 Секция 1 «Альманаха Ушкуйники» Эта запись сделана для проекта LibriVox. Все записи LibriVox являются общественным достоянием. Для справок и помощи проекту пожалуйста посетите сытовую сраницу LibriVox.org. Читала Линда Фитак, Лос-Анджелес. «Альманах Ушкуйники» 1. Нина Берберова О том, что вечером морозным шутило утром не солгу, а чих то лап следы, как звезды, распластанные на снегу. Уйду, и пристяжная сонна в пастромках задержат тугих. Пока живаясь, накрененные заденут вихи грайдуги. Пока неровно будут гнуться оглобиаль черной остволой, я вспомню, там друзья смеются все те же стулья и столы. За дверью теплой и тяжелой, и пар, и дым, и голоса. Да, непокорный и веселой была сегодня без конца. Да, по утрам даю ответы, когда от солнца страшно мне, и исполняю все объеты, осмеянные при огне. Конец сек. 1. Нина Берберова Сек. 2 «Альманаха Ушкуйники» Эта запись сделана для проекта LibreVox. Все записи LibreVox являются общественным достоянием. Для справок и помощи проекту пожалуйста посетите сетевую страницу LibreVox.org. «Альманах Ушкуйники» Фредерика Напельбаум Покрыли с перега высокими снегами, а на неве зеленый ледоход. И ветер кружит снеговое пламя, слепит глаза и обжигает рот. Опять, опять, поет веселый голос о радости, о волности былой, и снова мне дорогую веселый, легко идти в ответ от белой зной. Пусть дни текут мучительно печальный, пускай не радостна моя любовь, но веет ветер, веет голос дальний, и отойдет, и возвратится вновь. Вновь смычок упругий и холодный побежал певучей и удорогой, снова-снова думаю сегодня, думаю о чуждом и далеком. Я не знаю радости чудесной, этим песням явственным не верить, и забытые все слушать песни, что приносит из-за моря ветер. Думаю сегодня о далеком, потому что здесь в родной пустыне стали скучны и ненужны строки, бывшие еще вчера моими, вспоминать напев чужой и дальний, забывая дорогие песни. Я не знаю радости печальной, я не знаю горестей чудесной, плывут мерцая звездные круги в серебряные стекла из тумана, я замедляю в темноте шаги, как будто нам еще расстаться рано. Но вот дошли покорно до дверей, в последний раз скрестились наши руки, и стало старшее на много дней, что протекут в мучительной разлуке. Но здесь для всех звучат часы и одни, все те же стрелки движутся устало, и в час прощания прожитые дни приходят снова, медленно и вяло. Конец секции два. Читало и фака. Секция три. Эта запись сделана для проекта LibriVox. Все записи LibriVox являются общественным достоянием для справок и помощи проекту. Пожалуйста, посетите сетевую страницу LibriVox.org. Читал товарищ. Альманах Ушкуйники. Анатолий Сталеров. Один. Нам шистых стенах плющ, как щит. Приданье словно день вчерашний. Полуразрушенные башни, уныло высеться в ночи. Так далека и так понятно, глухая скорбь за рожших стен. Горят олеющие пятна в кровавом дыме перемен. Подгул с нарядных песнопений их миновали смены лет. Участники ночных сражений, вершители ночных побед. Туман клубится над рекой, все трепетней, все богомольней. Скрип деревянной колокольни, колоколов протяжный вой. Осеньний ветер муть колышит, вечеровая пляшет нгла. И уха стоны ловит, слышит забытые колоколах. Другие стоны, ночь другая. Горят походные костры, дружинников, немая стая и выводские шатры. Вокруг пугающая мгла, за крепостной стеной могила. И в сердце робкая вонзилась змеей татарская стрела. Слабей кольчук, мечей брицания, когда полночный час пробьет, когда тревожнее молчание в земле воткнутое копье. И в погребальном ветровое подсхлип и гнущихся ракит отпет другой, пронзенный воин, стрелой сжигающей тоски. Все тяжелее боль утрат, полночный час с церквей оплакан, в броне клубящегося мрака погиб и ты, безвестный брат. Не все ли равно, чьи стрелы ранят, врагов, глумящихся отчей, взлюбий в октябрьском тумане дружинника глухих ночей. Давно все в городе уснули, в домах погашены огни. Дружинный разлетелся улей, растаяли былые дни. Еще у грюмей ночь легла, дождем туманом мглою дышит, и вечер бешенно колышет оглохшие колокола. Медлительная смерть расскажет мою последнюю главу, и ночь и день злодейка вяжет воспоминальную конву. И мысли, вспугнутая стая, рассыпалась по пряжи дней, и в бедной памяти всплывают лукавство божьих дочерей. Припоминаю пьянство, встречи, их неразрывное родство, в годах пылающие свечи, ночей хмельное озорство. Чедней, угарней, нестерпимей в расцветах хилого утра клубится жизнь в сигарном дыме, внесущейся вечера. Сереющая нить порвется, некончен путанный узор, и сердце глухо злобно бьется, как после надоевших ссор. Ну что ж, остатки дней коверкой в ночах скользит пьянящий страх, как золотая табакерка в высохших старческих руках. Конец секции Анатолий Столеров. Читал товарища. Секция 4 «Альмонаха уж куйники» Эта запись сделана для проекта LibriVox. Все записи LibriVox являются общественным достоянием. Для справок и помощи проекту пожалуйста посетите сетевую страницу LibriVox.org. Читал товарищ. «Альмонах уж куйники» Николай Радищев. Над золотыми куполами Лети, лети, твой путь далек, Тысячи цветными крылами Закрывший небо Мотелек. А мы вдвоем в лесу Любовно все оглядим, Все обойдем и долго розовые баревна Морозным рубим топором, Трещат суки, веревкой валим Сухие сосны в тихий снег, Каким судьбам, каким печалем Вот этой жизни нужен бег. О счастье думать бы о вере, Но верно старый путь забыт, И церковь, знаешь, это череп Среди горящих свеч лежит. Все позабыли, осмеяли, перепаганили, И вот в ручье серебряном в печале К еще не бывшим смерть идет. И плотно окна занавесить Нам в этой жизни суждено, Чтобы даже светлой ночью, Месяц в пустое не глядел окно. И горят огни во храме Золотой на синем крест Дремлет первыми звездами Тишина окружных мест. Не боюсь я этой встречи, Я иду к тебе, иду, Слушать ласковые речи В облетающем саду. Помнишь из-под борта пена Словно медный грош луна, Выладальная сирена И душа была полна. Где же ты теперь, далеколь? Покрываются глаза Чешуёю теплых стекол Снова старый друг слеза. В небе чудными звездами На простой земле костерами Разожгу и разолью Душу бедную мою к душе. И в пену синих крыш Уже заходит солнце И черный голубь спит Трубою вознесён Цветёт мой тихий сад Горит мою оконце Умолк вечерний звон Нетерпеливый звон. Чего ж тебе ещё? Что хочешь ты? Что свищишь? Пустая, что шумишь? Надменная, что ждёшь? Каких ещё забот? Каких тревог ты ищешь? Кому ещё верна? Закем ещё идёшь? Не слушай музыки Не думай, что светло То ветер ледяной В пустые стены хлещет То солнце чёрное Как антрацит взошло Над мёрзлым городом И ложным светом Блещет. Конец секции Николай Родищев. Читал товарищ. Секция 5. Альманаха Ушкуйники. Эта запись сделана для проекта LibriVox. Все записи LibriVox являются общественным достоянием для справок и помощи проекту. Пожалуйста, посетите сетевую страницу LibriVox.org. Читал товарищ. Альманах Ушкуйники. Николай Тихонов. Война. В собачьем экспрессе везли храбрецов. А потом они в горы ушли. И дети выросли без отцов. Жёны новых мужей нашли. Через 40 лет вернулся один рассказать, от чего он сет. Журналисты с ним пили бенедиктин и писал о нем стихи и поэт. И никак не могли от него допытать победителен или беглец. Однажды он начал рахко глотать, подавился и умер, наконец. Раздели и не нашли креста, на шее у него, зато черный горилла у Грыма встал на его животе пустом. А через зиму началась война, и с юга хлынул враг, на его знаменах увидала страна черный гориллей-кулак. И никто не знал, какая связь между тем стариком и войной. И только щурил гориллей-князь глаза с зеленой слюной. Север Кричат моржи и гагары, ветер окна чистит песком, на пороге горпунщик старый с металлическим поиском. Блестят чужие кастрюли с разбитых норвежских шкун, колдуном отлитые пули и ручной медвежонок и грун. Он прямо шагнул из саги у горпунных морей и пожилом пламень от ваги бежит олень обыстрей. А полярном поет по ходе залетевшая в память звезда, и в глазах объененных бродит золотое морево льда. Раненый Дрожащий не от боли, а ты спуга, безжизненную ногу плача, снимал он под сочувственную ругань свою рубаху спотного плеча. Угрюмый фельдшер равнодушно слушал, как бинт шуршал и губы кверху гнул. И он пошел и уносили уши мелькнувшей смерти колокольный гул. И там, где рана колыхалась пламя трёбра, зверь неустающий грыз. Игулками зелёными руками казались ветви, падавшие вниз. Всё закружилось в нестерпимом свете и не понять то ветер или стон деревья, как танцующие плети. Смеяся билт его со всех сторон. Дву колка прыгала в ночной прохладе. Шумя бежала чёрная сторона. И он в поту неудержимо падал на камне дна, не достигая дна земля. Соловей, душегубец, с дуба, алёшка, молебанный сыч, ловко, ловко пляшут под бубен под гармоники слёздный клич. В сарафанах идут русалки слушать кити же донный звон, а за балкой с альховой палкой стрекашка в дугу согбён. Он медвежью ласкает силу, клахается, как свеча и лохмотья плечо носила и томила его порча. То не гром загудел долече, то не вихрь дубы разбил. То Илья задремавший с печей лапать липовый уронил. Конец секции Николай Тихонов. Читал товарищ. Секция 6 Альмонаха Ушкуйники Эта запись сделана для проекта LibriVox. В сеть записи LibriVox является общественным настоянием для справок и помощи проекту, пожалуйста, посетите сетевую страницу LibriVox.org Читал товарищ. Альмонах Ушкуйники Эн Дмитриев Огонь посвящается Анатолию Столерову. В круглой печке поселился дьявол. От морозов охраняя дом целый день, виляет влево и направо Юрким желтоголубым хвостом. Золотые, золотые звенья вонючий дым ползёт, пережёвывает медленно поленья, раскалённый тёмно-красный рот. Окночи погаснет круглый ящик, дьявол с дымом оползёт в трубу. Пока в ворох дров в случайно горящей не вложу в квадратную губу. Чтобы тайн его никто не выдал, поселил он в круглой печке страх. И стоит она как древнерусский идол заморованный в глухих стенах. Угловатым ртом зевая дремлет, но пророчит людям звездачёт, что когда-нибудь лукавящую землю красный дьявол, вырвавшись, пожрёт. Сибирская песня Нет, Марии, глубиннее Байкала, Сибирская тайга Нас с тюрьмой на веке обвенчала, обручила цепью врудниках. Ой, ты воля-волюшка не кыкай, не зови и колодника бежать. В оглухой веже вороны с криком будут косточки мои кливать. Аэроплан Точно ящер на ногах колёсах попирает кристый снег. По утрам ползёт в груди билёсой с четырьмя глазами человек. Тяжело дыша как грузный камень сядет про межплотняных плит и ворчать тяжёлыми винтами к небе сам чудовище взлетит. Но внизу не спят Высоко в тучах пуля птицы сердце перебьёт упадёт чудовище накручий, или раздробив омёрзлый лёд. Разобьётся об крутые склоны в юго заметёт карававый след. И потом через сотни лет учёный выроет из-под земли ски лет и напишет толстый труд о звере, о породе круглоногих птиц. Но в груди всё так же будет череп с чёрной летиной от спиц. Конец секции Н. Дмитриев Читал товарищ Секция 7 Альманаха Ушкуйники Эта запись сделана для проекта LibriVox Все записи LibriVox являются общественным достоянием для справок и помощи проекта пожалуйста посетите сетевую страницу LibriVox.org Читал товарищ Альманах Ушкуйники Валентин Вагинов Камин горит на площади огромной И греет девушка свой побледневший лик Она бредёт еврейкою бездомной И рядом с ней шествует старик Крутись сырая ночь в её глазах Восточных Старик, старик, куда её ведёшь? Луна, как червь конник точит Уже ли завтра снова забоёшь? Сидит она, торгуя на дороге Пройдёт плевок Раскачивая котелком Я закурю махру Потряхивая ноги Глаза вздымая Золотой волной И к странной девушке Прижму свои ресницы И безобразную всю молодость свою И нас покроет синий звёздный иней И стану девушкой торгующей средь вьюк Опять у окон Зов Мадагаскара Огромной птицей Солнцев дал летит Хожу один с Зефиром у базара Смешно и странно Нам без Солнца жить Как странен Лёт протяжных стран Европы Как страшен стук Огромных звёзд Но по плечу меня Прохожий хлопнул Худой, больной и жёлтый Как Христос Конец секции Константин Вагинов Читал товарищ Секция 8 Альманаха Ушкуйники Эта запись сделана для проекта LibriVox Все записи LibriVox являются общественным достоянием Для справок и помощи проекта Пожалуйста, посетите сетевую страницу LibriVox.org Альманах Ушкуйники Ида Напельбаум Нет, так меня никто любить не будет Как он, мой верный тихий друг Схвозь жизнь мою пройдут года и люди Узнаю ласки многих дерзких рук И разные глаза в моей Войдут лучайме Изранят зубы полулу не плечь А он, крестясь, их трогает губами И ласки тают в узком тонких свеч Он отдал всё, чем сердце пламенело А мне что дать взамен ему Свою тугуя медленное тело Из путанных волос кустую тьму И молодость широкую как небо И весь мой оклад, мои стихи Но как бы ласков он и нежен не был Какая радость познавать грехи Но будет час, когда придёт расплата И друга тихого поглотит ему гла Тогда пойму, чем я была богата И что беспутное не берегла Посвящается с эка Помню детство, своё безэконы Без молитвы и праздничных дней Вечера были так благовонны Без похучих субботных свечей Никогда не было в синагоге И в мечеть не входило басой Только жутко мечтала о Боге Отомив шестаскою ночной И теперь у меня нет цветыни Не вхожу я на паперт стерквей И весёлый приход твой отныне Стал единственной пасхой моей Конец секции Ида на пельбаум Читала Кристина Секция 9 Альманаха Ушкуйники Эта запись сделана для проекта LibriVox Все записи LibriVox являются общественным достоянием Для справок и помощи проекта Пожалуйста, посетите сетевую страницу LibriVox.org Читал товарищ Альманах Ушкуйники Петр Волков Тягучие звуки консервной коробки Китайская скрипка В толкучке синой Китаяц-китаяц Саму рыжащая робка Скулит одножилой струной А с неба, раскосаясь, Солнце глядела Широкие скулы китайской тоски Девушка грудью упругой Задела, упруга взглянула в зрачки Пойду и силою кускому стану Прижму я развратное тело свое Пойду и любовником стану Влюблюсь, как никто не влюблялся в нее Китаяц, что стоит консервная скрипка? У ног этой девушки я на заре Сегодня играть буду с томной улыбкой Красотки, красотки, красотки-кабаре Заиграла зверь Карана У тесовых уворот А царевича Ивана Василиса уж не ждет Драгоценный перстенечек, Василисин перстенек Уж тринадцатый денечек обручанию и стек Эх ты, силушка, ты сила богатырская рука Не тебя ли в груди растила ненасытная тоска? Да куда ж тебя-то сила богатырской у меня деть Знать не мне, дружочку милу, ненаглядную владеть Поднимала в праздник рана Яснозорька слободу Исходилися два стана Поза утри не на льду Разыгралась на морозе Поза жильем кровь жива И ударил шапкой озем Засучая рукава Василиса у светелки Смотрит грустная скрыльца Эх тоска Пути проселки проложи для молодца Гей царевичу дорогу Клонит, ложит, пропусти Да подставил кто-то ногу И запнулся на пути Получи-ка в лоб гостинцу Да с размаху кистинем Знать сниваньки по мизинцу Василисин перстенек Конец секции Петр Волков Читал товарищ Конец альманаха Ушкуйники