 Юлий Айхинвальд, силуэты русских писателей, выпуск 1-й, секция 23 Глеб Успенский, окончание. Это запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Конечно, Глеб Успенский, покорив человека Земле, запретив ему работу сознания, на этом не мог успокоиться. Как невелика власть стихии, не она является для него последним убежищем чувства и мыслей. Над природой он ставит любовь. Он говорит, что в природе, хотя и все правда, все честно, но не все в ней ласково. А человеческого он без ласки, без любви не понимает, не принимает. В лесу на горе звучат веселые птичек-хары. Ночью он молчалив и торжественен. Между тем и в то время, когда он молчит, и в то время, когда он весь поет и зеленеет, живое каждую минуту поедает в нем живое, и слышится писк, от которого щемит то заячье, то овечье, то птичье сердце. В лесу человеческого общества происходит то же самое. Здесь тоже господствуют зоологические, лесные законы. Но вопль людей еще ужаснее, потому что здесь поедают друг друга существа разумные. Никто не виноват в этом взаимном поедании, но душа все-таки содрогается, потому что над ней властвует правда не зоологическая, а божеская. И Глеб Успенский с неослабым вниманием следит за тем, как в людском лесу появляются радионы родителей, которые хотят притворить эгоистическое сердце человека в сердце всескорбящее, хотят объютить страждущих людей, и они успевают в своем благородном стремлении. Глеб Успенский не хотел примириться с зоологической правдой, с железными законами жизни. Он не верил в железо, не преклонился перед железным букетом, который немецкие патриоты когда-то поднесли своему знаменитому канцлеру. От железных фиалок, от свинцовых ландышей, он звал к живым цветам, к живой любви. Он слишком знал, что в мире происходит ежедневный и ежегодный посев жестокости, но в этой жестокой атмосфере, под натиском гнетущих впечатлений, он умел спасти свое сердце от железа. Иногда правда, душа его от обилия и безрезультатности страдания, от всяческих гибелей и разорений как-то деревенеет, запирается точно на замок, но под замком она, общительная и отзывчивая долга быть не может, и когда он видит, например, как мужик кладет холодными руками на холодном ветре, холодные и грубые поленья, и ветер царапает его по лицу своим тупым лезвием. В глубине души у него разверзается что-то горячее, как огонь, и разливается жаром рыданий. И хочется оплакать и неустанные труды этих неустанных мужицких рук, и холод-изб, и тьму ночей, сбьющимся от страшного сна ребенком и жестокости этого же мужика к родному брату. Жалобные звуки гуслей пробудили со страдания в одном герои Успенского, жившем среди ажесточающей обстановки, но чаще жалость возбуждается не этими механическими средствами. Она приходит от людей, от радионов, от парамонов, от чутких сердец. Вот священник-идеякон, похожий на одушевленные кошельки. Они думают, что Вселенная – это не более как вместилище разного рода крупных и мелких денег, и как только какой-нибудь монета вращающейся во Вселенной попадает к ним, они довольны и счастливы. И вдруг, как парамон Еродивый, является перед ними учительница Абрикосова. Она покинула богатство, почет и спокойствие, и пришла в деревню учить крестьянских ребятишек. Она за ними ухаживает, она спрашивает одного из них «хочешь, я тебя буду любить?» «Ну, люби, как дохож!», снисходительно отвечает мальчик. «Ради чего же она это делает, и как примерить ее делание, ее жертву с ясной житейской философией одушевлянных кошельков? Примерить нельзя?» Идеякон испытывает глубокое недоумение и потрясение, которое всколыхнуло его сердце, затянувшееся было тиной равнодушия. Абрикосова сделала то, что в темной ночи его совести пробежали какие-то зорницы, и он заболел великой болезнью, к счастью неизлечимой, заболел совестью и мыслью. Ее уже пережил и тот сибирский злодей, который, как дядя Влас, пришел в ужас от самого себя, от своей злобы. И совестливая мысль вообще носится по России тихими, тихими шагами, незаметными, почти непостижимыми путями пробирается она в самые мертвые углы русской земли, залегает в самые неприготовленные к ней души. Среди по-видимому мертвой тишины, в этом кажущемся безмолвии и сне, по песчинке, по кровинке, медленно не слышно перестраивается на новый лад, запуганная, забитая и забывшая себя русская душа, а главное перестраивается во имя самой строгой правды. И когда она перестроится, тогда на центральное маховое колесо общество будет наложен приводный ремень и отдельные колесики, которые теперь вертятся без устали и без толку, придут в разумное движение и люди атомы соединятся в стройное целое, в единое со дружество, чтобы вместе побороть ненужное излишнее неблагообразие жизни. Оптимизм Успенского, его незыблемая вера в грядущее благообразие в то, что современное изуродованное и приниженное человечество выпрямится, эта вера зиждется у него на том, что он и теперь, в окружающей действительности видит отдельные явления красоты. Когда он с деревянным благоговением рассматривал мастерскую художника, он вдруг остановился перед одной картинкой, и не мог от нее отойти, она его не пускала, словно я зацепил карманом, как иногда бывает за ручку двери. На картине была изображена девушка лет 15-16, гимназистка или юная студентка, которая бежит с книжкой на курсы или на урок в пледе и мужской круглой шапочке. Его пленила та неженская и не мужская, а общечеловеческая светлая мысль и печаль не о своем горе, который дышала лицо молодой девушки. Его очаровала эта духовная красота, потом он увидел ее эту девушку или ее духовную сестру живую. Однажды черной ночью, в дождь и ветер он забрел в какой-то огромный лес или парк и скоро очутился перед громадной разваленной старинного барского дворца. И в парке темно, и пусто во дворце, только ветер, ревет и воет, раскачивая огромные деревья. Куда идти? В самом деле, куда идти успенскому черной ночью среди пустынных развален. Но обойдя руину с другой стороны, он заметил огонек, который светился в полуразрушенной коморке. Там сидела молодая девушка, сельская учительница и поправляла детские сочинения на темы, как ее раз испужался и, как ее расшипся, завязался простой разговор между нею и успенским, а в это время в комнату вбежала деревенская девочка, закутанная в платок и с высокой палкой в руке. Я у тебя, Алексеевна, сказала она, учительнице, но не ночевать не буду, мне надо пьяных и прохожих по дворам разводить, а отец Тхмелин, а очередь наша, так вот я, а вместо отца-то? Да, ей трудно учиться, бедные девочки. В другом месте Глеб Успенский рассказал, как ее ругает бабушка за то, что она тайком готовит свои уроки при свете жалких, но все ж дорогих, агарков. Ей трудно учиться, ее трудно учить, и все-таки она учится, и все-таки девушка в коморке старого дома учит ее. В углу развалены с тетрадками и сказками. Именно она, сельская учительница, зажгла для Успенского тот приветливый огонек, который указывает дорогу заблудившемуся путнику. И в черной окружающей тьме светится этот огонек, потому что девушка, как новая весталка, самоотверженно блюдет его и не дает погаснуть, хотя это и тяжело. Мучительно тяжело в нашу русскую непогоду и не урядится. И Глеб Успенский утешен этой светлой девушкой, и, как он сам говорит, ему становится хорошо и легко на душе, на его измученной душе. Правда, не все хутешат сельская учительница. Кристианский юноша-самаучка стал писать стихи о людской неправде и призывал в них к свободе и братству. Стихи были ужасны, и их не приняли в журнал. Это не стих, а шесть, — сказала второжистокий редактор. Одна светлая девушка прочла юноше другие стихи, прекрасные, написанные великими поэтами. И они тоже говорили дивными словами, говорили о людской неправде и призывали к свободе и братству. И ничего, — спросил юноша. То есть, ничего и после этого, и после таких стихов. И девушка должна была осознаться, что да, покуда — ничего. Покуда и эти стихи не сделали мира справедливее и свободнее. Она рассказала ему об исторических неудачах добра. Юноша ужаснулся и был безутешен. Может быть, он и прав. Во всяком случае та душевная красота, которая озаряет девушку в мужской шапочке и лесельскую учительницу, зажогшую свой огонек и скорбящую не своим горем. Все это — красота самоотвержения. Все это говорит о благородной способности человека принимать на себя чужую печаль. Но мир самоотвержениям венчаться не может. Ведь самопожертвование — это дитя совести, которая взросла чрезмерно в силу чужой бессовестности. Если бы равномернее, справедливее распределялась совесть между людьми, не было бы нужды в героизме и страдальческой красоте самоотвержения. И потому не временно или только является эта красота. Ведь и совесть в своем отраженном страдании, страданий из-за других тоже способна отклонить человеческое существо от его нормального и прекрасного облика. Ведь и совесть может скомкать душу. И Глеб Успенский действительно верил, что есть на свете красота спокойная, самодавлеющая, безжертвенная, красота превыше совести, порящая над нею, в этом центр мировоззрения Успенского. Его последнее слово — не этика, а эстетика. Есть в мире песня, которая звучит на перекор злу и его заглушает. Горя, нужды, тоски, холода, голода, слез, злобы, тьма. Но вот несутся же эти животворные, вечные, неизменные звуки. Несутся они как звуки песни жаворонка. Неизменно эта песня сначала для малого ребенка, потом для молодого парня, и наконец для старика. Человек был ребенком, стал стариком, а жаворонок все тот же, все так же прячется в солнечном луче, в глубине светлого воздуха, и поет все ту же вековечно неизменную радостную песню. И народная песня такая же вековечно неизменная, и она говорит только о неугасимой, несокрушимой силе жизни, напоминает вот только эту радость жить, звучит никогда не стареющим, вечно и неизменно юным звуком. Радость жить идет от источника всякой радости и всякой жизни, от богини красоты. И ее видит, о ней помнит даже тот, кто по-видимому знает одну только заботу и печаль. Затопив печку сырыми дровами, закутавшись в рваный полушубок, после горького и беспокойного дня заснул тяжелым сном сельский учитель Тяпушкин, и вдруг во сне он хруснул всем существом своим, как бывает, когда человек растет. Он действительно нравственно вырос и проснулся с каким-то счастливым воспоминанием в груди, он вспомнил, как много лет назад стоял он в парижском лувре перед статуей Венеры Милоской, и как она выпрямила его скомканую душу, и вдохнула гордость и радость в глубину его искалеченного, измученного существа. Перед этой великой каменной загадкой, воплотившей неспециальную женскую красоту, а красоту нормального человеческого облика вообще, Тяпушкин ощутил счастье быть человеком. И он почувствовал свое родство с Венерой Милоской. За стенами лувра шумит суетная и несчастная парижская улица, и Венера Милоская оттеняет этот пёстрый шум своей величавой и спокойной красотой. Она оттеняет, она упрекает, но она и утешает нас. Она показывает нам самих себя под теми роковыми наслоениями жизни, от которых потускнели наши глаза, поблёкли наши лица. Она немою речью своей красоты говорит нам, униженным и обиженным, изуродованным и измученным. Она говорит, что мы прекрасны, что мы гармоничны, что это только бессмыслится наших серых дней нас обездолила и обессилила, прыгнула долу и скозила наши божественные черты. Она говорит, что мы можем подняться и выпрямиться, что никто и никогда не разобьёт в нас Венеры Милоской. Если бы жизнь даже и прониклась таким вандализмом, чтобы посегнуть на этот бессмертный образ, её светотадственное дело никогда не удастся, и в храме нашей души, во внутреннем лувре человека будет вечно жить Венера Милоская, как живёт её нетленная статуя в отдельной комнате музея, откуда она смотрит на весь очарованный мир, и где очарованный мир посещает её как благодарный и благоговейный поломник Своё Божество. В глухой, занесённой снегом деревушке, в скверной, неприветливой избе, в темноте и тоске безмолвной, томительной зимней ночи, вспоминается учителю тяпушкину Венера Милоская, и он с отрадой чувствует, что между ним холодным и голодным и ею прекрасной и гордой есть внутренняя связь, что они родные. Богиня далека от этой глухой деревушки, но в то же время она так близка из страдавшемуся сердцу тяпушкина, и для того, чтобы она была ещё ближе к нему, чтобы она охраняла его от жизненной неправды, и чтобы не сжалось его от душа, он купит себе её фотографию и повесит её здесь, на стене, и в холодной комнате сельского учителя Тяпушкина будет красоваться её изображение, и всякий раз, как он взглянет на неё, всякий раз как он вспомнит, что это прекрасная человеческая возможность, это великая человеческая необходимость жива, и что в лувре всё благополучно. Всякий раз он найдёт в себе в этом созерцании, в этом сознании новый источник сил, новое вдохновение для своей будничной работы и заботы. Покуда в мире есть красота? Покуда в лувре всё благополучно? Ещё можно жить на белом свете? Это испытал, в этом убеждён не человек, избалованный счастьем. В это верит горемычный и стерзанный Тяпушкин. Поверим же и мы Тяпушкину. И его духовный творец, Глеб Успенский, тоже всей своей изболевшейся душой верил, что это великий грех против красоты, против Бога и человека. Комкать и уродовать свободное существо, родственное Венере Милоской. Он тоже верил, что Покуда в мире есть красота, Покуда Венера стоит в отдельной комнате лувра, Покуда она живёт в каждом человеческом сердце. Никакие внешние силы не сумеют нас безнадёжно исказить. И ещё можно жить на свете, несмотря на все маленькие и большие недостатки его стихийного механизма и на все скорби его внутреннего строя. Личная жизнь Успенского в её последние годы была окутана тяжёлой пеленою безумия, но, вероятно, в светлые промежутки ему грезилась всё та же Венера Милоская, потому что именно она составляет внутренний художественный свет его произведений, потому что именно её, невидима-видимая статуя, смотрит на нас из голубины его рассказов и облагораживает все эти страницы о грубой жизни, о бедности и водке, о слепой случайности и не лепится наших событий и страданий. Конец 23-й секции Глеб Успенский Конец первого выпуска селоэтов русских писателей Юлия Айхенвальда читал Марк Чульский, Массачусец, 2020 год.