 Николай Лисков. Святочные рассказы. Том второй. Это запись проекта «Либревокс» находится в общественном достоянии. Секция пятая. Пугало. Глава пятая. Селиван приехал во двор с маленькой, ручной, одноколесной навозницей, в которой у него местились пожидки, а на них лежало, закинув назад голову, больная женщина в жалких лохмотьях. Люди спросили у Селивана, кто это такая? Он отвечал, это моя жена. Из каких она мест родом? Селиван кротко отвечал, избожьих. Чем она больна? Ногами не дужно. От чего она так не дужает? Селиван на супясь буркнул, от земного холода. Больше он не стал говорить ни слова, поднял на руки свою немощную коллеку и понес ее в избу. Слово охотливости и вообще приятной общительности в Селиване не было, людей он избегал и даже как будто боялся и в городе не показывался, а жены его совсем никто не видал с тех пор, как он ее сюда привез в ручной навозной тележке. Но с тех пор, когда это случилось, уже прошло много лет, молодые люди тогдашнего века уже успели состариться, а двор в разновилье еще более обветшал и развалился. Но Селиван и его убогая коллега все жили здесь и к общему удивлению платили за двор наследником купца какую-то плату. Откуда же этот чудак выручал все то, что было нужно на его собственные нужды и на то, что следовало платить за совершенно разрушенный двор? Все знали, что сюда никогда не заглядывал ни один проезжающий и не кормил здесь своих лошадей ни один обоз. А между тем Селиван, хотя жил бедственно, но все еще не умирал с голода. Вот в этом-то и был вопрос, который впрочем не очень долго томил окрестное крестьянство. Скоро все поняли, что Селиван знался с нечистой усилой. Это нечистая сила и устраивало ему довольно выгодные и для обыкновенных людей даже невозможные делишки. Известно, что дьявол и его помощники имеют большую охоту делать людям всякое зло. Но особенно им нравится вынимать из людей души так неожиданно, чтобы они не успели очистить себя покаянием. Кто из людей помогает таким проискам тому вся нечистая сила, то есть все лешие, водяные и кикимары охотно делают разные одолжения. Хотя впрочем, но очень тяжелых условиях. Помогающий чертям должен сам за ними последовать в ад, рано или поздно, но непременно. Селиван находился именно на этом роковом положении. Чтобы кое-как жить в своем разоренном домишке, он давно продал свою душу нескольким чертям сразу, а эти с тех пор начали загонять к нему на двор путников самыми усиленными мерами. Назад же от Селивана не выезжал никто. Делалось это таким образом, что лешие, сговорясь с кикимарами, вдруг перед ночью поднимали в юги и метели, при которых дорожный человек растеревался и спешил спрятаться от разгулявшейся стихи и куда попало. Селиван тогда сейчас же и выкидывал хитрость. Он выставлял огонь на свою окошко, и на этот свет к нему попадали купцы с толстыми черезами, дворяне с потайными шкатулками, и попы с меховыми треухами, подложенными во всю ширь денежными бумажками. Это была ловушка. Назад из Селивановых ворот уже не было поворота ни одному из тех, кто приехал. Куда их девал Селиван, про то никому не было известно. Дедушка Илья, договорившись до этого, только проводил по воздуху рукой и внушительно произносил. Сова летит, лунь плывет, ничего не видно, буря, мятель и ночь, матка, все гладко. Чтобы не уронить себя во мнении дедушки Ильи, я притворялся, будто понимаю, что значит Сова летит и лунь плывет. А понимал я только одно, что Селиван — это какое-то общее пугало, с которым чрезвычайно опасно встретится. Не дай бог этого никому на свете. Я, впрочем, старался проверить страшные рассказы про Селивана и от других людей, но все в одно слово говорили то же самое. Все смотрели на Селивана как на страшное пугало, и все так же, как дедушка Илья, строго заказывали мне, чтобы я дома, в хромах, никому про Селивана не сказывал. По совету Мельника я эту мужичью заповедь исполнял до особого страшного случая, когда я сам попался в лапы Селивану. Глава шестая Зимою, когда в доме вставили двойные рамы, я не мог по-прежнему часто видеться с дедушкой Ильей и с другими мужиками. Меня берегли от морозов, а они все остались работать на холоду, причем с одним из них произошла неприятная история, выдвинувшая опять на сцену Селивана. В самом начале зимы племянник Ильи, мужик Николай, пошел на свои именины в кромы, в гости, и не возвратился, а через две недели его нашли на опушке у Селиванова леса. Николай сидел на пне, опершись бородою на палочку, и, по-видимому, отдыхал после такой сильной усталости, что не заметил, как метель замела его выше колен снегом, а лесицы обкусали ему нос и щеки. Очевидно Николай сбился с дороги, устал и замерз. Но все знали, что это вышло не с проста и не без Селивановой вины. Я узнал об этом через девушек, которых было у нас в комнатах очень много, и все они, большей частью, назывались Аннушками. Была Аннушка большая, Аннушка меньшая, Аннушка ребая и Аннушка круглая. А потом еще Аннушка по прозванию Шибайонок. Это последняя была у нас в своем роде филитонистом и репортером. Она по своему живому и резвому характеру получила и свою бойкую кличку. Не Аннушками звали только двух девушек. Не Анилу, да Настю, которые числились на некотором особом положении, потому что получили особенное воспитание в тогдашнем модном орловском магазине Мадам Морозовой. Да еще были в доме три побегушки девочки – Оська, Моська и Роська. Крестное имя одной из них было Матриона, другой Раиса, а как звали по-настоящему Оську, эту я не знаю. Моська, Оська и Роська находились еще в малолетстве, и потому к ним все относились довольно призрительно. Они еще бегали босиком и не имели права садиться на стульях, а присаживались внизу на подножных скамейках. По должности они исполняли разные унизительные поручения, как то чистили тазы, выносили умывальные лоханки, провожали гулять комнатных собачек и бегали с караходами на посылках за кухонными людьми и на деревню. В теперешних помещечьих домах уже нигде нет такого излишнего многолюдства, но тогда оно казалось необходимым. Все наши девы и девчонки, разумеется, много знали о страшном селиване, вблизи двора которого замерз мужик Николай. По этому случаю теперь вспомнили селивану все его старые проделки, о которых я прежде и не знал. Теперь обнаружилось, что кучер Константин, едучий один раз в город заговядиной, слышал, как из окна селивановой избы неслись жалобные стоны, и слышались слова «Ой, ручку больно! Ой, пальчик режет!» Девушка, Анушка большая, объясняла это так, что селиван забрал к себе во время метели. По орловски «курый», целый господский возок с целым дворянским семейством, и медленно отрезал дворянским детям пальчик за пальчиком. Это страшное варварство ужасно меня перепугало. Потом башмачнику Ивану приключилось что-то еще более страшное и, вдобавок необъяснимое, раз, когда его послали в город за сапожным товаром, и он, позамешковшись, возвращался домой темным вечером, то поднялась маленькая метель, а это составляло первое удовольствие для селивана. Он сейчас же вставал и выходил на поле, чтобы веяться во мгле вместе с ягою, лешими и кикимарами. И башмачник это знал и остерегался, но не остерекся. Селиван выскочил у него перед самым носом и загородил ему дорогу. Лошадь стала, но башмачник к его счастью от природы был смел и очень находчив. Он подошел к Селивану, будто сласкою, и проговорил, здравствуй, пожалуйста, а в это самое время из рукава кольнул его самым большим и острым шилом прямо в живот. Это единственное место, в которое можно ранить колдуна на смерть. Но Селиван спасся тем, что немедленно обратился в толстый верстовой столб, в котором острый инструмент башмачника застрял так крепко, чтобы башмачник никак не мог его вытащить и должен был расстаться с шилом, между тем, как оно ему было решительно необходимо. Этот последний случай был даже обидною на смешкою над честными людьми и убедил всех, что Селиван действительно был не только великий злодей и лукавый колдун, но и на хал, которому нельзя было давать спуску. Тогда его решили проучить строго. Но Селиван тоже не был промах и научился новой хитрости. Он начал скидываться. То есть при малейшей опасности даже просто при всякой встрече он стал изменять свой человеческий вид и у всех на глазах обращаться в различные одушевленные и неодушевленные предметы. Правда, что благодаря общему против него возбуждению он и при такой ловкости все-таки немножко страдал, но искоренить его никак не удавалось, а борьба с ним иногда даже принимала немножко смешной характер, что всех еще более обижало и злило. Так, например, после того, когда башмачник изо всей силы проколол его шилом и Селиван спасся только тем, что успел скинуться верстовым столбом, несколько человек видели это шило торчавшим в настоящем верстовом столбе. Он и пробовали даже его оттуда вытащить, но шило сломалось и башмачнику привезли только одну ничего не стоящую деревянную ручку. Селиван же и после этого ходил по лесу, как будто его даже совсем и не кололи, и скидывался кабаном до такой степени истово, что ел дубовый желудью с удовольствием, как будто такой фрукт мог приходиться ему по вкусу. Но чаще всего он вылезал под видом красного петуха на свою черную растрепанную крышу и кричал оттуда «Коккореку!» Все знали, что его, разумеется, занимало не пение «Коккореку!», а он высматривал, не едет ли кто-нибудь такой против кого стоило бы подучить Лешева и Кикимору и поднять хорошую бурю и затормошить его до смерти. Словом, окрестные люди так хорошо отгадывали все его хитрости, что никогда не поддавались злодею в его сети, и даже порядком стили Селивану за его коварство. Один раз, когда он, скинувшись кабаном, встретился с кузнецом Савельем, который шел пешком из Кром со свадьбы, между ними даже произошла открытая схватка, но кузнец остался победителем, благодаря тому, что у него к счастью случилась в руках притяжелая дубина. Оборотень притворился, будто он не желает обращать на кузнеца немалейшего внимания и тяжело похрюкивая чавкал желудей. Но кузнец проник острым умом его замысел, который состоял в том, чтобы пропустить его мимо себя и потом напасть на него сзади, сбить с ног и съесть вместо желудя. Кузнец решился предупредить беду, он поднял высоко над головою свою дубину и так треснул ею кабана по храб. Что-то отжалобно взвизгнул, упал и более уже не поднимался, а когда кузнец после этого начал поспешно уходить, то селиван опять принял на себя человеческий вид и долго смотрел на кузнеца со своего крылечка, очевидно имея против него какое-то самое недружелюбное намерение. После этой ужасной встречи кузнеца даже била лихорадка, от которой он спасся единственно тем, что пустил по ветру за окно хинный порошок, которому ему был прислан из горницы для приема. Кузнец слыл за человека очень рассудительного и знал, что хина и всякое другое аптечное лекарство против волшебства ничего сделать не могут. Он оттерпелся, завязал на суровой нитке узелок и бросил его гнить в навозную кучу. Этим было все кончено, потому что как только узелок и нитка сгнили, так и сила селивана должна была кончиться. И это так и сделалось. Селиван после этого случая в свинью уже никогда более не скидывался, или по крайней мере с тех пор его никто решительно не встречал в этом неопрятном виде. С проказами же селивана в образе красного петуха было еще удачнее. На него ополчился косоймирошник, Савка, преудалый парень, который действовал всех предусмотрительнее и ловчее. Будучи послан раз в город на подторжье, он ехал верхом на очень ленивой и упрямой лошади. Зная такой нрав своего коня, Савка взял с собой на всякий случай потихоньку хорошее березовое полено, которым надеялся запечатлеть сувенир в бока своего мелонхолического буцифала. Кое-что в этом роде он и успел уже сделать, и настолько переломить характер своего коня, что тот, потеряв терпение, стал понемножку припрыгивать. Селиван, не ожидая, что Савка так хорошо вооружен, как раз к его приезду выскочил петухом на застреху и начал вертец соглазеть во все стороны, допеть ку-ку-ли-ку! Савка не сробел колдуна, а напротив сказал ему, «Э-э, брат, врешь, не уйдешь». И с этим, недолго думая, так ловко швырнул в него своим поленом, что тот даже не допел до конца своего ку-ку-ли-ку, и свалился мертвым. По несчастью, он только упал не на улицу, а во двор, где ему ничего не стоило коснувшись земли, опять принять на себя свой природный человеческий образ. Он сделал все селиваном, и, выбежав, погнался за Савкою, имея в руке то же самое полено, которым его угостил Савка, когда он пел петухом на крыше. По рассказам Савки, Селиван в этот раз был так взбешен, что Савке могло притись от него очень плохо. Но Савка был повень сообразительный, и отлично знал одну приполезную штуку. Он знал, что его ленивая лошадь сразу забывает о своей лени, если ее поворотить домой, к яслям. Он это и сделал. Как только Селиван вооруженный поленом на Савку кинулся, Савка в раз повернул коня в обратный путь и скрылся. Он прискакал домой, не имея на себе лица от страха, и рассказал о бывшей с ним страшной истории только на другой день, о, слава Богу, что заговорил, а то боялись, как бы он не остался нем навсегда. Глава 7 Вместо арабевшего Савки был наряжен другой, более смелый посол, который достиг кром и возвратился назад благополучно. Однако и этот, совершив путешествие, говорил, что ему легче бы сквозь землю провалиться, чем ехать мимо Селиванова двора. То же самое чувствовали и другие, страх стал всеобщий. Но за то со стороны всех вообще началось из-за Селиваном всеобще усиленное смотрение. Где бы и чем бы он не скидывался, его везде постоянно обнаруживали, и во всех видах стремились присечь его вредное существование. Являлся ли Селиван у своего двора овцою или теленком, его все равно узнавали и били, и ни в каком виде ему не удавалось укрыться. Даже когда он один раз выкатился на улицу в виде нового, свежевы смоленного тележного колеса, и лег на солнце сушиться, то и эта его хитрость была обнаружена, и умные люди разбили колесо на мелкие части, так что и втулка, и спицы разлетелись в разные стороны. Обо всех этих происшествиях, составлявших героическую эпопею моего детства, мною своевременно получались скорые и самые достоверные сведения. Быстроте известий много содействовало то, что у нас на мельнице всегда случалось отменное заезджение публика, приезжавшее за помолом. Пока мельничные жерновам, мололи привезенные и мехлебные зерна, устопомольцев еще усерднее мололи, вся честкий вздор, а оттуда все любопытные истории приносились в девичью, мощкою и рощкою. И потом, в наилучшей редакции сообщались мне, что я начинал о них думать целые ночи, и создавал презанимательные положения для себя и для Селивана, к которому я, несмотря на все, что о нем слышал, питал в глубине моей души большое сердечное влечение. Я без поворотно верил, что настанет час, когда мы с Селиваном как-то необыкновенно встретимся, и даже полюбим друг друга гораздо более, чем я любил дедушку Илью, в котором мне не нравилось то, что у него один, а именно левый глаз всегда немножко смеялся. Я никак не мог долго верить, что Селиван делает все свои сверхъестественные чудеса со злым намерением к людям, и очень любил о нем думать, и обыкновенно чуть я начинал засыпать, он мне снился тихим, добрым и даже обиженным. Я его никогда еще не видал и не умел себе представить его лица по искаженным описаниям рассказчиков. Но глаза его я видел, чуть закрывал свои собственные. Это были большие глаза, совсем голубые и придобрые. И пока я спал мы с Селиваном были в самом приятном согласии. У нас с ним открывались в лесу разные секретные норки, где у нас было напрятано много хлеба, масло и теплых детских тулупчиков, которые мы доставали, бегом носили к известным нам избам по деревням, клали на слуховое окно, стучали, чтобы кто-нибудь выглянул и сами убегали. Это были, кажется, самые прекрасные сновидения в моей жизни. И я всегда сожалел, что с пробуждением Селивана 5 делался для меня разбойником, против которого всякий добрый человек должен был принимать все меры предосторожности. Признаться я и сам не хотел отстать от других. И хотя во сне я вел с Селиваном самую теплую дружбу, но наяву я считал не лишним обеспечить себя от него даже издали. С этой целью я путем немалой лести и других унижений и выбросил у ключницы, хранившийся у нее в кладовке старый, очень большой кавказский кинжал моего отца. Я подвязал его на кутас, который снял с дядиного гусарского кивера, и мастерски спрятал это оружие в головах под матрат с моей постельки. Если бы Селиван появился ночью в нашем доме, я бы непременно против него выступил. Об этом скрытом цех гаузи не знали ни отец снимать, и это было совершенно необходимо, потому что иначе кинжал у меня, конечно, был бы отобран. А тогда Селиван мог помешать мне спать спокойно, потому что я все-таки его ужасно боялся. Он, между тем, уже делал к нам подходы, но наши бойкие девушки его сразу же узнали. К нам в дом Селиван дерзнул появляться, скинувшись большую рыжую крысою. Сначала он просто шумел по ночам в кладой, а потом один раз спустился в глубокий, долбленый липовый напал, на дне которого ставили покрывая решетом колбасы и другие закуски, сберегаемые для приема гостей. Тут Селиван захотел сделать нам серьезную домашнюю неприятность, вероятного отплату за те неприятности, какие он перенес от наших мужиков. Оборотясь рыжую крысою, он вскочил на самое дно в липовый напал, сдвинул каменный гнеток, который лежал на решете и съел все колбасы. Но зато назад никак не мог выскочить из высокой кади. Здесь Селивану, по всем видимостям, никак невозможно было избежать заслуженной казни, которую вызвалось произвесть над ним самая скорая Аннушка Шибайонок. Она явилась для этого с целым чугуном кипятку и со старой вилкой. Аннушка имела такой план, чтобы сначала ошпарить оборотня кипятком, а потом приколоть его вилкою и выбросить мертвого в бурьян в раскаливание воронам. Но при исполнении казни произошла неловкость со стороны Аннушки круглой. Она плеснула кипятком на руку самой Аннушки Шибайонку. Та выронила от боли вилку, а в это время Крыса укусила ее за палец, и с удивительным проворством по ее же рукаву выскочила наружу и, произведя общий перепуг всех присутствующих, скрылась невидимкой. Родители мои, смотревшие на это происшествие обыкновенными глазами, приписывали глупый исход травли неловкости наших Аннушек. Но мы, которые знали тайные пружины дела, знали то, что тут ничего невозможно было сделать лучшего, потому что это была непростая Крыса, а оборотень Селиван. Рассказать об этом старшем мы, однако, не смели. Как просто сердечный народ, мы боялись критики и насмешек, над тем, что сами почитали за несомненное и очевидное. Через порог передней Селиван перешагнуть не решался ни в каком виде, как мне казалось, потому что он кое-что знал о моем кинжале. И мне это было и лестно, и досадно, потому что, собственно говоря, мне уже стали утомительные одни толки и слухи, и во мне разгоралось страстное желание встретиться с Селиваном лицом к лицу. Это во мне обратилось, наконец, втомление, в котором и прошла вся долгая зима с ее бесконечными вечерами, а с первыми весенними потоками сгор у нас случилось происшествие, которое расстроило весь порядок жизни и дало волю опасным порывом нездерженных страстей. Конец седьмой главы. Продолжение следует. Конец пятой секции. Поглубь. Святочные рассказы. Том второй. Эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Секция шестая. Пугало. Продолжение. Глава восьмая. Случай был неожиданный и печальный. В самую весеннюю ростепель, когда по народному выражению топит, из далекого тетушки на имени я прискакал верховой, с роковым известием об опасной болезни дедушки. Длинный переезд в такую распутицу был сопряжен с большой опасностью, но отца и мать это не остановило и они пустились в дорогу немедленно. Ехать надо было 100 верст и не иначе как в простой тележке, потому что ни в каком другом экипаже можно. Телегус сопровождали два вершника с длинными шестами в руках. Они ехали вперед и ощупывали дорожные просовы. Я и дом были оставлены на попечении особого временного комитета, в состав которого входили разные лица по разным ведомствам. Аннушки большой были подчинены все лица до оськи и роски, но высший нравственный надзор поручен был в старой стихе дементьевне. Интеллигентное же руковождение нами в рассуждении наблюдения праздников и дней недельных было уверено Диаконскому сыну Аполинарию Ивановичу, который в качестве исключенного из семинарии Риттора состоял при моей особе на линии наставника. Он учил меня латинским склонением и вообще приготовлял к тому, чтобы я мог на следующий год поступить в первый класс орловской гимназии несовершенным декорем, которого способны удивить латинская грамматика Белюстина и французская Ломонда. Аполинарий был юноша светского направления и собирался поступить в приказные, ну, говоря, в Писцы, в орловское губернское правление, где служил его дядя, имеющий презанимательную должность. Если какой-нибудь становой или исправник не исполнял какого-нибудь предписания, то дядю Аполинария посылали на одной лошади нарачным насчет виновного. Он ездил не платя за лошадей денег и, кроме того, получал виновных дары и презенты и видел разные города и много разных людей, разных чинов и обычаев. Мой Аполинарий тоже имел в виду со временем достичь такого счастья и мог надеяться сделать гораздо более своего дяди, потому что он обладал двумя большими талантами, которые могли быть очень приятны о полинарии играл на гитаре две песни — девушка крапивушку жала и вторую, гораздо более трудную под вечер осенью ненастной. И что еще реже было в тогдашнее время в провинциях, он умел сочинять прекрасные стихии и дамам, за что собственно был выгнан из семинарии. На разницу наших лет держались как друзья, и как прилично верным друзьям мы крепко хранили взаимные тайны. В этом случае на его долю приходилось немножко меньшее, чем на мою. Мои все секреты заключались в находящемся у меня под матрацем кинжале, а я обязан был глубоко таить два веренные мне секрета. Первый касался кубки, из которой аполинарий курил вечером в печку кисло-сладкие белые неженские корешки. А второй был еще важнее. Здесь дело шло о стихах, написанных аполинарием в честь некой легконосной пульхерии. Стихи были, кажется, очень плохие, но Марий говорил, что для верного о них суждение необходимо было видеть, какое они могут произвести впечатление, если их хорошенько с чувством прочесть нежной и чувствительной женщине. Это предполагало большую и даже в нашем положении непреодолимую трудность, потому что маленьких барышень у нас в доме не было, а барышнем взрослым, а аполинарий не смел предложить быть его слушательницами, так как он был очень застенчив, а между нашими знакомыми барышнями водились большие насмешницы. Нужда научила аполинария выдумать компромисс. Именно продекламировать оду, написанную легконосной пульхерии перед нашей девушкой неанилой, прозовой, разные отшлифованные городские манеры, и, по соображениям аполинария, должна была иметь тонкие чувства, необходимые для того, чтобы почувствовать достоинство поэзии. По малолетству моему я боялся подавать своему учителю советы в его поэтических опытах, но считал его намерение декламировать стихи и хотя брал в соображение, что молоденькой неанили знакомые некоторые предметы городского круга, но едва ли ей может быть понятен язык высокой поэзии, каким аполинарий обращался к воспеваемой им пульхерии. При том, в оде легконосице были такие восклицания «О, ты жестокая!» или «Исчезни с глаз моих!» и тому подобные. Неанила от природы имела робкий и застенчивый характер, и я боялся, что она примет это на свой счет и непременно расплачется и убежит. Но всего хуже то, что при обыкновенно строгом домашнем порядке нашей домашней жизни, вся эта задуманная ситуация была совершенно невозможно. Ни время, ни места, ни даже все другие условия не благоприятствовали тому, чтобы Неанила слушала стихи аполинария и была их первой ценительницей. Однако, безначалием, которая во дворилась у нас с отъездом родителей, все изменилось, и Риттер захотел этим воспользоваться. Теперь, мы забыв всякую разность играли по вечерам в Короли, а аполинарий даже курил в комнатах свои неженские крешки и садился в столовой в отцовском кресле, что меня немножко обижало. Кроме того, по его же настоянию у нас несколько раз была затеяна игра в жмурки, причем мне и брату набили синяки. Потом мы играли в прятки, и раз даже был устроен формальный фестиваль с большим угощением. Кажется, все это делалось на Шереметьевский счет. Как в тогдашнее время бражничали многие неосмотрительные кутилы по гибельному пути, которых направились и мы, увлекаемые Риттером. Мне до сих пор неизвестно, от кого тогда были предложены собранию целый мешочек самых зрелых лесных орехов, норок, где обыкновенно бывают только орехи самого высшего сорта. Кроме орехов были три свертка серой бумаги с желтыми паточными груздиками, под солнухами и засмоквенной грушей. Последняя очень прочно липла к рукам и нескоро отмывалась. Так как этот последний фрукт пользовался особым вниманием, то груши давались только в розыгрыш на фанты. Моська, Оська и Роська, по существенному своему ничтожеству, смог вовсе не получали. В фантах участвовали Аннушка и я, домой наставник Аполинарий, который оказался очень ловким выдумщиком. Происходило все это в гостиной комнате, где бывало сидели только очень почетные гости. В чеду увлечения веселостями, Ваполинария вошел какой-то отчаянный дух и он задумал еще более дерзкое предприятие. Он захотел декламировать свою оду в грандиозной и даже ужасающей обстановке, при которой должны были подвергнутся самому высшему напряжению самые сильные нервы. Он начал всех нас подговаривать, чтобы отправиться всем вместе в будущее воскресенье за ландышами Вселиванов лес. А вечером, когда мы с ним ложились спать, он мне открылся, что ландыши тут один только предлог, а главная цель в том, чтобы прочитать стихи в самой ужасной обстановке. С одной стороны будет действовать страх от Вселивана, а с другой страх от ужасных стихов. Каково это выйдет и можно ли это выдержать? Представьте же себе, что мы на это отважились. В оживленности, которую все мы были охвачены в этот достопамятный весенний вечер, нам представлялось, что все мы смелые и можем совершить огромную штуку безопасно. В самом деле, нас будет много, и при том я возьму, разумеется, свой огромный кавказский кинжал. Признаться мне очень хотелось, чтобы все другие вооружились сообразно своей силе и возможности, но я ни у кого не встретил к этому должного внимания и готовности. А полинарий брал только чубук до гитару? Сковороды, котелки с яйцами и чугунок. В чугунке предполагалось варить пшонный кулёж с салом, а на сковороде жарить яичницу, и в этом смысле они были прекрасны, но в смысле обороны на случай возможных проделок со стороны селивана решительно ничего не значили. Впрочем, по правде сказать, я был и еще уволен моими компаньонами, а именно я не чувствовал с их стороны того внимания к селивану, каким я сам был проникнут. Они и боялись его, но как-то легкомысленна и даже рисковали критически над нами потрунивать. Одна Аннушка говорила, что она возьмет пирожную скалку и убьет. Ошибайонок смеялась, что она его загрызть может, и при этом показывала свои белые-прибелые зубы и перекусывала ими кусочек проволоки. Все это как-то несолидно. Всех превзошел ритор. Он совсем отвергал существование селивана. Говорил, что его даже никогда не было, как в Азии. Такой же как пифон, цербер и тому подобное. Тогда я в первый раз видел, до чего способен человек увлекаться в отрицаниях. К чему же тогда вся риторика, если она позволяет поставить на одну ступень вероятность баснословного пифона с селиваном действительное существование, которого подтверждалось илитий. Я этому соблазну не поддался и сберег мою веру вселивана. Даже более того, я верил, что ритор за свою неверие будет непременно наказан. Впрочем, если не строго относится к этим философством, то затеянная поездка в лес обещала много веселости, и никто не хотел к явлению другого сорта. А миштем благорозумие заставляла весьма поостеречься в этом проклятом лесу, где мы будем так сказать в самой пасти у зверя. Все думали только о том, как им весело будет разбрестись по лесу, куда все боятся ходить, а они не боятся. Размышляли о том, как мы пройдем на сквозь весь опасный лес, в рашки, в которых дотливает последний снег. А и не подумали, будет ли все это одобрено, когда возвратится наше высшее начальство. Впрочем, мы зато имели в виду изготовить на туалет мамы два большие букета из лучших ландышей, а из-за стальных сделать душистый перегон, который во все предстоящие лето будет давать превосходное умывание от загара. Глава 9. Не терпели вы дождавшись воскресенья, мы оставили в доме на хозяйстве старости худиментивну, а сами отправились к селевану лесу. Вся публика шла пешком, держась более просохших высоких рубежей, а по дороге следовал обоз, состоящий из телеги, запряженной старой буланой лошадью. На телеге лежала аполинариева гитара и взятые на случай ненастья девичьи-кацавейки. Правил лошадью я, а назад и в качестве пассажиров помещались рощка и другие девчонки, из которых одна бережно везла в коленях кошелочку с яйцами, а другая имела общие попечения о различных предметах. Но наиболее поддерживала рукою мой огромный кинжал, который был у меня подвешен через плечо на старом гусарском шнуре от дядиного этишкета. И болтался из стороны в сторону значительно затрудняемое движение и отрывая мое внимание на шею. Девушки, идучи по рубежу, пели, распашу ли я пашенку, посею ли я лён-канапель, а ритор им вторил басом. Попадавшиеся нам на встречу мужики кланялись и спрашивали, куда поднялись. Он, мужки, им отвечали, «Идём селиванку в плен брать». Мужики помахивали и говорили, «Угори, алая!» Мы действительно были в каком-то чеду. Нас охватила неудержимая полудетская потребность бегать, петь, смеяться и делать всё отчерктя голову. А между тем час езды по скверной дороге начал на меня действовать неблагоприятно. Старый булланы мне надоел и вдалеке на горизонте засинел селиванов лес, и всё ожило. Сердце забило сезоныло, как у вара при входе в тефтабургские дебри. А в это же время из-под талой межи выскочил заяц и пробежав через дорогу, понёсся по полю. Фу-у-у! Среднему Аннушки они все знали, что встреча с зайцем к добру никогда не бывает, и я тоже струсил и схватился за свой кинжал, но так увлёкся заботами об извлечении его из-за ржавевших ножен, что не заметил, как выпустил из рук вожжи из совершенной для себя неожиданностью очутился под опрокинувшейся телегою, преж затравка юбуланы повернул самым правильным образом, так что все четыре колеса очутились вверху, а я с рожкой и со всей нашей провизией явились под спудом. Это несчастье с нами случилось моментально, но последствия его были неисчислимы. Гитара полинария была разломана в дребезги, а разбитые яйца текли и заклеивали нам лица своим содержимым, вдобала крочка, ревела. Я был всемерно подавлен из конфужен и до того растерялся, что даже желал, чтобы нас лучше совсем не освобождали. Но я уже слышал голоса все ханнушек, которые трудясь над нашим освобождением, тут же очень выгодно разъяснили причину нашего падения. Я и буланы были тут ни в чем непричинны, все это было делом селивана. Это была первая хитрость, чтобы не допустить нас к его лесу. Но, однако, она никого сильно не испугала, а напротив, только привела всех в большое негодование во что бы то ни стало исполнить всю задуманную нами программу. Нужно было только поднять телегу, поставить нас на ноги, смыть с нас где-нибудь у ручейка неприятную яичную слизь и посмотреть, что уцелело после нашего крушения из вещей, взятых для дневного продовольствия нашей многоличной группы. Все это и было неприятное. Я, неня и рожку, вымыли у ручья, который бежал под самым селивановым лесом, и когда глаза мои раскрылись, то свет мне показался очень невзрачным. Розовые платья девочек и мой новый бешмет из голубого кошимира были никуда негодны. Покрывшие их грязь и яйца у которого мы с собой не захватили. Чугун и сковородка были расколоты, оттагана валялись одни ножки, а от гитары о полинаре я остался один гриф с закрутившимися на нем струнами. Хлеб и другая сухая провизия были в грязи. По меньшей мере нам угрожал и чувствовались во всем окружающим. В долине над ручьем свистел ветер, а черный, еще не убранный зеленью лес шумел и зловещий махал на нас своими прутьями. Настроение духа во всех нас изначительно понизилось, особенно в розьке, которая озябла и плакала. Но, однако, мы все-таки решили пусть будет, что будет. Во всяком случае одно и то же приключение без какой-нибудь перемены не могло повториться. Конец девятой главы продолжение следует. Конец шестой секции. Николай Лисков Святочные рассказы. Том второй. Это запись проекта LibriVox на достоянии. Секция седьмая. Пугало. Глава десятая. Все перекрестились и начали входить в лес. Входили робка и нерешительно, но каждый скрывал от других свою робость. Все только уговаривались, как можно чаще перекликаться. Но, впрочем, не оказалось и большой переклички, потому что никто далеко вглубь не ушел. Все мы, как будто случайно, беспрестанно скучивались к краю и тянулись веревочкой вдоль опушки. Один аполинарий оказался смелее других и несколько углубился в чащу. Он заботился найти самое глухое и страшное место, где его декламация могла бы произвести, но, зато, чуть только аполинарий скрылся из вида, лес вдруг огласился его пронзительным, неистовым криком. Никто не мог себе вообразить, какая опасность встретила аполинария, но все его покинули и бросились бежать вон из леса на поляну, а потом не оглядываясь назад, дальше, по дороге к дому. Душки и все мозьки, а за ними, продолжая кричать от страха, пронесся и сам педагог, а мы с маленьким братом остались одни. Из всей нашей компании не осталось никого. Нас покинули не только все люди, но безчеловечному примеру людей последовало и лошадь. Бликом она замотала головою и, повернув прочь от леса, помчалась домой, разбросав по ямам и рытвинам все, что еще оставалось до сих пор в тележке. Это было не отступление, а полное и самое позорное бегство, потому что оно сопровождалось не только потерей ее обоза, но и утратою всего здравого смысла. Причем мы, дети, были кинуты на произвол Бог знает, что нам довелось бы испытать в нашем беспомощном сиротстве, которая была тем опаснее, что мы одни дороги домой найти не могли. И наша обувь, состоявшая из мягких козловых башмачков на тонкой ирантовой подшивке, не представляла удобства для переходов 4 версты по сырым тропинкам, на которых еще во многих местах стояли холодные лужи. В довершение беды, прежде чем мы с братом успели себе представить вполне весь ужас нашего положения, по лесу что-то зарокотало, и потом с противоположной стороны от ручья на нас дунуло и потянуло холодной влагой. Мы поглядели за лощину и увидали, что с той позорно бежала наша свита, неслась по небу огромная дождевая туча с весенним дождем и с первым весенним громом, при котором молодые девушки умываются с серебряной ложечки, чтобы самим стать белей серебра. Видя себя в таком отчаянном положении, я готов был расплакаться, а мой маленький брат уже плакал, и дрожал от страха и холода, и склонясь головою под кустик, жарко молился Богу. Бог, кажется, внял его детской мольбе, и нам было послано невидимое спасение. В ту самую минуту, когда прогремел гром и материали последнее мужество, в лесу за кустами послышался треск из-за густых ветвей рослого орешника выглянуло широкое лицо незнакомого нам мужика. Лицо это показалось нам до такой степени страшным, что мы вскрикнули и стремгла вбросились бежать кручью. Не помню себя, мы перебежали лощину, кувырком слетелись мокрого осыпавшегося бережка, и прямо очутились по пояс между тем, как ноги наши, до колен увязали в тине. Бежать дальше не было никакой возможности. Ручей дальше был слишком глубок для нашего маленького роста, и мы не могли надеяться перейти через него, а потом, по его струям теперь страшно сверкали зигзаги молнии, они трепетали и велись, как огненные змеи, и точно прятались в прошлогодних оставшихся водорослях. А чутясь в воде мы схватили друг друга за руки и стояли в отцепенении, а сверху на нас уже падали тяжелые капли полившего дождя. Но это отцепенение и сохранило нас от большой опасности, который мы никак бы не избежали, если бы сделали еще, как далее, в воду. Мы легко могли поскользнуться и упасть, но, к счастью, нас обвили две черные жилистые руки, и тот самый мужик, который выглянул на нас страшно из арешника, ласково проговорил. «Эх вы, глупые ребятки! Куда изолезли?» И с этим он взял и понес нас черезручать. Выйдя на другой берег, он опустил нас на землю, снял в себя коротенькую свитку, которая была у него застегнута у ворота круглую медную пуговкою, и обтер это юсвиткою наши мокрые ноги. Мы до него смотрели в это время совершенно потеряно и чувствовали себя вполне в его власти. Но чудное дело! Черты его лица в наших глазах быстро изменялись. В них мы уже не только не видели ничего страшного, но напротив, лицо его нам казалось очень добрым и приятным. Это был мужик плотный, коренастый, с просидию в голове и в усах, борода комком, и тоже с просидию глаза живые, быстрые и серьезные, но в устах что-то близкое к улыбке. У меня, с наших ног, насколько мог грязь и тину полою своей свитки, он даже совсем улыбнулся и опять заговорил, «Вы того, ничего, не пужайтесь». С этим он оглянулся по сторонам и продолжал. «Ничего, сейчас большой дождь пойдет». Он уже шел и тогда «Вом, ребятишки, чпешком не дойки». Мы в ответ ему только молча плакали. «Ничего, ничего, не голосите, я вас донесу на себе». Заговорил он и утер своей ладонью заплаканное лицо брата, отчего у того сейчас же показались на лице грязные полосы. «Он, ишь, какие мужичьи, и провел еще раз по лицу брата ладонью в другую сторону, отчего грязь не убавилась, а только получила растушевку в другую сторону. «Вам не дойки, я вас поведу, да не дойки, и в грязи черевички спадут». Сноска, башмаки, поорловские черевички, конец сноски. «Умейте ли, верхом ездить», заговорил снова мужик. Я взял смелость проронить слово и ответил «умею». «А, умею, что и ладно», молвил он, и в одном мгновении вскинул меня на одно плечо, а брата на другое велел нам взяться друг с другом руками за его затылок, а сам покрыл нас и понёс нас, скоро и широко, шагая по грязи, которая быстро растворялась и чавкала под его твёрдоступавшими ногами, обутыми в большие лапки. Мы сидели на его плечах, покрытые его свитою. Это должно быть, выходило, прибольшая фигура, но нам было удобно. Свита замокла от ливня и залубенела, мы покачивались на плечах нашего насильщика, как на верблюде и скоро впали в какое-то католептическое состояние, а пришли в себя уродника на своей усадьбе. Для меня лично это был настоящий глубокий сон, из которого пробуждение наступало не разом. Я помню, что нас разворачивалось свиты этот самый мужик, которого теперь окружали все наши Аннушки, и все они вырывали нас у него из рук, и при этом самого его за что-то немилосердно бронили и свитку его, в которой мы были им так хорошо сбережены, сбросили ему с величайшим призрением на землю. Кроме того, ему ещё угрожали приездом моего отца, и позовут с цепами баб и мужиков и пустят на него собак. Я решительно не понимал причины такой жестокой несправедливости, и это было неудивительно, потому что дома у нас во всём господствовавшим теперь временном правлении был образован заговор, чтобы нам ничего не открывать о том, кто был этот человек, которому мы были обязаны своим спасением. Ничем вы ему не обязаны, говорили нам наши охранительницы, а напротив, это он-то всё и наделал. По этим словам, я-то час же догадался, что нас спас никто иной, как сам Селиван. Глава 11-я. Оно так и было. На другой день в виду возвращения родителей нам это открыли и взяли с нас клятву, чтобы мы ни за что не говорили отцу и матери о происшедшей с нами истории. В те времена, когда водились крепостные люди, иногда случалось, что помещащие дети питали к крепостной прислуге самые нежные чувства и крепко хранили их тайны. Так было и у нас. Я-то, как и проступки своих людей перед родителями, такие отношения упоминаются во многих произведениях, где описывается помещечий быт того времени. Что до меня? То мне, наша детская дружба с нашими бывшими крепостными, до сих пор составляет самое приятное и самое тёплое воспоминание. Через них мы знали о жизни их родных и друзей на деревне, и учились жалеть народ. Но этот добрый народ, к сожалению, сам не всегда бывал справедлив, и иногда был способен для очень неважных причин бросить на ближнего тёмную тень, не заботясь о том, какое это может иметь вредное влияние. Так поступал народ в современном характере и правилах которого не хотели знать ничего основательного, но смело, не боясь погрешить перед справедливостью, распространяли о нём слухи, сделавшие его для всех пуголом. И к удивлению, всё, что о нём говорили, не только казалось вероятным, но даже имело какие-то видимые признаки, по которым приходилось думать, что он дурной, и что вблизи его уединённого жилища происходят страшные злодейства. То же самое произошло и теперь, когда нас бронили те, на которых состояло обязанность охранять нас. Они не только взвалили всю вину населевана, который спас нас от непогоды, но даже взвели на него новую напасть. А полинарий и все Аннушки рассказали нам, что когда ополинарий заметил в лесу хорошенький холм, с которого ему казалось удобно декламировать, он побежал к этому холму через лощинку, засыпанную прошлогодним увядшим древесным листом. Но здесь споткнулся на что-то мягкое. Это мягкое повернулось под ногами ополинария и заставило его упасть. То увидал, что это труп молодой крестьянской женщины. Он рассмотрел, что труп был в чистом белом сарафане с красным шитьем из перерезанным горлом, из которого лилась кровь. От такой ужасной неожиданности, конечно, можно было и перепугаться и закричать, как он и сделал, но вот что было непонятно на полинарии, как я рассказываю, был от всех других в отдалении, не один споткнулся от труп убитой, но все аннушки и роски клялись и божились, что они тоже видели убитую. Иначе, говорили они, мы разве бы так испугались? И я о сюпору уверен, что они не лгали, что они были глубоко увидели в селивановом лесу убитую бабу в чистом крестьянском уборе с красным шитьем из перерезанным горлом, из которого строилась кровь. Как это могло случиться? Так как я пишу, не вымысел о то, что действительно было, то должен здесь остановиться и примолвить, что случай этот так и остался навсегда необъяснимым в доме нашим. И вот, не мог видеть никто кроме Аполинария, ибо никого кроме Аполинария здесь не было. Между тем все клялись, что все видели, точно эта мертвая баба в одном гновении Ока проявилась на всех местах под глазами у каждого. Кроме того, видел ли в действительности еду. Едва ли это было возможно, потому что дело это происходило в самую росталь, когда еще и снег не везде стоял. Древесный лист лежал под снегом с осени, а между тем Аполинарий видел труп в чистом белом уборе с шитьем и кровь из раны еще струилась. Ничего такого не могло быть. Но между тем все крестились и клялись, что видели бабу, как раз так как сказано. И все после боялись ночью спать. И всем страшно было, точно все мы сделали преступление. Вскоре и я получил убеждение, что мы с братом тоже видели зарезанную бабу. Тут у нас началась кончившаяся тем, что все дело открылось родителем, а отец написал письмоисправнику, и тот приезжал к нам с предлинной саблей, и всех расспрашивал по секрету в отцовском кабинете. Аполинарияисправник призывал даже два раза, и во второй раз сделал ему такое сильное внушение, что у того, когда он вышел, оба уха горели, как в огне, это мы тоже все видели. Но, как бы то ни было, мы нашими роскознями причинили Селивану много горя. Его обыскивали, осматривали весь его лес, и самого его содержали долгое время под караулом, но ничего подозрительного у него не нашли, и следов, виденной нами убитой женщиной, оказалась. Селиван опять вернулся домой, но это ему не помогло в общественном мнении. Все с этих пор знали, что он несомненный, хотя и неуловимый злодей, и не хотели иметь с ним ровно никакого дела. А меня, чтобы я не подвергался усиленному воздействию поэтического элемента, отвезли в благородный пансион, в себе общообразовательные науки, в полной безмятежности, вплоть до приближения рождественских праздников, когда мне настало время ехать домой, опять непременно мимо Селиванова двора и видеть в нем собственными глазами большие страхи. Глава 12. Дурная репутация Селивана давала мне моб между моими пансионскими товарищами, с которыми я делился моими сведениями об этом страшном человеке. Из всех моих пансионерских сверстников ни один еще не переживал таких страшных ощущений, какими я мог похвастаться. И теперь, когда мне опять предстояло проехать мимо Селивана, то, что они не хотели быть на моем месте. А два или три смельчака мне завидовали и хвалились, что они бы очень хотели встретиться лицом к лицу с Селиваном. Но двое из этих были записные хвостунижки, а третий мог никого не бояться, потому что, по его словам, табушки в старинном виницейском кольце был таусинный камень, с которым к человеку никакая беда непреступна. Сноска таусинный камень или таусинь светлый сафир с оттенком павлиниев опера в старину считался спасительным талисманом. Угрозного был такой талисман, тоже в кольце или по старинному в напалке. Напалка золотила жуковиною перстнем, а в ней камень таусинь, а в том муть и как бы пузырина зрица. Конец сноски. У нас же в семье с детьми не на своих лошадях, а с тетушкою, которая как раз перед святками продала дом в орле и получив за него 30 тысяч рублей ехала к нам, чтобы там в наших краях купить давно приторгованное для нее моим отцом имения. Когда сади моей сборы тетушки целые два дня задерживались какими-то важными кузинами, как раз утром в рождественский сочельник. Ехали мы в просторной рогожной троечной кибитке с кучером спередоном и молодым лакеем Борискою. В экипаже помещались тетушка, я, мой двоюродный брат, маленькие кузины и няня Любовь Тимофеевна. На порядочных лошадях при хорошей дороге до нашей деревеньки ехать в пять или шесть часов. Мы приехали в Кромы в два часа и остановились у знакомого купца чтобы напиться чаю и покормить лошадей. Такая остановка у нас была в обычае, да ее требовал и туалет моей маленькой кузины, которую еще пеленали. Погода была хорошая, близкая почти к оттепели, но пока мы кормили лошадей осталось легка морозить и потом закурила, то есть помело по земле мелким снежком. Тетушка была в раздумье, переждать ли это или напротив поспешить ехать скорее, чтобы успеть добраться к нам домой ранее, чем может разыграться непогода. Проехать оставалось с небольшим двадцатьверств. Кучер и лакей, праздник с родными и приятелями, уверяли, что мы успеем доехать благополучно, лишь бы только немедлить и выезжать скорее. Мои желания и желания тетушки тоже вполне отвечали тому, чего хотели спередон и бариска. Никто не хотел встретить праздник в чужом доме, в кромах. При том же тетушка была значительная сумма денег, помещавшаяся в красного дерева шкатулочки, закрытой чехлом из толстого зеленого фриза. Ночевать с таким денежным богатством в чужом доме тетушке оказалось очень небезопасным, и она решилась послушаться совета наших верных слуг. С небольшим в три часа кибитка наша была запряжена, и мы выехали искром не колчиве. Но едва лишь переехали по Люду через реку Краму, как почувствовали, что нам как бы вдруг не достало воздуха, чтобы дышать полную грудью. Лошади бежали в шибко, пофыркивали и мотали головами. Это составляло верный признак, что и они тоже испытывали недостаток воздуха. Между тем экипаж несся особенно легко, точно его сзади подпихивали. Петер был нам взад и как бы гнал нас с усиленной скоростью какой-то предначертанной меже. Скоро, однако, бойкий след по пути стал заикаться. По дороге пошли уже мягкие снеговые переносы, они начали встречаться все чаще и чаще. Наконец, вскоре прежнего бойкого следа сделалось вовсе невидно. Выглянула из воска, чтобы спросить кучера, верно ли мы держимся дороги, и сейчас же откинулась назад, потому что ее обдало мелкою холодную пылью, и прежде чем мы успели дозваться к себе людей с козел, снег понесся густыми хлопьями, небо в мгновение стемнело, и мы очутились во власти настоящей снеговой бурей. Конец 12-й главы и конец 7-й секции. Продолжение следует. Николай Лисков, святочные рассказы, ТОМ 2-й. Это запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Пугало. Глава 13-я. Ехать назад, к крамам, было так же опасно, как и ехать вперед. Вместе, потому что за нами осталась река, на которой было под городом несколько прорубей, и мы приметели, легко могли их не разглядеть и попасть под лед. А впереди до самой нашей деревеньки шла ровная степь, и только на одной 7-й версте Селиванов лес, который вметель не увеличивал опасности, потому что в лесу должно быть даже тише. В глубе леса проезджей дороги не было, а она шла по опушке. Лес нам мог быть только полезным указанием, что мы проехали половину дороги до дому, и потому кучер спередон погнал лошадей пошибче. Дорога все становилась тяжелее и снежестее. Прежнего, веселого стука под полозьями не было и помина, а напротив, полз порыхлому на носу и скоро начал бочить то в одну, то в другую сторону. Мы потеряли спокойное настроение духа и начали чаще осведомляться о нашем положении у лакея и у кучера, которые давали нам ответы неопределенные и не твердые. Они старались внушить нам уверенность в нашей безопасности, но очевидно и сами такой уверенности в себе не чувствовали. Через полчаса скорой езды, при которой кнут спередонов все чаще и чаще щелкал по лошадкам, мы были обрадованы восклицанием. А вон, все левонские леса заведнелся. Далеко он, спросил тетушка. Нет, вулт совсем до него доехали. Откром уже около часа, но прошло еще добрых полчаса, мы все едем и кнут хлещет по коням все чаще и чаще, а леса нет. Что же это такое? Где селевана в лес? Скозел, ничего не отвечают. Где же лес? переспрашивает тетушка. Проехали мы его, что ли? Нет, мы его не проезжали. Глухо, как бы из-под подушки отвечает спередон. Да что же это значит? Молчание. Подите вы сюда! Остановитесь! Остановитесь! Тетушка выглянула из-за фартука и из-за всех сил отчаяна крикнула, остановитесь! А сама упала назад в вазок, куда вместе с ней шапок, которые, подчиняясь влиянию ветра, еще не сразу сели, отрислись, точно реющие мухи. Куча остановил лошадей и прекрасно сделал, потому что они тяжело носили животами и шатались от устали. Если бы им не дать в эту минуту передышки, бедные животные вероятно упали бы. Где ты? Тетушка сошедшего Бориса. Он был на себя не похож. Перед нами стоял не человек, а снежный стол. Воротник волчьей шубы у Бориса был поднят вверх и обвязан каким-то обрывком. Все это припушило снегом и слепило в одну кучу. Борис был не знаток дороги и робко отвечал, что мы, кажется, сбились. Позови сюда Спиридона. Звать голосом было невозможно. Метель всем затыкал орты и только сама одна ревела и выла на просторе с ужасающим ожесточением. Бориска полезно казла, чтобы потянуть Спиридона рукою, но ему на это потребовалось потратить очень много времени, прежде чем он стал снова и объяснил. Спиридона нет на козлах. Как нет? Где же он? Я не знаю. Верно, сошел поискать следа. Позвольте, и я пойду. О господи, нет, не надо, не ходи, а то вы оба пропадете и мы все замерзнем. Услыхав это слово, я и мой кузен заплакали, но в это же самое мгновение у воска рядом с Борисушкой появился другой снеговой столб, еще более крупный и страшный. Это был Спиридон, надевший на себя запасной мочальный кулек, который стоял вокруг его головы весь набитый снегом и обмерзлый. Где ж ты видел лес, Спиридон? Видел судорня. Где же он теперь? И теперь видно. Тетушка хотела посмотреть, но ничего не увидала, все было темно. Спиридон уверял, что это от того, что она не обсмотремший. Но что он очень давно видит, как лес чернеет, но только в том беда, что к нему подъезжаем, а он от нас отъезжает. Что это воль ваша? Селевашка делает. Он нас куда-то заводит. Услыхав, что мы попали в такую страшную пору в руки злодея Селевашки, мы с кузеном заплакали еще громче. Но тетушка, которая была по рождению деревенская барышня, а потом полковая дама, она не так легко терялась как городские дамы, которым всякие невзгоды меньше знакомы. У тетушки были опыт и сноровка, и они нас спасли из положения, которое в самом деле было очень опасно. Глава 14. Не знаю, верила или не верила тетушка в злое волшебство Селевана, но она прекрасно сообразила, что теперь всего важнее для нашего спасения, чтобы не выбелись из сил нашей лошади. Если лошади изнурятся и станут, а мороз закрепчает, то все мы непременно погибнем, нас удушит буря и мороз заморозит. Но если лошади сохранят силу для того, чтобы брести как-нибудь шаг за шагом, то можно питать надежду, что кони, идучи по ветру, сами выйдут как-нибудь на дорогу и привезут нас к какому-нибудь жилью. Пусть это будет хоть нетопленная избушка на курьих ножках во вражке, но все же в ней хоть не бьет так сердитов юга и нет этого дерганье, которое ощущается при каждом усилии лошадей переставить их усталые ноги. Там бы можно было уснуть. Уснуть ужасно хотелось и мне, и моему кузену. Вот из нас счастлива была только одна маленькая, которая спала за теплую заячьей шубкой у няни, но нам двум не давали засыпать. Тетушка знала, что страшно, потому что сонный скорее замерзнет. Положение наше с каждой минуты становилось хуже, потому что лошади уже едва шли, и сидевшие на козлах кучер и лакей начали от стужи застывать и говорить невнятным языком, а тетушка перестала обращать внимание на меня с братом, и мы, прижавшись друг к другу, разом уснули. Мне даже видели веселые сны, лето, наш сад, наши люди, а полинарий, и вдруг все это перескочило к поездке за ландышами и к селивану, про которого не то что-то слышу, не то только что-то припоминаю. Все спуталось, так что никак не разберу, что происходит во сне, что наяву, чувствуется холод, слышится вой ветра и тяжелые хлопанье рогошки на крышке воска, а прямо перед глазами стоит селиван в свитке а в вытянутой к нам руке держит фонарь, видение это сон или картина фантазии. Но это был не сон, не фантазия, а судьбе действительно угодно было привести нас в эту страшную ночь в страшный двор селивана и мы не могли искать себе спасения нигде в ином месте, потому что кругом мы не могли никакого другого жилья. А между тем с нами была еще тетушка-нашкатулка, в которой находилась 30 тысяч ее денег, составлявших все ее состояние. Как остановиться с таким соблазнительным богатством у такого подозрительного человека, как селиван? Конечно, мы погибли. Впрочем, выбор мог быть только в том, что лучше. Замерзнут ли на юге или пасть под ножом селивана и его злых сообщников? Глава 15. Как во время короткого мгновения, когда сверкнет молния, глаз, находившийся в темноте, вдруг различает разом множество предметов, как у нас селиванового фонаря. Я видел ужас всех лиц нашего бедствующего экипажа. Кучер и лакей чуть не повалились перед ним на колено и остолбинели в наклоне. Тетушка подалась назад, как будто хотела продавить спинку кибитки. Няня же припала лицом к ребенку, и вдруг так сократилась, что сама сделалась не больше ребенка. Селиван стоял молча, но в его некрасивом лице я не видел ни малейшей злости. Он теперь казался только сосредоточеннее, чем тогда, когда нес меня на закорках. Оглядев нас, он тих спросил. Отогреться, что ли? Тетушка оправилась скорее других и ответил ему. — Да, мы и замерзаем. Спаси нас. — Пусть Бог спасет. Въезжайте. Изба топлена. И он сошел с порога и стал светить фонарем в кибитке. Между прислугою, тетушкою и Селиваном перекидывались отдельные коротенькие фразы, обнаружившие со стороны нашей недоверие к хозяину и страх, и к оскрытую мужичью иронию, и, пожалуй, тоже своего рода недоверие. Кучер спрашивал, есть ли корм лошадям? Селиван отвечал поищем. Плакей Борис узнавал, есть ли другие проезжие? Взойдешь, увидишь. Отвечал Селиван. Няня проговорила. Да у тебя, не страшно ли оставаться? Селиван отвечал. Страшно? Так не заходи. Тетушка остановила их, сказавше каждому, как могла тише. Оставьте, не перекоряйтесь. Все равно это ничему не поможет. Дальше ехать нельзя. Останемся на волю Божью. И между тем, пока шла эта перемолвка, в отделении, отгорожена от просторной избы. Впереди всех вошла тетушка, а за ней у Борис внес ее шкатулку. Потом вошли мы с кузеном и няня. Шкатулку поставили на стол, а на нее поставили жистиной, оплывший салом под свешник с небольшим огарком, которого могло достать на один час, не больше. Практическая сообразительность тетушки сейчас же обратилась к этому предмету, то есть к свечке. Прежде всего, сказала она Селивану, принеси к мне, Батюшка, новую свечку. Вот, свечка. Нет, ты дай новую, целую. Новую. Целую. Переспросил Селиван, опираясь одной рукой на стол, а другой о шкатулку. Целую свечку. Зачем тебе целую? Это не твое дело. Я не скоро спать лягу. Может быть, Буря пройдет и мы поедем. Буря не пройдет. Ну, все равно, я тебе за свечку заплачу. Знамо заплатило бы. Да нет у меня свечки. Поищи, Батюшка. Что, неположенного, искать попусту? В этот разговор вмешался неожиданно слабый, преслабый, тонкий голос из-за перегородки. Нет у нас, матушка, свечечки. Кто это говорит? спросил тетушка. Моя жена. Лица тетки и няний немножко просияли. Близкое присутствие женщины казалось имело что-то ободрительное. Что она, больна, что ли? Больна. Чем? Хворостью. Ложить мне Огарок в фонарь нужен, надо лошадей весть. И как с Селиваном не разговаривали, он настоял на своем, что Огарок ему необходим, да и только. Он обещал принести его снова, но пока взял его и вышел. Исполнил Лися Ливан свое обещание принести назад Огарок, этого я уже не видел, потому что мы с Кузеном опять спали, но меня, однако, что-то тревожило. Сквозь сон я слышал иногда шушука, неететушки с няней, и улавливал в этом шопоте чаще всего слово «шкатулка». Очевидно, няня и другие наши люди знали, что в этом ларце сокрыты большие драгоценности, и все заметили, что шкатулка с первого же мгновения остановила на себе алчное внимание нашего неблагонадежного хозяина. Обладавшая большой житейской опытностью тетушка моя видела явную необходимость подчиняться обстоятельствам, но зато та часть же сделала соответственное опасному положению распоряжения. Чтобы Селиван не зарезал нас, решено было, что бы никто не спал. Лошадей велина было выпречь, но не снимать с них хомутов, и кучу руслокеем сидеть обоим в повозке, они не должны были разъединяться, потому что по одиночке Селиван их перебьет, и мы тогда останемся беспомощны. Тогда он убьет, конечно, и нас, и всех нас зароет под полом, где зарыта уже и без того множество жертв его лютости. В избес нами кучер и локей не могли быть оставлены, потому что тогда Селиван обрежет гужи в коренном хомуте, чтобы нельзя было запрячивать лошадей, или совсем сдаст всю тройку своим товарищам, которые у него пока где-то припрятаны. В таком случае, нам не начнем будет и спасаться, между тем как очень может статься, что метель скоро уляжется, и тогда кучер станет запрягать, а Борис стукнет три раза в стенку, и мы все бросимся на двор, сядем и уедем, для того чтобы быть постоянно на готове, и из нас никто не раздевался. Не знаю, долго ли или коротко шло время для прочих, но для нас, двух спящих мальчиков, оно пролетело как одно мгновение, которое вдруг завершилось ужаснейшим пробуждением. Глава 16. Я проснулся от того, что мне стало невыносимо тяжело дышать. Открыв глаза, я не увидал ничего ровно, потому что вокруг меня было темно, но только в отдалении что-то как будто серело, это обозначалось окно. Но зато, как при свете Селиванова фонария, я разом увидал лица всех бывших на той ужасной сцене людей. Так теперь, я в одном мгновенье вспомнил все, кто я, где я, зачем я здесь, кто есть у меня милые и дорогие в отцовском доме, и мне стало всего, и всех жалко, и больно, и страшно, и мне хотелось закричать, но это и было невозможно. Мои уста были зажаты плотно человеческой рукою, а на ухо трепетный голос шептал мне. — Не звука! Молчи! Не звука! Мы погибли! К нам ломятся! Я узнал теткин голос, и пожал ее руку в знак того, что я понимаю ее требования. За дверями, слышался шорох. Кто-то тихо переступал с ноги на ногу и водил по стене руками. Очевидно, этот злодей искал, но никак не мог найти двери. Тетушка прижала нас к себе и прошептала, что Бог нам еще может помочь, потому что в дверях ею устроено укрепление. Но в это же самое мгновение может быть именно потому, что мы выдали себя своим шепотом и дрожью с затесовой перегородкой, где была изба, и откуда при разговоре о свечке отзывалась жена Селивана, кто-то выбежал и сцепился с тем, кто тихо подкрадывался к нашей двери, и они вдвоем начали ломиться. Дверь затрещала, и к нашим ногам полетели стол, скамья и чемоданы, которыми заставилась тетушка. А в самой распахнувшейся двери появилось лицо Борисушки, за шею которого держались могучие руки Селивана. Увидав это, тетушка закричала на Селивана и бросилась к Борису. «Матушка, Бог спас», хрепел Борис. Селиван принял свои руки и стоял. «Скорей, скорее, вон отсюда», заговорила тетушка. «Лошади, у крыльца матушка, я только хотел вас вызвать, а этот разбойник, Бог спас матушка», лепетал скороговоркою Борис, хватая за руки меня и моего кузена и забирая по дороге все, что попало. Все врость бросились к двери, вскочили в повозку и понеслись в скач, сколько было конской мочи. Селиван, казалось, был жестоко переконфужен, и смотрел нам вслед. Он, очевидно, знал, что это не может пройти без последствий. На дворе теперь светало и перед нами на востоке горела красная морозная рождественская заря. Конец 16 главы, окончание следует. Конец 8 секций