 Что касается эпидемии вечно-эффекции, в России она продолжает развиваться. По оценкам ЕНИ, это цифра может приближаться к миллиону или полуторам миллионов. Большинство людей, получающих инфекцию, это люди, которые получили за использование университерий. Игорь Шпорецов, правительство российское, оно не предпринимает буквально вообще никаких шагов для профилактики вечно-эффекции. В Москве, например, сейчас работает только один проект, это наш проект. Миссия нашей организации это способствует развитию гуманной наркополитики, основанной на соблюдение прав человека и достоинства человека. Фонд Андрея Рылькова помогает людям лишить. За действием защиты здоровья социально-справедливости имени Андрея Рылькова. Организация официально была зарегистрирована в сентябре 2009 года. Андрей Рыльков и его друзья основали движение Front AIDS. Это было первое активистское движение. И они боролись за доступные, боролись за доступность терапии для ВИЧ-пложительных людей в России. В то время, когда эта терапия вообще не была доступна, особенно для потребительных наркотиков. Андрей, он привнес нотки радикализма в движение ВИЧ-активизм. И они начали проводить акции прямого действия. Первые акции – Front AIDS, Прикол, Мэри, Города, Града или вынос гробов в Санкт-Петербурге. Андрей умер несколько лет назад. И в честь него мы решили назвать наш фонд. Потому что для нас это реально светлое и важное имя. Постоянно озаряющее нашу жизнь, память нашим другим. Недавно руководитель Федеральной службы по контролю за наркотиками сказал о том, что в России от наркотиков умирает 100 тысяч человек за год. Но это естественные передазировки. Смерть связана с ВИЧ-инфекцией. Полуторг лет назад Министерство здравоохранения выступало на Совете безопасности перед президентом страны и говорило о том, что Министерство здравоохранения изучило программы снижения и их эффективность, в частности программы игруш-прицев. И пришло к выводу, что эти программы неэффективны и способствуют вот этой пропагандии поощрению наркопотребления в обществе. Министерство здравоохранения считает нецелесообразным применение программы заместительной терапии в России, потому что якобы они также способствуют вот поощрению наркопотребления. То есть в принципе люди, которые управляют здравоохранением, они говорят о том, что вот это вот унижение по праней человеческого достоинства, лишение людей с их здоровья – это и есть стратегия борьбы с наркотиками. Недавно мы писали письмо премьерному мистеру нашей страны, которым сообщили о том, что мы считаем, что в стране происходит катастроф в плане здравоохранения, в плане профилактики ВИЧ. Буквально два месяца назад в сентябре было закрыто около 30 программ снижения вреда. Эти программы перестали существовать, потому что закончились деньги глобального фонда. Так что программы снижения вреда потихоньку закрываются. Возьми любую страну, везде возможно изменить ситуацию, ситуация меняется. В России ситуация не меняется. Ты можешь делать что угодно, там биться головой об стену, писать какие-то петиции, приковываться цепями, проводить работу с прессой, проводить работу с уон, жаловаться в комитет по каким-то таким правам, по секим правам, что угодно, ситуация не меняется. Она становится тоже только хуже. Правительство оно нас не слышит просто. У нас ситуация пост надежда, пост какой-то сопротивления. Мы не пытаемся там поставить себя в оппозицию с правительством. Все, что мы хотим, это защищать жизни своих друзей. И все, кого мы можем своими руками вытащить, того мы будем вытаскивать. Мы можем делать программу иглы, шприцев в Москве. Несмотря на то, что над летом утвердили, о том, что это невозможно, но мы это делаем. Я вот речь работник, а вот я работаю себе на улице. Я тоже занимаюсь раздачей шприцев и всяческих других материалов. То есть аутрище работы еще нет, нет. Провожу тренинги по передозам, по вещам. Я занимаюсь социальным сопровождением тех клиентов, которые приняли решение лечиться. Мне нравится то, что вы прям какой-то пользователь. Я помню, как снижение вреда помогло мне и, возможно, не будь в моей жизни снижение вреда, но меня как бы не было уже здесь. Для меня ценно, помогать людям. Стало ли распространяться какая-то такая мифология, что проводить обмен шприцев в Москве нельзя. И даже это выросло до того, что проводить обмен шприцев в Москве незаконно. И вот многие неправительственные организации, ну как несколько по крайней мере, они получали деньги на адвокацию проведения обмен шприцев. И так это длилось долго-долго-долго. В принципе, мы для себя решили, что то, что не запрещено, разрешено. И поскольку у нас нет закона запрещающего обмен шприцев в Москве, нет закона запрещающего обмен шприцев, то значит его делать можно. Пошли на эту авантюру, стали раздавать шприцы. Я ждал, что сейчас упадет спецназ с неба, начнут нас все принимать и просто там вешать на Красной площади. Этого ничего не случилось. И только после того, как мая прошлого года он полом держал наш проект, у нас появились возможности платить за оплаты, каждый день выходить на латрич, закупать материалы, закупать там какие-то витамины и так далее. Это делать ночью, допустим, еще как-то. И получается, просто либо болезнево, и заносить себе грязь наш пользу со старыми шприцами, просто они теплюют вишь друг от друга, тупо просто себя убивают из-за того глупости. Давай, если тоже коробочек. Коробочек, да. Я имею в виду пополочек. Спасибо. Я вот так беру, да, все в сфере, поскольку я весь вечер здесь буду, я буду просто тупо раздавать людям, чтобы они попользовались. Жильем тоже проблема. Вот тут здесь полиция, да, на текстилочке, я знаю людей. Они не наркоманы, они несчастные люди, у которых есть проблемы с жильем, есть проблемы с родственниками, которые их оттолкнули, да. У людей просто пустота, и полиция здесь не потому, что им хочется кайфа, а люди полиция просто, чтобы не замерзнуть, и поскольку находятся круглосуточно на ногах, чтобы были какие-то силы, это не наркоманы. Макарин даже говорит, что нет ни нормальных, абсолютно. Просто у людей проблемы, дыши пустота, которые не заполняют вот этой фигневой. Ты же сама на улице живешь? Да, я живу на улице. На верду вообще, на возможность жизни улучшение чего-то в сообществе, то для чего существует наш проект снижения вреда. Это просто, не знаю, просто поговорить с людьми, просто дать им хотя бы какое-то человеческое отношение. Все, потому что общество, все это государство, оно построено так, что люди просто не слышат ни одного доброго слова, ни откуда. И это разрывает сердце, с этим тяжело жить. Хочется хотя бы хотя бы на таком уровне изменить ситуацию, на уровне от нашего персонального общения. Ещё мне очень нравится этот момент, то что мне все звонят, и я с ними общаюсь, то есть на телефоне. Мне ещё очень важно, когда представитель сообщества говорит о том, что они хотят что-то делать, что-то менять, как-то исказываться унициативу, и вот я вижу потенциал в людях, но когда получается установить настоящий контакт с человеком, и он как-то вовлекается, в том числе в работу, многие стоят с нашими волонтёрами, например, и нашими волонтёрами, но важный момент самый-самый. Реальный шаман. Я уже жду каждый, я уже сейчас начинаю привыкать, что раз в неделю нам приносит гематогенчиков, полицейцев, и что-то как бы, и у меня уже знают близкие, что можно просто позвонить, сказать, есть баян, но я патчу всегда дал, если есть, конечно, после меня отдал. Московская наркосцена. Деземарфин. Героин и нету. Героин и нету. А если он отвратит для нового качества, то есть вот эта вот соотношенница на качество вообще, но... И поэтому я, как думаю, вместо места, что уже оух, вот, и я так думаю, что в ближайшее время стоит ждать, что в Москве будет очень много крокодилчиков, ну, деземарфинчиков, потому что, ну, это доступно. Ну, а что, нашел аптеку, купил как бы, прикурсоры все, да, там, и сварил там. Для граждан, да, для моих соседей. Кто такой наркоман, да? Это человек, который им привели это. Я, значит, наркоман, он будет их гравить. Он, да, носил это убивать. Ну, вот именно отношения, пока вот власти не будет, Реган, считать наркоману за людей, за таких же нормальных людей... А как этого добиться? Время должно прожить. Люди рождены в конце 60-х, в начале 70-х, первая волна, как бы наркотика в начало 90-х, накрыла, они уже во власти. Ничего не меняется. Да они будут сами нюхать, как и им точно так же, принимать тут же законы, по которым надо будет расстреливать. Действительно, менять надо общественное сознание. В свое время мы мутили акцию, она называлась красной шапочкой, когда 70 торчков собралось и в городе там мытище, ну, в Перловке мы за 4 часа собрали все бояны, вот просто взяли и тогда вам... Единственный, вам раз было, видимо сказано, наркоманы молодцы, вот. Ходили, задавали, вот, вот, смотрите, у вас подъезде, да, да, у нас шприцы, у нас здесь колец постоянно, вы знаете, вот у вас люди, вот они молодцы. При этом как бы, ну, лица были открыты, все говорили, что мы вот потребительные акции. Вот это позитивно. Он, и при их поддержке мы начали еще ряд важных направлений, работать с специальными докладчиками, он поправлен на выше достиженную уровень здоровья. Было написано ряд жалоб специальному докладчику поправленную здоровье. И в том числе последнее жалобо касалось отсутствия доступа к программе Заместительной Терапии. Это жалобо написано Иры Теплинской. Радует, что уже больше появилось заинтересованных лиц, больше у нас сторонников, и я думаю, если этому мы будем продолжать с такой же систематичностью, с таким же постоянством и привлекать на свою сторону больше и больше сторонников, то в конце концов государство тоже услышит наш голос. Я думаю, что такие родия собрания довольно важны для того, чтобы вопрос о снижении вреда в целом в России и в недельной Заместительной Терапии в России, они продолжались. У меня не подходит здравоохранение та же Заместительная Терапия и оказание медицинской помощи без дискриминации по темлю признакам. Как сейчас говорили, совершенно правильно. Из Заместительной Терапии вообще на мой взгляд, это единственное, что оно как-то может сохранить тысячи жизни, что ли, на сегодня. Я не знаю ни одного фонда, кроме не Андрея Релькова, кто так последовательно отстаивает, что ли, продвигает Заместительную Терапию и почему это не слышит наверху где-то. Для меня до сих пор непонятно. Мы понимаем, что лечение туберкулеза практически вообще невозможно без Заместительной Терапии. Люди не могут ни в больнице находиться, они не могут не амбулаторно проходить лечение из-за того, что они не могут быть привержены вот этому лечению и то же самое касается ВИЧ-инфекции. Людей точно так же выписывают в элементарной даже какой-то наркологической помощи в этих больницах. И нет никакой приверженности к лечению. Так называемая детоксификация, она заключается в том, что людей просто держат на нейролептиках или на снотворных и вот несколько недель они находятся в таком как бы овощном состоянии. До сих пор применяются но были уже запрещены везде таких препаратов как гал-передол. Это препарат для лечения шизофренией, который уже даже, по-моему, для лечения шизофренией. Как, собственно, наркологи сами признают, что эффективность лечения составляет где-то 3-5 процентов. Я бы еще всегда добавляла, что нужны не только Заместительные Терапии, но нужны Риблитоционные Центры. Когда мы начинались, у нас в уставе даже не было ВИЧ-инфекции вообще ничего. Не было ВИЧ-инфицированных, представляете? И ведь уже мы знали в Западу, что все идет. Информация была, как можно противодействовать этому. И на самом деле наши родительские сердца кипят, потому что кто должен ответить за то, что столько сейчас ВИЧ-инфицированных столько молодых людей умирают. Кто за это отвечает? На что мы можем надеяться это чудо. То, что в этой стране произойдет какое-то чудо и неожиданно у власти станут люди, которым не все равно. Которые понимают, что люди умирают. Что они умирают. Что они умирают сотними тысячами каждый день. Что бы на это чудо произошло как бы ты на это повлиять не можешь. И для меня этот этап уже пройден, когда я считала, что я могу на это повлиять. Я все равно буду заниматься адвокацией. Я все равно буду документировать вот эти нарушения. Я буду записывать истории про смерти своих друзей. Я буду это делать, потому что мы обязаны это делать. Это как бы мы видим и свидетели этого. Мы обязаны это делать и обязаны этим заниматься. Обязанно доносить это хоть куда-то, чтобы хоть кто-то это услышал. Нам нужно, короче, дропинцентр в Москве, чтобы у нас было помещение, чтобы у нас были материалы, чтобы у нас было место, куда можно прийти, где можно собраться, где можно оказать людям какую-то человеческую помощь, чтобы у нас в этом дропинцентре было которые могли оказывать первую медицинскую помощь. Нам нужно, чтобы в Москве были нормальные сервисы для потребителей наркотиков. Нам нужно, чтобы у нас был мобильный пункт, чтобы мы могли ездить по этим точкам, по которым сейчас бегаем с рюкзачком и не можем даже взять достаточный шприц для того, чтобы людям раздать. Рюкзаки. Я как человек, я хочу, чтобы это была работа, нормальная работа посвящать ей время и получать за это деньги и приносить людям пользу, чтобы это была работа. Россия большая, у нас такая маленькая организация и у нас очень мало поддержки. Но с одной стороны, это вроде как хорошо, потому что мы такие, не знаю, первопроходцы и как-то выборемся, не знаю, с действительностью и это нам помогает. С другой стороны, но есть шансы не выжить вот в такой борьбе. Очень бы хотелось, чтобы в ловремя пришла какая-то поддержка, помощь и мне не оказались одни в этом и мы выжили и наша организация продолжала делать то, что делает и появлялись новые сервисы, новые возможности. Просто хотелось бы, чтобы это все не погибло от того, что сопротивление слишком большое. Вот, ну я так буду верить, надеюсь. Спасибо.