» «Ну, Ромцу, сударушка, ты мне ни разу не поднесла!» «Вот ещё, пойду в буфет Рому доставать, ключи у барышни!» «Давай, Шальма!» Закричал опять во всё горло Опёнкин. Вскоре из спальни вышла Татьяна Марковна в ночном чипце и салопе. «Что это, вумели ты, Аким Акимыч?» Строго сказала она. «Матушка, матушка!» Звопил Опёнкин, опускаясь на колени, хватая её за ноги. «Дай ножку, благодетельница! Прости!» «Пора домой, здесь не кабак! Что это за срам? Вперёд не велю принимать!» «Матушка, кабак! Кабак!» «Кто говорит кабак? Это храм мудрости изобретителей! Я честный человек, матушка, да или нет? Ты только из реки честный я или нет?» Обманул я, уязвил, налгал, наклеветал, насплетничал на ближнего, изрыгал хулу, злобу. «Николи!» Гордо произнёс, он стараясь выпрямиться. «Наружил ли присягу в верности царю и отечеству? Производил поборы, извращал смысл закона, посегал на интерес казны. Николи! Мухи не обидел, матушка, безвреден, яко черв присмыкающийся!» «Ну вставай, вставай и ступай домой, я устало спать хочу, да по чьи от благословения Боже на тобой праведница!» «Яков, великой змея проводить домой, Акиме Акимыча,» приказывала бабушка, «И проводи его сам, чтобы он не ушибся. Ну прощай, Бог с тобой, не кричи, ступай, девочек разбудишь. Матушка, ручку, ручку, горлицы, горлицы небесные!» Берешкова ушла, нисколько не смущаясь этим явлением, которая повторялась ежемесячно и сопровождалась всё одними и теми же сценами. Яков стал звать Опенкина, стараясь с помощью Марины приподнять его с пола. «Да, Богобоязненный Иахов», продолжал Опенкин, «приими на лону своё недостойного Ивакима и поднеси из благочестивых рук своих рымочку Ямаевского». «Пойдёмте, не жумите, барню опять разбудить, пора домой. Ну, ну, ну». Твердил Опенкин, кое-как барахтаясь и поднимаясь с пола. «Пойдём, пойдём, зачем домой? Дабы змея лютый, езвил у меня до утра я? Нет, пойдём к тебе, я поведу идти, как Иахов боролся с Богом». Яков любил поговорить о Божественном и выпить тоже любил и потому клибался. «Ну ладно, пойдёмте ко мне, а здесь не пригод же оставаться», сказал он. Опенкин часа два сидел у Якова в прихожей. Яков тупо и углублённо слушал эпизоды из священной истории, даже достал в людской и принёс бутылку пива, чтобы заохотить собеседника как рассказу. Наконец, Опенкин, кончив пива, стал поминутно терять нить истории и перепутал до того, что самсон у него проглотил кита и носил его три дня в очереди. «Как? Позвольте». Задумчиво остановил его Яков. «Кто кого проглотил? Человек тебе, говоря, самсон. Это бишь. Иона. Да ведь кит, большущая рыба, сказывают в волге не уляжится. Ай, чудо-то на что? Не другое ли, какую рыбу проглотил человек?» Изъявил Яков сомнения, но Опенкин успел захрапеть. «Поглотил его, прав, проглотил». Барматалон не связан в просоне. «Да кто кого? Фу ты, боже мой. Скажете ли вы?» Допытывался Яков. «Пойдь, дниси, из благочесивых рук». Чуть внятно говорил Опенкин, засыпая. «Ну, теперь ничего не добьешься. Пойдемте». Он старался растолкать гостя, но тот храпел. Яков сходил за кузьмой и вдвоем часа четыре употребили на то, чтобы донести Опенкина домой, на противоположный конец города. Там, сдав его на руки к ухарке, они сами на другой день к обеду только вернулись домой. Яков с кузьмой провели утро в слободе под гостеприимным кровом кабака. Когда они выходили из кабака, то кузьма принимал чрезвычайно деловое выражение лица, и чем ближе подходил к дому, тем строже и внимательнее смотрел вокруг, нет ли беспорядка какого-нибудь, не валяется ли что-нибудь лишнее, около дома, трогал замок у ворот, цел ли он? А Яков все искал по сторонам глазами, не покажется ли церковный крест вдалеке, чтобы помолиться на него. Конец 19 главы второй части. Иван Гончаров обрыв часть 2 глава 20. Это звукозапись LibriVox является общественным достоянием. Терпение райского разбило с равнодушие веры, и он впал в уныние, стал опять терзаться тупой и бесплодной скукой. От скуки он пробовал чертить разные деревенские сцены карандашом, набросал в альбом почти все пейзажи Волги, какие видел из дома и собрыва. Писал заметки в своей тетраде, записал даже Опенкина, и, положив перо, спросил себя, зачем он записал его? Ведь в роман он не годится, нет ему роли там. Опенкин старый, выродившийся провинциальный тип. Гость, которого не знают, как выжить. Что ж тут интересного? И какой это роман? И как пишут эти романисты? Как у них выходит все слитно связано между собой, так что ничего тронуть и пошевелить нельзя. А я как будто в зеркале вижу только себя, как это глупо. Не умею, не удачник я. Он стал припоминать свои уроки в академии, студии, которые рисуют с бюстов. Наконец, упрямо привязался к воспоминанию о Беловодовой. Вынул ее акварельный портрет, стараясь привести на память последний разговор с нею. И кончил тем, что написал Каянова целый ряд писем, литературных произведений в своем роде, требуя от него подробнейших сведений обо всем, что касалось Софии. Где, что она, на даче или в деревне? Знает ли она о нем? Бывает ли там граф Миларии и прочее и прочее? Все, все. Всем этим он надеялся отделаться от навязчивой мысли о вере. Оттослав 5-6 писем, он опять погрузился в свой недуг. Скуку. Это не была скука, какую испытывает человек за нелюбимым делом, которая навязала на него обязанность это тоже не случайная скука, постигающая кого-нибудь в случайном положении, в болезни, в утомительной дороге, в карантине там впереди опять виден конец. Мог бы он заняться делом, за делом скуки не бывает. Но дело у нас русских нет, решевы райский, а есть мираж дела. А если и бывает, то в сфере рабочего человека, в приспособлении к делу грубой силы или умения, следовательно дело рук, плечей, спины и то дело вяжется плохо, плетется кое-как. Поэтому рабочий люд, как рабочий скот, делает все из-под палки и норовит только отбыть свою работу, чтобы скорее дорваться до животного покоя. Никто не чувствует себя человеком за этим делом, и никто не вкладывает в свой труд человеческого сознательного умения, а все как лошадь, отмахиаясь хвостом от какого-нибудь кнута. И если кнут перестал свистать, перестала и силы двигаться, и ложиться там, где остановился кнут. Весь дом около него, да и весь город, и все города, в пространном царстве движется этим отрицательным движением, а не в рабочей сфере, повыше, где у нас дело, которое бы каждый делал так сказать, облизываясь удовольствия, как будто бы ел любимое блюдо, а ведь только за таким делом и не бывают скуки, от этого все у нас ищут одних удовольствий, и все вне дела. А дело нет, один мираж, злобно твердил он, одолеваемый хандрой, доводивший его иногда до свирепости, несвойственно его мягкой натуре. Его самого готовили к чему никто не знал. Вся женская родня прочила его военную службу, мужская в гражданскую, а рождение само по себе представляло еще третий призвание сельское хозяйство. У нас легко погнаться за всеми тремя зайцами и поспеть к трём миражам. И только один он выдался урод в семье и не поспел ни к одному, а выдумал свой мираж, искусство. Сколько насмешек, пожимания холодных и строгих взглядов перенес он на пути к своему идеалу. И если бы он вышел победителем, вынес на плючах свою задачу и доказал, серьезным людям, что они стремятся к миражу, а он к делу, он бы и был прав. А он тоже не делает дело. И его дело перед их делом есть самый пустой из всех миражей. Прав, Марк, этот цинический мудрец так храбро призревший миражи и отыскивающий миража понавея. Нет и у меня дело, не умею я его делать, как делают художники, погружая в задачу, умирая для нее, в отчаянии решил он. А какие сокровища перед глазами то картинки жанра, теньер, остадо, для кисти, то быт и нравы, для пера, все эти опенкины и вон, вон. Он смотрел на двор, где все капошилось ежедневной заботой, видел как улита убирала погреба и подвалы, он стал наблюдать улиту. Улита была каким-то гномом, она гнездилась вечно в подземельном царстве, в погребах и подвалах, так что сама вся пропиталась подвальной сыростью. Платье ее было влажно, нос и щеки постоянно озябшие, волосы всклокочены покрыты беспорядочно с мятым бумажным платком, около пояса грязный фартук рукава засучены. Ее всегда увидишь, что она или возникает, как из могилы из погреба, с скринкой, горшком, корыцем или с полдюжный бутылок между пальцами в обеих руках или опускается вниз в подвалы и погреба прятать провизию, вино, фрукты и зелень. На солнышке ее почти не видать и все она таится во тьме своих холодников. Видно в глубине подвала только ее лицо, с синевата красным румянцем, все прочее сливается с мраком домашних пещер. Она и не подозревала, что райский более, нежели кто-нибудь в доме, занимался ею, больше даже родных ее живших в селе, которые по месяцам не видались с ней. Он срисовал ее, показал первые руками всплеснул от удовольствия, а вера одобрительники внула головой. Героем дворни все-таки оставался Егорка, это был живой пульс ее. Он своего дела, которого собственно и не было, не делал, как все у нас, упрямо мысленно добавлял райский, но зато совался по-минутно в чужие дела. Смотришь, дугу натягивает и сила есть, он коренастый, мускулистый, длиннорукий, как орангутанг, но хорошо сложенный малый. То сена примется помогать складывать на синовал, бросит охапки три и кинет виллы, начнет болтать и мешать другим. Но главное его призвание и страсть дразнить дворовых девок, трепатить их, делать им всякие шутки. Он смеется над ними, свищит им след, схватит из-за угла длинной рукой за плечо или за шею, так что бедная девка не вспомнится, гребенка выскочит у ней и упадет на спину. «Черт, азорник!» кричит девка и с ее криком послышится ворчание какой-нибудь старой бабы. Но ему не имется, он подмигивает на проходящую девку глазами, кучерую или якову, или кто тут случится близко, и опять засвищит, захихигает или начнет выделывать такую мимику, что девка бросится бежать, а он вследо скалит зубы или свиснет. Какой бы, кажется, ненависть должен был возбудить к себе во всей женской половине дворни такой азорник, как этот Егорка. А именно этого и не было. Он вызывал только временные вспышки в этих девицах, а потом они же лезли к нему, лишь только он назовет, которую-нибудь Мария Петровны или Пилогея Сергеевны и дружелюбно заговорит с ней. Они гурьбой толпились около него, когда он в воскресенье с гитарой сидел оборот и ласково, но всегда с насмешкой благурил с ними. И только тогда бросались от него вроюсь, когда он запивал через черную цензурную песню или вдруг принимался за неудобную для их стыдливости мимику. Но наедине и порознь смотришь, что та, то другая, стоят, дружеско обнявшись с ним где-нибудь в уголке и вечерковым, особенно позимым, кому была охота, мог видеть, как бегали женские тени через двор и как затворялась и отворялась дверь его маленького чуланчика рядом с комнатами кучеров. Не подозревал и Егорка, и красные девицы, что райскому лучше нежели кому-нибудь в дворне. Видны были все шашни их и вся эта игра домашних страстей. Обращаясь от двора к дому, райский в сотый раз усмотрел там в маленькой горенке, рядом с бабушкиным кабинетом, неизменную картину, молчаливая, вечно шепчущая про себя Василиса, с дворными глазами сидела у окна, век свой на одном месте, на одном стуле, с высокой спинкой и кожаным глубоко продавленным сидением, глядя на дрова, да накопавшихся в куче 40 кур. Она не уставала от этого вечного сидения, от этой одной и той же картины из окна. Она даже неохотно расставалась со своим стулом и, подав баронек оффе, убравший ее платье в шкаф, спешила на стул за свой чулок на дрова, на кур и шептать. Из дома выходить для нее было наказанием, только в церковь входила она и то, стараясь робка, как-то стыдливо пройти через улицу, как будто боялась людских глаз. Когда ее спрашивали, от чего она не выходит, она говорила, что любит домовничать. Она казалась полную, потому что разбухла отсидение изотворничества и иногда жаловалась на одышку. Она и Яков были большие постники и оба набожные. Когда кто приходил посторонний в дом и когда в прихожей не было ни Якова, ни Егорки, что почти постоянно случалось и Василиса отворяла двери, она никогда не могла потом сказать, кто приходил. Ни имени, ни фамилии она передать никогда не могла, хотя состарилась в городе и знала в лицо последнего мальчишку. Если лекарь приходил священник, она скажет, что было лекарь или священник, но имени не помнят. «Был вот этот…» начнет она. «Кто такой?» спросит Татьяна Марковна. «Да вон тот, что чуть Марфу Василивна не убил». А этому уж 15 лет прошло, как гость уронил маленькую ее срок. «Да кто? Вот что после обеда не кофе, а чаю просит…» «Или…» «Тот, что диван в гостиной трубкой прожег…» «Или…» «…что настрастный, скоромное жрет…» и тому подобное. Она, как тень, неслышно домовничает в своем уголку, перебирая спицы челка. Перед ней, через сосновый крашенный стол, на высоком деревянном табурете сидела девочка от 8 до 10 лет и тоже вязала чулок, держа его высоко, так что спицы поминутно высовывались выше головы. Такие девочки не переводились убережковой. Если девочка вырастала, ее употребляли на другую, серьезную работу, а на ее место брали из другую на побегушке для мелких приказаний. Обязанность ее, когда Татьяна Марковна сидела в своей комнате, стоять, плотно прижавшись в уголке у двери и вязать чулок, держа клубок под мышкой, но стоять смирно, не шевелясь, чуть дыша и, по возможности, не спуская с бароней глаз, чтобы тот час броситься, если бароня укажет ей пальцем подать платок, затворить или отварить дверь, или велит позвать кого-нибудь. Слышалось иногда и девочку утирала нос передником или пальцем и продолжала вязать. А когда бережкова уходила или уезжала из дома, девочка шла к Василисе, влезала на высокий табурет и молча, не спуская глаз с Василиса, продолжала вязать чулок, на силу одолевая пальцами длинные стальные спицы. Часто клубок вываливался из-под мышки и катился по комнате. Что зеваешь, подними! Иногда на окно приходил к ним погреться на солнце между двумя бутылями наливки кот Серколу. И если Василиса отлучалась из комнаты девчонка не могла отказать себе удовольствие поиграть с ним, поднималась возня, смех девчонки, игра кота с клубком, тут часто клубок и сам кот летели на пол, иногда прокидывался и табурет с девчонкой. Девочку, которую застал райский, звали пошуткой. Ей стрегут волосы коротко и одевают в платье, сделанное из старой юбки. Но так, что не разберешь задом или наперед сидела она на ней, ноги обуты в большие неполитам башмаки. У ней из маленького плутовского несколько приподнятого к верху носа часто светится капля. Пробовали ей давать носовые платки, но она из них все свевала подобие кукол и даже углем помечала, где быть глазом, где носу. Их отобрали у нее, и она оставалась с каплей, которая издали светилась как искра. Райский заглянул к ним. Пошутка, быстро взглянув на него из-за чулка, усмехнулась было, потому что он то ласково погладит ее, то даст ложку варенья или яблоко, и еще быстрее потупила глаза по суровым взглядам Василисы. А Василиса, увидев его, перестала шептать и углубилась в чулок. Он заглянул к бабушке, ее не было и он, взяв фуражку, вышел из дома, пошел по слободе и добрел незаметно до города, продолжая с любопытством вглядываться в каждого прохожего, изучал дома улицы. Там кое-где двигался народ, купец, то есть шляпа борода, крутой брюхой и сапоги. Смотрели, как рабочие крехтя складывали мешки хлеба в амбар. Там толпились какие-то неопределенные личности у кабака, а там проехало длинное глубокое телега сраженным туда невероятным числом росло-воздорового мужичья в прыжевших шапках без полей в рубашках, с синими заплатами и в бурых армиях, и в лаптях, и в громадных сапожищах с рыжими, с сидыми и разношерстными бородами, то клином, то лопатой, то раздвоенными, то козлинообразными. Телега ехала с грохотом, прискакивая, прискакивали мужики. Иной сидел прямо, державсь обеими руками за края, другой лежал, положив головно третьего, а третий, опёршись рукой на локоть, лежал в глубине, о ноге висели через край телеги. Правил большой мужик стоя, в буром длинном до полу армия ке, в нахлобученной науши шляпе без полей и медленно крутил возжей около головы. Лицо у него от загара и пыли было совсем черное, глаза ушли под шапку, только усы и борода, точно из овечья и белой золотистой жёсткой шерсти резко отделялись от тёмного кавтана. Лошадь росла, здоровая, вся в кисточках из ремней по бокам выбивалась из сил и не слась с качками. Всё это прискакало к кабаку, соскочила, отряхиваясь и убралось в двери, а лошадь уже одна доехала до Изгради, в которую всажен был клок сена и, отфырковшись, принялась есть. Встречались райскому дальше в городе Лица, очевидно бродившие без дела или с миражом дела. Купцы, томящиеся без дел ему своих лавок, проедет советник на дрожках, пройдёт важно выступая духовное лицо с длинной тростью. А там, в пустой улице, посередине взрывая нитрезвыми ногами облака пыли, шёл разгульный малый в красной рубашке, в шапке на бок и размахивая руками в одиночку орал песню и время от времени показывал редкому прохожему грозный кулак. Райский пробрался до Козлова и узнав, что он в школе спросил про жену. Баба, отворившая ему калитку, стороной посмотрела на него, потом высморкалась в фартук, отёрла пальцем нос и ушла в дом. Она не возвращалась. Райский постучал опять, собаки залаели, вышла девочка, поглядела на него, разине рот и тоже ушла. Райский обошёл с переулкой и услыхал за забором голоса в садике Козлова. Один говорил по-французски, с парижским акцентом, другой голос был женский, слышан был смех и даже будто раздался поцелуй. Бедный Леонти, прошептал Райский. Или, пожалуй, тупой, недогадливый Леонти. Он стоял в нерешимости войти или нет. А ведь я, друг Леонти, старый товарищ и терплю, глядя как это честная, любящая душа награждена за свою симпатию. Уже ли я останусь равнодушным? Но что делать? Открыть ему глаза, будить его от этого, когда он так верит, поклоняется честьоте этого римского профиля, так сладко спит в лоне домашнего счастья? Плохая услуга. Что же делать? Вот дилема, раздумывал он, ходя взато вперёд о переуку. Вот что разве бросится забить тревогу и смутить эта преступная тетотет. Он пошёл было в двери, но точас же одумался и воротился. Это история, скандал, думал он, огласить позор товарища. Нет, нет, не так. Ах, счастливая мысль, режил он вдруг, дать ульяне Андреевне урок наедине, бросить ей громы на голову плеснуть на неё волной чистых неведомых ей понятий и нравов. Она обманывает доброго, любящего мужа и прячется от страха. Сделаю, что она будет прятаться от стыда. Да, пробудить стыд в грубелом сердце это долг и заслуга и в отношении к ней, а более клеонтью. Это заметно оживил его. Это уж не мираж, а истинно честное даже святое дело, думалось ему. Затем его поглотил процесс выполнения. Он глубоко и серьёзно вникал в предстоящий ему долг. Как без огласки, без всякого шума и сцен, кротко и разумно, уговорит эту женщину поберечь мужа, обратиться на другой честный путь и начать заглаживать прошло. Он с полчаса ходил по переулке, увыжидая, когда уйдет месье Шаро, чтобы упасть на горячий след и бросить громы или влиянием старого знакомства. Решит минуту, заключил он. Подумавший, он отложил исполнение до удобного случая и, отдавшись этой новой, сильно охватившей его задачи, прибавил шагу и пошел отыскывать марка, чтобы заплатить ему визит, хотя это было не только ненужно по отношении последнего, но даже не совсем осторожно со стороны Райского. Райский и не намеревался выдать свое посещение за визит. Он просто искал какого-нибудь развлечения, чтобы не чувствовать тупой скуки и вместе так же, чтобы не сосредоточиваться на мысли о вере. Он правильно заключил, что тесная сфера, куда его занесла судьба, поневолит держала его под долгу на каком-нибудь одном впечатлении, а так как вера, по дикой неразвитости, по непривычке к людям или, наконец, он не знает еще почему, не только не спешилась с ним сблизиться, но все отдалялась, то он и решил не давать в себе развиться ни любопытству, ни воображению и показать ей, что она бледная, ничтожная, деревенская девочка и больше ничего. От этого он хватался за всякий случай дать своей впечатлительности другую пищу. Он прошел мимо многих покривившихся на бок до мишек, вышел из города и пошел между двумя плетнями, за которыми с обеих сторон расстелались огороды, рассматривая на шалаше огородников, на распяленный кое-где старый дырявый кафтан, или на вздетую на палку шапку пугать воробьев. Где тут огородник Ефрем живет? спросил он одну бабу через плетень, копавшуюся между двух гряд. Она не отрываясь от работы, молча указала локтем вдаль, на одиноко стоявшую избушку в поле. Потом, когда райский ушел от нее шагов на 40, она, прикрыв рукой глаза от солнца, спросила его вслед. Не огурцили и покупаешь? Вот у нас какие ядренные, да зеленые? Нет, отвечал райский, я ничего не покупаю. По что ж тебе Ефрема? Да у него живет мой знакомый Марк, не знаешь ли? Нечто, у Ефрема стоит какой-то попович, либо приказанный из города, кто его знает? Райский пошел к избушке и только перелез через плетень, как навстречу ему помчались две шавки с онлайм. В дверях избушки показалось с ребенком на руках здоровая, молодая, с загорелыми голыми руками и босиком баба. Цетц, цетц, цетц, проклятый, чтоб вас унимала она собак. Кого вам? спросила она райского, который оглядывался во все стороны, недоумевая, где тут мог гнездиться кто-нибудь другой, кроме мужика с семьей. Уколо избушки не было ни дворика, два окна выходили к огородам, а два в поле. Избушка почти вся была заставлена и покрыта лопатами, кирками, гроблями, грудами, корзин, в углу навалены были драницы, ведра и всякий хлам. Под навесом стояли две лошади, тут же хрюкала свинья с поросенком и бродила насетка с цеплятами. По отдаль стояла несколько тачек и большая телега. Где тут живет Марк Волохов? спросил райский. Баба молча указала на телегу. Райский поглядел туда, там, кроме большой рогожи, ничего не видать. Разве он в телеге живет? спросил он. Вот его горница. Сказала баба, показывая на одной из окон, выходивших в поле. А тут он спит. Об эту пору спит? Да, он на заре пришел. Должно быть хмельной. Вот и спит. Райский подошел к телеге. По что вам его? спросила баба. Повидаться хотел. А вы не замаете его? А что? Да он благой такой. Пущай лучше спит. Муж это вот дома нет. Так мне и жутко с ним одной. Пущай спит. Разве он обижает тебя? Нет, грех сказать. По что обижать? Только чудной такой. Я нежто его боюсь. Баба стала качать ребенка, а райский с любопытством ей принять. Вдруг послышалась из-под Рогожи, которая потом приподнялась, и из-под нее показалась вклокоченная голова Марка. Баба тотчас скрылась. Здравствуйте, сказал Марк. Как это вас занесло сюда? Он вылез из телеги и стал подтягиваться. С визитом должно быть? Нет, я так. Пошел от скуки погулять. От скуки? Что так? Две красавицы в доме, а еще художник. Или амуры не идут на лад? Он насмешливо мигнул райскому. А ведь красавицы! Вера-то, вера какова! Вы почем ее знаете, и что вам до них задело? Сухо заметил райский. Это правда, отвечал Марк. Ну не сердитесь, пойдемте в мой салон. Вы лучше скажите, от чего в телеге спите или диагена разыгрываете. Да, поневоле, сказал Марк. Они прошли через сени, через жилую избу хозяев и вошли в заднюю комнатку, в которой стояла кровать Марка. На ней лежал тоненький старый тюфяк, тощие ваточное одеяло, маленькая подушка. На полке и на столе лежала десятка-два книг, на стене висели два ружья, а на единственном стуле в беспорядке валялось несколько белья и платья. Вот мой салон. Садитесь на постель, а я на стул. Приглашал Марк. Десертуки, здесь адская духота. Не церемонтись. Тут нет дам. Скидайте, вот так. Да не хотите ли чего-нибудь? У меня, впрочем, ничего нет. А если не хотите вы, так дайте мне сигару. Одно молоко есть, яйца. Нет, благодарю, я завтракал. А теперь скоро я обедать. И то, правда. Ведь вы у бабушки живете. Ну что, она не выгнала вас за то, что вы дали мне ночлег? Нет, упрекала, зачем без пирожного спать уложил и пуховика не потребовал. И в то же время бронила меня по обыкновению. Но знаю, не говорите. Не от сердца, а по привычке. Она старуха хоть куда. Лучше их всех тут. Бойкая, с характером. И был когда-то здравый смысл в голове. Теперь уж, я думаю, мозги-то размягчились. Вот как. Пошелся же кто-нибудь кому и вы симпатизируете. Сказал райский. Да, особенно в одном. Она терпеть не может губернатора. Я тоже. За что? Бабушка ваша не знаю, за что. А я за то, что он губернатор. И полицию тоже мы с ней не любим. Притесняет нас. Ее заставляют чинить мосты. Оба мне уж очень печется. Осведомляется, где я живу, а вы молчали. Вот и говорить нам больше не о чем. Сказал Марк. Зачем вы пришли? Да скучно. А вы влюбитесь. Райский молчал. В веру. Продолжал Марк. Славная девочка. Вы же брат ей на восьмой воде. Вам в половину легче начать с ней роман. Райский сделал движение до сады. Марк холодно засмеялся. И вовремя на течечном одендиизму. Да как она смеет? Нечтожная провинциалка. Ну что ж, старинную науку вход. Наружный холод. И внутренний огонь. Небрежность приемов. Городое пожимание плеч. И презрительные улыбки это действует. Порисуйтесь перед ней. Это ваше дело. Почему моё? Я вижу. Не ваше ли полно рисоваться эксцентричностью и распущенностью? Я бы надушно заметил, Марк. Что ж, если бы это по действу, я бы постарался. Да, я думаю, вы не задумались бы. Сказал Райский. Это правда, заметил Марк. Я пошёл бы прямо к делу, до темы кончил бы. А вот вы сделаете тоже, будете уверять себя и её, что влезли на высоту и её туда же затощили. Идеалист вы я таки. Порисуйтесь, порисуйтесь. Может быть и удастся. Ну что томить себя вздохами? Не спать, караулить, когда беленькая ручка откинет лиловую занавеску? Ждать понятелем от неё ласкового взгляда? Райский вдруг зорка на него взглянул. Что, видно правда? Марк попал не в бровь, а в глаз. А Райскому нельзя было даже обнаружить досаду. Это значило бы признаться, что это правда. Рад был бы влюбиться, да не могу. Не полетом, сказал Райский. Притворно зевая. Да и не вылечусь от скуки. Попробуйте! дразнил Марк. Хотите пари, что через неделю вы влюбитесь как котёнок, а через две, много через месяц наделайте глупостей и не будете знать, как убраться отсюда. А если я приму пари и выиграю, чем вы заплатите? Почти с призрением отвечал Райский. Вон панталоны или ружью отдам. У меня только двое панталон. Попробуйте и до портной назад взял задолг. Постойте, я примерю ваш суртук. Бах, как раз в пору! Сказал он надевший лёгкое пальто Райского и садять в нём на кровать. А попробуйте моё. Зачем? Так хочется посмотреть в пору ли вам. Пожалуйста, наденьте. Ну чего он стоит? Райский снисходительно надел поношенное и небезупречное отпятен пальто Марка. Ну, так останетесь так. Вы ведь недолго проносите своё пальто, а мне оно года надвостанет. Впрочем, рады вы нет ли, а я его теперь с плечами сниму. Разве украдёте у меня? Райский пожал плечами. Ну что ж, идёт пари? спросил Марк. Что вы так привязались к этой, извините, глупой идее? Ничего, ничего, не извиняйтесь. Идёт? Пари неравна, у вас ничего нет. Об этом не беспокойтесь, мне не придётся платить. Какая уверенность. Ей богу не придётся. Ну так, если моё пророчество сбудется, вы мне заплатите 300 рублей. А мне как бы кстати их выиграть. Какие глупости. Почти про себя, сказал Райский, взяв фуражку и тросточку. Да, от нынешнего дня через 2 недели вы будете влюблены, через месяц будете станать, бродить как тень, играть драму, пожалуй, если не побоитесь губернатора Енила Андреевича. Той трагедию и покончите пошлостью. Почём вы знаете? Кончите пошлостью, как все подобные вам, я знаю, вижу вас. Ну а если не я, а она бы влюбилась из станала? Вера, в вас? Да, вера, в меня. Тогда я достану заклад вдвое и принесу вам. Вы сумасшедший! Сказал Райский, уходя вон и не удостоив Марка взглядом. Через месяц у меня 300 рублей в кармане! Кричал ему вслед Марк. Конец двадцатой главы второй части. Иван Гончаров обрыв часть вторая, глава двадцать первая. Это звукозаписки Бривокс являются общественным достоянием. Райский сердито шёл домой. Где она эта красавица теперь? Думал он злобно. Вероятно, на любимый скамье зевает по сторонам. Войти посмотреть. Изучив её привычки, он почти наверно знал, где она могла быть в тот или другой час. Поднявшись с обрыва в сад, он увидел её действительно сидящую на своей скамье с книгой. Она не читала, а глядела то на волгу, то на кусты. Увидя Райского, она переменила позу, взяла книгу, потом тихо встала и пошла по дорожке к старому дому. Он сделал ей знак подождать его, но она или не заметила, или притворилась, что не видит и даже будто ускорила шаг, проходя подвору, искрылась в дверь старого дома. Его взяло зло. А тот болван думает, что я влюблюсь в неё. Она даже не знает простых приличий, выросла в девичьей среди этого города, неразвитая, подгородная красота. Её роман ждёт тут где-нибудь в палате. Он злобно ел за обедом, посмотрево из подлобина всех и не взглянул ни разу на веру, даже не отвечал на её замечания, что сегодня жарко. Ему казалось, что он уже её не навидел, или пренебрегал ею. Он этого ещё сам не лишил, но только сознавал, что в нём бродит какое-то враждебное к ней. Это особенно усилилась дня задва перед тем, когда он пришёл к ней в старый дом с Гёте, Байроном Гейна, да с каким-то английским романом под мышкой и расположился у её окна рядом с ней. Она с удивлением глядела, как он раскладывал книги на столе, как привольно располагался сам. Что это вы хотите делать? Спросила нас любопытством. А вот, отвечал он, указывая на книги, улетим куда-нибудь на крыльях поэзии. Будем читать, мечтать, унесёмся вслед за поэтами. Она весело засмеялась. Сейчас девушка придёт, будем кофты краить, сказала она. Тут на столе и по стуле им разложим полотно, и унесёмся с ней в расчёты Аршин и Вершков. Фи, Вера, оставь это, в девичи без тебя сделают. Нет, нет, бабушка и так недовольна моей ленью. Когда она ворчит, так я кое-как еще переношу. А когда она молчит, Коса поглядывает на меня и жалко вздыхает. Это выше сил. А да вот и Наташа. До свидания, Куза. Давай сюда, Наташа, клади на стол. Всё летут. Она проворно переложила книги на стол, подвинула стол на середину комнаты, достала Аршин из комода, и вся углубилась в отмеривании полотна. Рассчитывала полотнище с свойственным ей нервным кристом, когда одолевала ее охота или необходимость, работы. И Нарайского ни взгляда не бросила, ни слова ему не сказала, как будто его тут не было. Он почти со скрежетом зубов ушел от нее, оставив у нее книги. Но обойдет дом и вратясь к себе в комнату, он нашел уже книги на своем столе. Проворно. Значит, и вперед прошу не жаловать. Прошептал он злобно. Что же это однако? Что оно такое? Это даже любопытно становится. Играет, шутит со мной. Марк, предложением Пари, еще больше растревожил в нем желчь, и он почти не глядел на веру, сидя против нее за обедом, только когда случайно поднял влаза, его как будто молнией ослепила езвительной красотой. Она взглянула было на него раза два, просто ласково, почти дружеский. Но, заметя его свирепые взгляды, она увидела, что он раздражен и что предметом этого раздражения была она. Она наклонилась над пустой тарелкой и задумчиво углубила в нее взгляд. Потом подняла голову и взглянул на него. Взгляд этот был сух и печален. Я с Марфенькой хочу поехать на синакоз сегодня, сказала бабушка райскому. Твоя милость, хозяин, не удостоишь ли взглянуть на свои луга? Он, глядя в окно, отрицательно покачал головой. Купцы снимают, дают 700 рублей с сигнациями, а я тысячу прошу. Никто на это ничего не сказал. Что же ты, судор, молчишь? Яков! Обратилась она, к стоявшему за ее стулом Якову. Купцы завтра хотели побывать, как приедут, проводи их вот к Борису Павловичу. Слушаюсь. Выгони их вон. Равнодушно одозвал сарайский. Слушаюсь, повторил Яков. Вот как, кто ж ему позволит выгнать? Что, если бы все помещики походили на тебя? Он молчал, глядя в окно. Да что ты молчаешь, Борис Павлович, ты хоть пальцем тычь, хоть бы ел по крайней мере, подай ему жаркое Яков и грибы, смотри какие грибы. Не хочу, с нетерпением сказал райский, махнув Якову рукой. Снова все замолчали. Савелий опять прибил Марину, сказала бабушка. Райский два заметно пожал плечами. Ты бы унял его, Борис Павлович. Что я за пулицмейстер, сказал он нехотя, пусть хоть зарежут друг друга. Господи, избави и сохрани. Это все драму, что ли, хочется тебе сочинить? Да того мне, проворчал он небрежно, своих драм не оберешься. Что? Или тяжело жить на свете? На смесливо продолжала бабушка. Шуткали. Сколько раз сутки сбоку навык придется перевалиться? Он взглянул на веру, она налила себе красную вина в воду и, выпив, встала, поцеловала у бабушки руку и ушла. Он встал из-за стола и ушел к себе в комнату. Вскоре бабушка с Марфенькой векентивом уехали смотреть луга и весь дом утонул в послеобеденном сне. Кто ушел на синовал, кто растянулся в синях, в сарая, другие, пользуясь отсутствуем хозяйки, ушли в слободу и в доме выцарилась мертвая тишина. Двери и окна, отворенный настежь в саду не шелохнется лист. Урайского с ума не шла вера. Где она теперь? Что делает одна? Отчего она не поехала с бабушкой и отчего бабушка даже не позвала ее? Задавал он себе вопросы. Несмотря на данное себе слово не заниматься ей и не обращать на нее внимание, а поступать с ней как с ничтожной девочкой, он не мог отвязаться от мысли о ней. Он нарочно станет думать о своих петербургских связях, о приятелях, о художниках, об академии, о Беловодовой Вперед два-три случая, в памяти два-три лица, а четверто лицо выйдет вера. Возьмет бумагу, карандаш, сделает два-три штриха, выходит ее лоб, нос, губы, хочет выглянуть из окна в сад в поле, а глядит на ее окно. Поднимает ли белая ручка ли ловую занавеску, как говорит справедливо Марк? И почему он знает? Как будто кто-нибудь подглядел да сказал ему. Закипит ярость в сердце райского, хочет он мысленно обратить проклятие к этому неотступному образу веры, а губы не повинуются. Язык шепчет страстно ее имя, колена гнуться и он закрывает глаза и шепчет. Вера, вера, никакая красота никогда не жгла меня язвительнее. Я жалкий раб твой. Сдор, нелепость, сентиментальность, скажет, очнувшись потом, пойду к ней, надо объясниться. Где она? Ведь это любопытство больше ничего. Нелюбовь же в самом деле, решил он. Он взал фуражку и побежал по всему дому хлопая дверями, заглядывая во все углы. Веры не было ни в ее комнате, ни в старом доме, ни в поле ни видать ее, ни в огородах. Он даже поглядел на задний двор, но там только улита, мыло ватку, да в сарае прохор лежал на спине плашмя и спал под тулупом, с наимным лицом и открытым ртом. Он прошел окраины сада, полагая, что Веру нечего искать там, где обыкновенно бывают другие, а надо забираться в глушь, к обрыву, по скату берега, где она любила гулять. Но нигде ее не было, и он пошел уже домой, чтобы спросить кого-нибудь о ней, как вдруг увидел ее сидящую в саду в десяти сожжениях от дома. «А», сказал он, «ты тут, а я ищу тебя по всем углам». «А я вас жду здесь», отвечала она. На него вдруг, будто среди зимы пахнуло южным ветром. «Ты ждешь меня», произнес он не своим голосом, глядя на нее с изумлением и страстными довоспаления глазами. «Может ли это быть? От чего же нет? Ведь вы искали меня». «Да, я хотел объясниться с тобой». «И я с вами». «А что же ты хотела сказать меня?» «А вы мне что?» «Сначала скажи ты, а потом я». «Нет, вы скажите, а потом я». «Хорошо», сказал он, подумавший, и сел около нее. «Я хотел спросить тебя, зачем ты бегаешь от меня». «А я хотел спросить, зачем вы меня преследуете». Райский упал соблаков. «И только», сказал он. «Пока только, посмотрю, что вы скажете». «Ну я не преследую тебя, скорее удаляюсь, даже мало говорю». «Есть разные способы преследовать кузе. Вы избрали самый неудобный для меня». «Помилуй, я почти не говорю с тобой». «Правда, вы редко говорите со мной, не глядите прямо, обросайте на меня из-под лоби злые взгляды. Это тоже своего рода преследования, но если только это и было, а что же еще?» «А еще вы следите за мной из-под тишка. Вы раньше всех преследуете и ждете моего пробуждения, когда я дёрну себя за навеску, открой окно. Потом только лишь я перехожу к бабушке, вы избираете другой пункт наблюдений и следите, куда я пойду, какую дорожку выберу в саду, где сяду, какую книгу читаю, знаете каждое слово, какое кому скажу. Потом встречаетесь со мной». «Очень редко», сказал он. «Правда, в неделю раза два-три. Это нечасто, и не могло бы быть. Если б делалось без намерения, а так, само собой. Но это все делается с умыслом. В каждом вашем взгляде и шаге я вижу одно, неотступное желание не давать мне покоя, посегать на каждый мой взгляд, слово, даже на мои мысли. По какому праву, позвольте вас спросить?» Он изумился с смелости, независимости, мысли, желания и этой свободе речи. Перед ним была недевочка, прячущаяся от робости, как казалось ему, от страха за свою самолюбие при неравной встрече умов, понятий, образований. «Это новое лицо, новая вера. А если тебе так кажется?» Нерешительно заметил он, еще не придя в себя от удивления. «Не лгите, перебила она. Если вам удается замечать каждый мой шаг и движение, то и мне позвольте чувствовать неловкость такого наблюдения. Скажу вам откровенно, это тегатизм меня. Это какая-то неволя, тюрьма. Я, слава Богу, не вплену турецкого паши. «Чего же ты хочешь? Что надо мне сделать?» Вот об этом я и хотела поговорить с вами теперь. Скажите прежде, чего вы хотите от меня? «Нет, ты скажи, Настай Валон, все еще озадаченный и совершенно покоренный, этими новыми и неожиданными сторонами ума и характера, бросившими страшный блеск на всю ее и без того ещё и красоту. Он чувствовал, что наслаждение этой красотой переходит у него в страдания. «Чего я хочу?» Повторила она. «Свободы!» С новым изумлением взглянул он на нее. «Свободы!» Повторил он. «Я первый партизан и рыцарь ее, и потому, и потому не даете свободно дышать бедной девушке. Ах, Вера, зачем так дурно заключать обо мне? Между нами мы не поняли друг друга, объяснимся и может быть мы будем друзьями?» Она вдруг взглянул на него испытующим взглядом. «Может ли это быть?» Сказала она. «Я бы рада была ошибиться. Вот моя рука, что это так. Буду другом, братом, чем хочешь, требуй жертв!» «Жертв не надо!» Сказала она. «Вы не отвечали на мой вопрос. Чего вы хотите от меня?» «Как чего хочу? Я не понимаю, что ты хочешь сказать. Зачем преследуете меня? Смотрите такими странными глазами. Что вам нужно?» «Мне ничего не нужно, но ты сама должна знать, какими другими глазами, как нежадными, влюбленными, может мужчина смотреть на твою поразительную красоту?» Она не дала ему договорить. Вспыхнула и быстро встала с места. «Как вы смеете говорить это?» Сказала она, глядя на него с ног до головы. И он глядел на нее с изумлением большими глазами. «Что ты, Бог с тобой вера, что я сказал? Вы гордый, развитой ум, рыцарь свободы. Не стыдитесь признаться, что красота вызывает поклонения и что я поклоняюсь тебе? Какое преступление?» «Вы даже не понимаете. Я вижу, как это оскорбительно. А смелились бы выглядеть на меня этими жадными глазами, если бы около меня был зоркий муж, заботливый отец, строгий брат. Нет, вы не гонялись бы за мной, не дулись бы на меня по целым дням без причины, не подсматривали бы как шпион и не посегали бы на мой покой и свободу. Скажите, чем я подала вам повод смотреть на меня иначе, не жале, как бы, смотрели вы на всякую другую хорошо защищенную женщину?» Красота возбуждает удивление. «Это ее право?» «Красота!» Перебила она. «Имеет также право на уважение и свободу.» «Опять свобода?» «Да, и опять, и опять. Красота, красота! Далась вам моя красота! Ну хорошо, красота! Так что же? Разве это яблоки, которые висят через забор и которые может рвать каждый прохожий?» «А кого?» С изумлением совсем растерянный говорил райский. «Чего же ты хочешь от меня?» «Ничего. Я жила здесь без вас, уедете и я буду опять так же жить.» «Ты ввелишь мне уехать? Изволь, я готов. Вы у себя дома. Я умею уважать ваше право и не могу требовать этого.» «Ну, чего ты хочешь? Я сделаю, скажи, не сердись!» просил он, взяв ее за обе руки. «Я виноват перед тобой. Я артист. У меня впечатлительная натура. И я, может быть, слишком живо поддался впечатлению, выразил свое участие. Конечно, потому что я не совсем тебе чужой. Будь я посторонний, тебе разумеется, я бы воздержался. Я бросился немного слепо, обжокся. Ну и не беда. Ты мне дала хороший урок. Помиримся же. Скажи мне свои желания, и я исполню их свято, и будем друзьями. Право, я не заслуживаю этих упреков, всей этой грозы. Может быть, ты не совсем поняла меня?» Она подала ему руку. «И я вышла из себя по пустому. Я вижу, что вы очень умны. Во-первых,» сказала она. «Во-вторых, кажется, добры и справедливы. Это доказывает теперь аж не ваше сознание. Посмотрим. Будете ли вы великодушно со мной? Буду. Буду. Ты в свою волю, но до мной и увидишь». Опять с увлечением заговорил он. Она тихо отняла руку, которую было положило на его руку. «Нет», сказала она полусерьезно. «Поэтому восторженному языку я вижу, что мы от дружбы далеко. Ах, эти женщины с своей дружбой!» «С досада» отозвал сарайский. Точно кулич выменины поносят. «Вот, и эта досада не обещает хорошего». «Нет, нет, не уходи, мне так хорошо с тобой», — говорил он, удерживая её. «Мы ещё не объяснились, скажи, что тебе не нравится, что нравится, я всё сделаю, чтобы заслужить твою дружбу». «Я вам в самом начале сказала, как заслужить её, помните? Не наблюдать за мной, оставить в покое, даже не замечать меня, и я тогда сама приду в вашу комнату, назначим часы проводить вместе, читать, гулять, однако вы ничего не сделали? Ты требуешь вера, чтобы я был к тебе совершенно равнодушен?» «Да». «Не замечал твоей красоты? Смотрел бы на тебя, как на бабушку? Да. А ты по какому праву требуешь этого? По праву свободы. Но если б я поклонялся молча и издали, ты бы не замечала и не знала этого. Ты запретить этого не можешь. Что тебе за дело? Стититесь, Кузе! Времена в Вертеров и Шарлот прошли. Разве это возможно? При том я замечу страстные взгляды, любовное шпионство мне опять надоест, будет противно. Ты вовсе не кокетка. Хоть бы ты подала надежду, сказала бы, что упорная страсть может растопить лёд, и со временем взаимность прокрадётся в сердце. Он произносил эти слова медленно, ожидая не вырвется ли у ней какой-нибудь знак отдалённой надежды, хоть неизвестности, чего-нибудь? Это правда, сказала она, я ненавижу кокетство и не понимаю, как нескучно привлекать эти поклонения, когда ненамеренно и не можешь отвечать на вызванное чувство. А ты не можешь? Не могу. Почему ты знаешь? Может быть придёт время? Не ждите, Куза, не придёт. Что это они, как будто сговорились с Беловодовой, наладили одно и то же. Подумал он, ты несвободна, любишь? С испугом спросил он, она нахмурилась и стала упорно смотреть на Волгу. Ну если бы и любила, что же, грех, нельзя, стыдно, вы не позволите, братец? С насмешкой сказала она, я, рыцарь свободы, ещё насмешливая, повторила она, не смейся, Вера, да, я её достойный, рыцарь, не позволит любить, я тебе именно и несу проповедь этой свободы. Люби открыто, всенародно, не прячься, не бойся ни бабушки, никого, старый мир разлагается, зеленели новые взходы жизни, жизнь зовёт к себе, открывает всем свои объятия. Видишь, ты молода, отсюда никуда носа не показывала, а тебя уж обвел дух свободы. У тебя уж явилось сознание своих прав, здравые идеи. Если заря свободы восходит для всех, уже ли одна женщина останется рабой? Ты любишь? Говори смело, страсть – это счастье. Дай хоть позавидовать тебе. Зачем я буду рассказывать, люблю я или нет? До этого никому нет дела. Я знаю, что я свободна, и никто не вправит требовать отчёта от меня. А бабушка? Ты её не боишься? Вон Марфенька. Я никого не боюсь, сказала она тихо. И бабушка знает это и уважает мою свободу. Последуйте и вы её примеру. Вот мое желание. Только это я и хотела сказать. Она встала со скамьей. Да, Вера, теперь я несколько вижу и понимаю тебя и обещаю. Вот мое рука, что отныне ты не услышишь и не заметишь меня в доме. Буду умник, прибавил он, буду справедлив, буду уважать твою свободу и, как рыцарь, буду великодушен. Буду просто велик. Я грамм КР. Оба засмеялись. Ну слава Богу, сказала она, подавая ему руку, которую он жадно прижал к губам. Она взяла руку назад. Посмотрим, прибавила она. А впрочем, если нет, ну да ничего, посмотрим. Нет, да скажи уж, что начала, не то я стану ломать голову. Если я не буду чувствовать себя свободной здесь, то как я не люблю этот уголок. Она с любовью бросила взгляд вокруг себя, то тогда уеду отсюда. Решительно заключила она. Куда? Спросила он, испугавшись. Божий мир велик. До свидания Кузе. Она пошла. Он глядел ей вслед, она не слышными шагами, неслась по траве, почти не касаясь ее, только линия плеч и стана с каждым шагом ее делала волнующееся движение. Локти плотно прижаты к талии, голова мелькала между цветов, кустов, наконец явление мелькнуло еще за решетку и исчезло в дверях старого дома. Прошу покорно. С изумлением говорил про себя райский, провожая ее глазами. А я собирался развивать ее, тревожить ее ум и сердце новыми идеями о независимости, о любви, о другой неведомой ей жизни. А она уши мансипирована. Да кто же это? Какого отделала? А вот я бабушке скажу, закричал он, грозя ей вслед, потом зам засмеялся и пошел к себе. Конец 21 главы 2 части. Иван Гончаров обрыв, часть 2 глава 22. Это звукозаписли Бривокс является общественным достоянием. На другой день райский чувствовал себя веселым и свободным от всякой злобы, от всяких претензий на взаимность веры, даже не нашел в себе никаких следов зародыша любви. Так впечатление, как всегда у меня, вот теперь и прошло, думал он. Он смеялся над своим увлечением, грозившим ему по-видимому серьезной страстью, упрекал себя в настойчивом преследовании веры и стыдился, что даже посторонний свидетель Марк заметил облака на его лице, нервную раздражительность в словах и движениях, до того очевидную, что мог предсказать ему страсть. Ошибется же он, когда увидит меня теперь, думал он. Фот будет хорошо, если он заранее рассчитает на 300 рублей этого глупейшего пари и сделает издержку. Ему страх как хотелось увидеть веру опять на единя, единственно за тем, чтобы только великодушно сознаться, как он был глуп, неверен своим принципом, чтобы сгладить первое, невыгодное впечатление и занять по праву места друга, покорить ее гордой умишка, выиграть доверие. Но при этом, все ему хотелось вдруг принести ей множество каких-нибудь неудобо исполнимых жертв, сделаться ей необходимым, стать исповедником ее мыслей, желаний, показать ей всю свою силу, душу, ум. Он забыл только, что вся ее просьба к нему была, ничего этого не делать, не показывать и что ей ничего от него не нужно. А ему все казалось, что если бы она узнала его, то сама избрала бы его в руководителей не только ума и совести, но даже сердце. На другой, на третий день его, хотя и нераздражительно как недавно еще, но все-таки занимала новая неожиданная поразительная вера, его дальняя сестра и будущий друг. На него пахнула и новая, свежая, почти никогда неиспытанная им, как казалось ему, чувство, дружбы к женщине. Он вкусил этого по его выражению именинного кулича, помимо ее красоты и помимо всяких чувственных движений грубой натуры и всякого любовного сентиментализма. Это бодрое, трезвое и умное чувство. В таком взаимном сближении ни он, ни она ничего не теряют и оба выигрывают, изучая, дополняя друг друга, любя тонкую, умную, полную взаимного уважения и доверия привязанностью. Вот и прекрасно, думал он, умница она, что пересадила мое впечатление на прочную почву. Только за этим, чтоб сказать это ей все, успокоить ее, и хотел бы я ее видеть теперь. Но он не смел сделать ни шагу, даже добросовестно отворачивался от ее окна, прятался в простина, когда она проходила мимо его окон, молча с дружеской улыбкой пожал ей одинаково как и Марфеньке, руку, когда они обе пришли к чаю, не пошевельнулся и не повернул головы, когда Вера взяла зонтик и скрылась тотчас после чаю в сад, и целый день не знал где она и что делает. Но все еще он не завоевал себе того спокойствия, какое налагало на него Вера, ему бы надо уйти на целый день, поехать с визитами, уехать, гостить на неделю за волгу, на охоту и забыть о ней, а ему не хочется никуда, он целый день сьит у себя, чтобы не встретить ее, но ему приятно знать, что она тут же в доме. А надо добиться, чтобы ему это было все равно. Но и то хорошо, и то уже победа, что он чувствовал себя покойнее. Он уже на пути к новому чувству, хотя новая Вера не выходил у него из головы, но это новое чувство тихо и нежно волновало и покоило его, не терзая как страсть дурными мыслями и чувствами. Когда она обращала к нему простой вопрос, он едва взглянув на нее, дружеско отвечал ей и затем продолжал свой разговор с Марфенькой, с бабушкой или молчал, рисовал, писал заметки в роман. Да ведь это лучше всякой страсти, приходил ему в голову, это доверие, эти тихие отношения, это заглядывание не в глаза красавицы, а в глубину умной, нравственной девической души. Он ждал только одного от нее, когда она сбросит свою сдержанность, откроется перед ним доверчиво вся, как она есть, и также забудет, что он тут, что он мешал ей еще недавно жить, был бельмом на глазу. Райский дня три нянчался с этим новым чувством, и бабушка не нарадовалась глядя на него. «Ну, просветлела ясная солнышко», сказала она, «можно и с визитами съездить в город. Бог с вами, бабушка, мне не до того», ласково говорил он. «Ну, поедем посмотреть, как яровое выходит». «Нет, нет», твердил он, и даже поцеловал у нее руку. «Ты что-то ластишься ко мне, нигде гамли подбираешься, чтобы маркушки дать. Недам». Он засмеялся, и ушел от нее, думать о вере, с которой он все еще не нашел случай объясниться о новом чувстве, и о том, сколько оно счастье и радости приносит ему. В случае представлялся ему много раз, когда она была одна, но он боялся шевельнуться, почти не дышал, когда завидит ее, чтобы не испугать ее рождающегося доверия к искренности его перемены и не испортить себе этот новый рай. Наконец на четвертый или пятый день после разговора с ней, он встал часов в пять утра. Солнце еще было на дальнем горизонте, из сада несло здоровую свежестью, цветы разливали сильный запах, роса блестала на траве. Он наскоро оделся и пошел в сад, прошел две триолеи, и вдруг наткнулся на веру. Он задражал от нечаяности и испуга, «ненарошно ей, богу ненарошно», закричал он в страге и оба засмеялись. Она сорвала цветок и бросила в него, потом ласково подала ему руку и поцелуала его в голову, в ответ на его поцелой руки. «Ненарошно, Вера», твердил он, «ты видишь, да? Вижу», отвечала она и опять засмеялась, вспомнив его испуг. «Вы милый, добрый, великодушный», подсказал он, «да, великодушие еще не дошло, посмотрим», сказала она, взяв его под руку. «Пойдемте гулять, какое утро, сегодня будет очень жарко». Он был на седьмом небе. «Да, да, славное утро», подтвердил он, думая, что сказать еще, но так, чтоб как-нибудь не чайно не заговорить о ней, о ее красоте, и не находил ничего, а его так и подмывало, опять заиграть на любимой струне. «Я вчера письмо получил из Петербурга», сказал он, не зная, что сказать. «От кого?» спросила она машинально, «от художников, вот от Аянова все нет, не отвечают, не знаю, что кузина Беловодова где проводит лето, как, «она очень хороша», спросила Вера. «Да, правильные черты лица, свежесть, много блеску», говорил он монотонно и взглянул сбоку на Веру, страстно вздрогнул. Красота Беловодовой погасла в его памяти. «Еще не получили ли чего-нибудь? Кажется, Савели посылку с почты привез?», спросила она. «Да, новые книги получилась из Петербурга. Махалея, Том Мемуах Гизо», она молча слушала. «Не хочешь ли почитать?» «После, пришлите Макалея». «Пришлите», подумал он, «от чего не перенесите?» Они шли молча. «А Гизо?» спросил он. «Гизо не надо, скучно. Ты почем знаешь? Я читала его историю цивилизации и тебе показалось скучно. Где ты брала?» Они шли дальше. «Чего это на вас пальто, это не ваше?», вдруг спросила она с удивлением, вглядываясь в пальто. «А, это Марка. Зачем она у вас? Разве он здесь?», спрашивала она в тревоге. «Нет, нет», смеясь в это чалон. «Чего ты испугалась? Весь дом боится его как огня». Он рассказал ей, как досталось ему пальто. Она слегка выслушила, потом они оба обошли главной дорожке сада, она, глядя в землю, он по сторонам. Но у него против воли обнаруживалось нетерпение, ему все хотелось высказаться. «Мне кажется, у вас есть что-то на уме», сказала она. «Да вы не хотите сказать?» «Хотеть-то я хочу, добоюсь опять грозы». «А разве опять о красоте что-нибудь?» «Нет, нет, напротив, я хотел сказать, как меня мучает это глупое претензие на поклонение. Стыд, у меня седые волосы. Как я рада, если бы это была правда». «А ты еще сомневаешься? Это с пышком, гноменное впечатление, ты меня образумила. Какая однако ты, но об этом после. Я хочу сказать, что именно я чувствую к тебе и кажется на этот раз не ошибаюсь. Ты мне отварила какую-то особую дверь в свое сердце, и я вижу безну счастья в твоей дружбе. Она может окрасить всю мою бесцветную жизнь в такие кроткие и нежные тоны. Я даже кажется уверою в то, чего не бывает и во что все перестали верить, в дружбу между мужчиной и женщиной. Ты веришь, что такая дружба возможно, Вера? Почему нет, если бы такие два друга решились быть взаимно справедливы? То есть как? То есть уважать свободу друг друга, не стеснять взаимно один другого. Только это редко, я думаю, можно исполнить. С чей-нибудь стороны замешается корысть, кто-нибудь да покажет когти, а вы сами способны ли на такую дружбу? А вот увидишь, ты повеливай и посмотри какого раба приобретешь в своем друге. Вот и не от справедливости, ни раба, ни повелителя ненужно, дружба любит равенство. Браво, Вера, откуда у тебя эта мудрость. Какое смешное слово, ну так-то. Дух Божий веет не на одних финских болотах, повел и на наш уголок. Ну, так мне теперь предстоит задача не замечать твоей красоты, а напирать больше на дружбу, смеясь, сказал он. Так и быть постараюсь. Да, какое бы это было счастье, — заговорила она вкратчиво, жить не стесняя волей другого, не следя за другим, не допытываясь, что у него на сердце, от чего он весел, от чего печален, задумчив. Быть с ним всегда одинаково, дорожить его покоем, даже уважать его тайной. Она диктует мне программу, как вести себя с ней, — подумал он. То есть, не видать друг друга, не знать, не слыхать о существовании, — сказал он. Это какая-то новая, неслыханная дружба, такой нет, Вера, это ты выдумала. Он взглянул на нее, она отвечала ему странным взглядам, русалочным, по его выражению, глаза будто стеклянные, ничего не урожающие, — в них блеснул какой-то торопливый свет и исчез. Странно, как мне знаком этот прозрачный взгляд, — думал он, — таков бывает у всех женщин, когда они обманывают. Она меня усыпляет, — что бы это значило, уж в самом деде не любит ли она, у ней только и речи, чтобы не стеснять волей. — Да нет, — кого здесь? — О чем вы задумались? — спросила она. — Ничего, ничего, продолжай. — Я кончила. — Хорошо, Вера, буду работать над собой, и если мне не удастся достигнуть того, чтобы не замечать тебя, забыть, что ты живешь в доме, так я буду притворяться. — Зачем притворяться? — Вы только откажитесь искренне на словах со мной, а в душе перед самим собой, от меня. — Бежалостно. — Убедите себя, что мой покой, мои досуги, моя комната, моя красота и любовь, если она есть или будет — это всё мое, и что посегнуть на то или другое, значит, она остановилась. — Что? — Посегнуть на чужую собственность или личность. — О-о-о-о, вот как, то есть украсть или прибить, ай, да Вера. — Да откуда у тебя такие ультроюридические понятия? — Ну а на дружбу такого строгого климата не положишь? — Я могу посегнуть на неё. — Да, это мое? — Постараюсь. — Дай мне недели две срока, это будет опыт, если я одолею его, я приду к тебе как брат, друг и будем жить по твоей программе, если же… — Ну, если это любовь, я тогда уеду, что-то опять блеснуло в её глазах. Он взглянул, но поздно, она опустила взгляд, и когда подняла, в нём ничего не было. — Эка, сверкающая ночь, — шепнул он, — аминь, — сказала она, подавая ему руку, — пойдёмте к бабушке пить чай, вот она открыла окно, сейчас позовёт. — Одно слово, Вера, скажи, от чего ты такая? — Какая? — Мудрая, сосредоточенная, решительная. — Ещё-ещё прибавьте, — сказал она с дрожащим от улыбки подбородком. — Что значит мудрость? — Мудрость — это совокупность истин, добытых умом, наблюдением и опытом и приложимых к жизни, — определил Райский, — это гармония, идея с жизнью. — Опыты у меня не было почти никакого, — сказала она задумчива, и добыть этих идей и истин мне не откуда. — Ну, так у тебя зорки от природы глаз и мыслящий ум. — Что ж, это позволительно иметь, или, может быть, стыдно девицы, неприлично? — Откуда эти здравые идеи, этот выработанный язык, — говорил, слушая её Райский. — Вы дивитесь, что на вашу бедную сестру брызнуло капри деревенской мудрости. — Вам бы хотелось видеть дурочку на моём месте, да? — Ах, нет, я упиваюсь с тобой, ты сердишься, запрещаешь заикаться о красоте, но хочешь знать, как я разумею, и от чего так высоко ставлю её. — Красота и цель и двигатель искусства, а я художник. — Дай же высказать раз навсегда, — говорите, — сказала она, в женской, высокой, чистой красоте, начал он с жаром, обрадовавшись, что она развязала ему язык. — Есть непременно ум, — в твоей, например, — глупая красота, не красота. — Воглядись в тупую красавицу, — всмотрись глубоко — в каждую черту лица, — в улыбку её взгляд, — красота её мало-помалу превратится в поразительное безобразие. Вображение может на минуту увлечься, но ум и чувство не удовлетворяться такой красотой — её место в гореме. Красота, исполненная ума, — необычайная сила, — она движет миром, она делает историю, строит судьбы, она явно или тайно присутствует в каждом событии. Красота и Грация — это своего рода воплощения ума. От этого дура никогда не может быть красавицей, а дурная собой, но умная женщина часто блестит красотой. Красота, про которую я говорю, — не материя, она не полит только зноем страстных желаний, она прежде всего будет в человеке человека, шевелит мысль, поднимает дух, оплодотворяет творческую силу гения, если сама стоит на высоте своего достоинства, не тратит лучи своей на мелочь, не грязнит чистоту, — он остановился задумчиво. Все это не ново, но истинно должна повторяться. Да, красота — это всеобщее счастье, — тихо, как в бреду говорил он, — это тоже мудрость, но созданная не людьми. Люди только ловят её признаки, силятся творить в искусстве её образы и все стремятся однесознательно, вислепа и грубо к красоте, к красоте, к красоте. Она и здесь, и там, — прибавила он глядя на небо, — и как мужчина может унизить и сказить ум, упасть до грубости, должи до растления, так и женщина может извратить красоту и обратить её, как модную тряпку, на наряд и затаскать её. Или, употребив мудро, быть солнцем, то есть сферы, где поставлена, влить массу добра — это женская мудрость. Ты поймёшь, Вера, что я хочу сказать, ты женщина, и — уже ли твоя женская рука поднимется казнить за это поклонение и человека, и артиста, — ваш гимн красоте очень красноречив куза, — сказала Вера, выслушав с улыбкой. Запишите его и отошлите Беловодовой, вы говорите, что она выше мира, может быть, в её красоте есть мудрость, в моей нет. Если мудрость состоит по вашим словам в том, чтобы с этими правилами и истинными проходить жизнь, то я — что, не мудрая дева. Нет у меня, нет этого елея, — произнесла она, что-то похожее на грусть, блеснула в глазах, которые в одном мгновение поднялись к небу и быстро потупились. Она вздрогнула и ушла торопливо домой. Если не мудрая, так мудрёная, — на неё откуда-то повеила другим нездешним духом. Да откуда же узнаю ли я, — не проницаемо как ночь. Ужель, её молодая жизнь успела уже омрачиться. В страхе говорил райский, провожая её глазами. Конец второй части. Иван Гончаров обрыв часть третья, глава первая. Это звукозапись «Либревокс» является общественным достоянием. Райский считал себя ненавейшим, то есть немолодым, но отнюдь не отсталым человеком. Он открыто заявлял, что, верев прогресс даже досадуя на его черепаший шаг, сам он не спешил укладывать себя всего в какое-нибудь едва обозначившеесятилетия, дешево отрекаясь и от завещанных историю, добытых наукой и еще более от выработанных собственной жизнью убеждений, наблюдений и опытов в виду едва занявшееся зари квазе новых идей более или менее блестящих или остроумных гипотез, на которые бросается жадная юность. Он ссылался на свои лета, говоря, что для него наступила пара в ожидании и осторожности, там, где не увлекало его фантазия, он терпеливо шел за веком. Его занимал общий ход и развитие идей, победы науки, но он выжидал результатов, не делая, подожжя он, не спеша креститься в новую веру, предлагающую всевозможные умозрения и часто невозможные опыты. Он приветствовал смелые шаги искусства, рукоплескал новым откровением и открытием, видоизменяющим, но не ломающим жизнь. Праздновал естественное, но ненасильственное рождение новых ее требований, как праздновал весну с новой зеленью, не провожая бесплодной и неблагодарной враждой, отходящего порядка и отживающих начал, веривых историческую неизбежность и неопровержимую приемственную связь с новой весенней зеленью, как бы она нова и ярко зелена не была. От этого, бросая в горячем споре бомбу в лагерь неуступчивые старины, в деспотизм своего ли жадность плантаторов, отыскивая в людях людей, исповедуя и проповедуя человечность, он добродушный снисходительно воевал с бабушкой, видя, что под старыми, заученными правилами таился здравый смысл и житейская мудрость, и лежали семена техначал, что безусловно присвоивало себе новая жизнь, но что было только завалено уродливыми формами и наростами в старой. Открытие в вере, смелости ума, свободы духа, жажды чего-то нового сначала изумило, потом ослепило двойной силой красоты, внешней и внутренней, а наконец отчасти напугало его после отречения ее от мудрости. Не мудрая дева, сказала она и вздрогнула, мудреная, решил он и задумался над этим, да, это не простодушный ребенок, как Марфенька и не барышня, ей тесно и неловко в этой устаревшей искусственной форме, в которую так долго отливался склад ума, нравы, образования и все воспитание девушки до замужества, она чувствовала условную ложь этой формы и отделалась от нее, добиваясь правды. В ней много именно того, чего он напрасно искал в Наташи, в Беловодовой, спирта, задатка в самобытности, своеобразие ума, характера, всех тех сил, из которых должна сложиться самостоятельная настоящая женщина и дать направления своей и чужой жизни, многим жизням, осветить и согреть целый круг, куда поставит ее судьба. Она пока младенец, но с титонической силой надо только чтобы сила это правильно развилась и разумно направилась. Он положил бы всю свою силу, чтобы помочь ей найти искомое, бросил бы семена своих знаний, опытов и наблюдений на такую благодарную и богатую почву, это не мираж, опять это подвиг о человечестве, долг к которому мы все призваны и без которого не мыслим никакой прогресс. Но какие капитальные препятствия встретились ему? Одно она отталкивает его, прячется, уходит в свои права, за свою девическую стену стало быть не хочет. А между тем она недовольна своим положением, рвется из него, стало быть нуждается в другом воздухе, другой пищи других людях, кто же ей даст новую пищу и воздух. Где люди? Он, по родству, близкое ей лицо, он один и случайно и по праву может и должен быть для нее этим авторитетом. И бабушка писала, что назначает ему эту роль. Вера умна, но он опытнее ее и знает жизнь. Он может остеречь ее от грубых ошибок, научить распознавать ложь и истину, он будет работать как мыслитель и как художник. Этой жажде свободы даст пищу, идеи добра, правды и как художник вызовет в ней внутреннюю красоту на свет. Он угадал бы ее судьбу, ее урок жизни и вместе бы исполнил его, вот чего ему все хочется вместе. От этого желания он не может отделаться, стало быть не может действовать бескорыстно. И это есть второе препятствие. Третье препятствие еще, правда, в тумане, гадательное, но есть уже в виду и оно самое капитальное, это пока подозрение, что кто-нибудь уже предупредил его, кому она вверила угадывать свою судьбу и исполнять урок жизни вместе. Вот что скверно, это хуже всего, говорил он и решал, ему даже, не дожидаясь объяснения и подтверждения догадки об этом третьем препятствии, а двойники следует бежать без оглядки, а не набиваться ей на дружбу. Простительно какому-нибудь векентивы напустить на себя обман, а ему ли, прожженому опытами, не знать, что все любовные мечты, слезы, все нежные чувства, суть только цветы, под которыми прячется Нимфа и Сатир. Последствие всего этого известны, все это исчезает, не оставляя по себе следа, если Нимфа и Сатир не превращаются в людей, то есть в мужа и жену или в друзей на всю жизнь. Нимфа моя не хочет избрать меня с Сатиром, заключил он со вздохом, следовательно нет надежды и на метаморфозу в мужа и жену, на счастье, на долгий путь. А с красотой ее я справлюсь, мне она все равно что ничего. Утром он чувствовал себя всегда бодрее и мужественнее для всякой борьбы, утро приносит с собой усилу, целый запас надежд, мыслей и на мере ненавязь день. Человек упорнее налегает на труд, мужественнее несет тяжесть жизни. Райский развлекался от мысли о вере, с утра его манили в разные стороны летучие мысли, свежесть утра, встречи в домашнем гнезде новые лица, поле, газета, новая книга или глава из собственного романа. Вечером только начинает все прожитое днем сжиматься в один узел, и у кого сознательно и у кого бессознательно подводится итог злобы дня. Вот тут Райский поверял себя, что улетало из накопившего все в день запаса мыслей, желаний, ощущений, встречи и лиц. Оказывалось, что улетало все, и с ним оставалось только вера. Он с досадой вертелся в постели и засыпал все с одной мыслью и просыпался с ней уже. Нужна деятельность, решила он, и за неимением дела бросался в мирожи. Ездил с бабушкой на синакос, вовсы, ходил по полям, посещал смарфенькой деревню, вникал в нужды мужиков и развлекался также. Был за волгой, в колочине у матери Викентева, ездил с марком удить рыбу, оба поругались опять и надоели один другому, ходил на охоту и в самом деле развлекся. Вот и хорошо, поработаю еще над собой и исполню данное вере обещания, думал он и не видал ее дня патрии. Ей носили кофе в ее комнату, он иногда не обедал дома и все шло как нельзя лучше. Он даже заметил где-то в слободе хорошенькую женскую головку и мимоездом однажды поклонился ей, она засмеялась и спряталась. Он узнал, что она дочь какого-то смотрителя, он и не добирался, смотрителя чего, так как у нас смотрителей множество. Он заметил только, что этот смотритель не смотрел за своей дочерью, потому что головка, как он увидел потом улыбалась и другим прохожим. Он послал ей рукой поцелуй и получил в ответ милый поклон. Раза два он уже подъезжал верхом к ее окну и заговорил с ней, доложив ей как она хороша, как он поушу влюблен в нее. «Да вы все врете!» протяжно говорила она, так я вам и поверила. Мужчины известны под лицей, будто все известное дело мужчины, сколько у меня перебывало, знаю я их, не надуете, проваливайте. Долго развлекала его это опытом, добытая мудрость Мещанки. Чтобы уже довершить над собой победу, о которой он надо правду сказать хлопотал из всех сил, не спрашивая себя только, что кроется под этим рвением искренне или намерение оставить веру в покое и уехать, или угодить ей принести жертву быть великодушным. Он обещал бабушке поехать с ней с визитами и даже согласился появиться среди ее городских гостей, которые приедут в воскресенье на пирог. Конец первой главы третьей части. Редактор субтитров Н.Закомолдина Корректор А.Егорова