 Юлий Айхенвайд, силуэты русских писателей, выпуск 1, секция 10-я, Гоголь, часть 3, это запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Итак, ни в непосредственной художественной оболочке, ни в спокойной форме рассуждения не являлся Гоголю тот честный человек, которого требовали от него другие, которого ждал он и сам от себя в великой жажде совершенства, усталый от смешного. Для того, чтобы создать нечто положительное, Гоголь должен был удаляться от того реализма, которым благословили, которым прокляли его взыскательные музы. От пошлого, от чичикого, от мелкого искал он утешение и убежище, где-либо в сказочной области или в каком-нибудь цветном углу жизни, на Туречине, в Сечи, в Казацком Курине, там, где он мог вдоволь насладиться своей любимой игрой ярких красок блеском сочного калорита. От серых медвежьих танов Собакевича ему отрадно было переноситься к блестящим тканям польских одежд или хотя бы к пестрым нарядам малороссийских девчин в жалтых синих розовых стричках или в зелено-золотой океан Степи или даже на ярмарку в тот момент, когда усталое солнце уходит от мира и скользит своими лучами, понабросанным всюду предметом, так что зеленые фляжки и чарки, горы дынь, арбузов и тыков кажутся вылитыми из золота и темной меди. В обители яркого он часто идеализирует грубое, дикое, тешит себя широким разметом душевной воли, поскольку она проявляется в алых потоках человеческой крови, и он нередко заливает ей у своей страницы, он любит это красное вино, драгоценное вино, которое хлынуло из молодого казака Кукубенко, ибо красная свитка дьявола, разрезанная на куски, тянется по всему миру и огненно вспыхивает то в одном, то в другом месте. В Тарасе-бульби Гоголь медлительный сладостно развертывает панораму отдельных боевых картийн, они часто составляют его словесную живопись, и война дышит у него всем своим ужасом, не бойся, это не та война, на которую собирался Афанасий Иванович, и ружья здесь не вроде того, на которое позарился Иван Иванович. Гоголь вообще упивается горящими красками зла, потому что он, как писатель, жесток. Вспомните, как зарезан мальчик Ивась в вечере накануне Ивана Купала, или как убит ребёнок Катерины из страшной мести, он с увлечением, с бессердечными подробностями рисует сцены голода в Тарасе-бульби, или как топят евреев в Днепре, и жидовские ноги в башмаках и чулках болтаются на воздухе, или как грозно стоит обгорелый чёрный монастырь, точно картизианский монах, а там чернеет висящее тело бедного жида или монаха. Он спокоен перед страданием или убийством, не потому, чтобы в нём селена была художественная объективность, а потому что он вообще холоден к человеческому. Вся эта оргия красок и крови нужна ему и сама по себе, и как фон для тех величественных фигур, который он противопоставляет реальным гномом или липутом других своих произведений – всей этой мелкоте чиновников и помещиков. И вот у подножия горы капошатся у него коробочки и петухи, а на вершине поднимается какой-нибудь витязь сверхчеловеческого роста. Как нуждался он в гиперболе смешного, так употребляет он при увеличении и для серьёзного, для мужественного. Последнее он черпает не из простой и обыденной жизни, ему нужно становиться фантастичным, или по крайней мере уходить из своей эпохи для того, чтобы творить положительное. Между Тарасом Бульбой и Чичиковым он не знает про межуточных ступеней, и над пошлостью мелких выступают у него грозные войны, безжённые рыцари, герои отцы, убивающие родных сыновей. В жанре гипербола его сводится к изобилию мельчайших деталей курьёза. В героическом, в положительном вообще, он любит наоборот, линии крупные, изгибы смелые и решительные, мозки широкие, и это не только в билетристике, но и в исторических восклицаниях. Там, где он с птичьего полёта озирает целые века мировой жизни. Всё это чрезмерное и усиленное иногда создаёт под руками Гоголя одинаково из пейзажа и из характеров какую-то алеографию. Переизбыток звонкого и красочного вырождается в риторику. Возникает напыщенная литература, играют сгущённые яркие краски, а недеистовительность и не светлая человеческая красота. И настолько это роскошное, эффектное преобладает у Гоголя, что оно затмевает с собой и поглощает отдельные вспыхивающие на его страницах искры простого, милого, умилительного. Отдельные добрые слова, которыми нечаянно проговорился насмешник, и которые поэтому становятся для нас ещё дороже и отраднее. Таковы у него старосветские помещики. Он и над ними тихо посмеялся, но всё-таки написал их нежно, и так любовно рассказал нам об этой любви среди декоктов и рыжиков на идиллическом хуторе, и было ему грустно. Заранее грустно, что вскоре на том месте, где стоял низенький домик с поющими дверями, он увидит заглохший пруд, заросший ров. И, глядя на осиротевшего Афанасия Ивановича, который реликвией кушений, поминает свою пульхерию Ивановну, Гоголь думает «Боже, пять лет все истребляющего времени старик, уже бесчувственный старик, которого жизнь казалась ни разу не возмущала ни одно сильное ощущение души, которого вся жизнь, казалось, состояла из сидения на высоком стуле, из едения сушёных рыбок и груш, из добродушных рассказов, и такая долгая, такая жаркая печаль. Да, если бы Гоголь пристальнее всмотрелся и в другие свои персонажи, то и в них он может быть тоже заметил бы не только смешное и растительное, но и душевный пафос, какую-нибудь чистую печаль, какую-нибудь чистую радость. Или как симпатичен вакуло доморощенный художник-кузнец, когда во дворце Екатерины невольно останавливается перед картиной при чистой девы, эстетически любуется Ею и в то же время соображает, сколько пошло на неё в охру и до бакана. Или трогательная утопленница из майской ночи. Сама несчастная, сама на земле такая несчастная, она устроила чужое счастье. Радость двух любящих сердец, так что и читателю хочется исполнить Её грустную просьбу, помолиться за упокой Её страдальческой души. Или старая мать, Астапа и Андрия. Или это нежная меланхолическая мысль в конце сорочинской ярмарки, что на расстоянии между звуком и отзвуком уже исчезает недолгая человеческая радость. И одинокий звук не может выразить веселье и в собственном эхо. В эхо неверном, слышит он уже грузь и пустыню, дико внемлет ему. Но все эти мягкие и ласковые штрихи для Гоголя случайны и нетипичны. Его положительное находится, как мы уже видели, в иной области, там, где царят яркие краски, и где он оказывается способным только на гиперболу и риторику. Созидание прекрасных и простых образов не даётся ему. Здесь он нетворец, здесь он бессилен. В этом отношении глубоко характерна его изображение женщины. Он её любит, как и природу, но как описание природы у него всегда красиво, но не всегда тепло, так и о женщине. Он чаще говорит в высокопарном стиле анонсиаты, приподнятый звонка, порой устрепитом нездорого сладострастия. А всё-таки чувствуется, что женщины человеческий живой, естественный и обаятельный, он не знает. Прекрасная женственность у него теоретично, литературно, как, например, красавица-полячка из Тараса-бульбы. Пусти говорит он о 16-летней институтке, что она в своём белом платится, легко и ловко обхватившим во всех местах молоденькие, стройные члены, которые обозначались в каких-то чистых линиях. Вся походила на игрушку, отчётливо выточенную из слоновой кости, и только одна обелела и выходила прозрачную и светлую, измутной и непрозрачной толпы. Прекрасная женщина у него мёртва, как мёртвая красавица в вие, а реальный и выписанный во всей жизненности своего непривлекательного облика иные женщины. Те губернские дамы, просто приятные и приятные во всех отношениях, которых он так безжалостно осмеял, или те, которые с родних о вронье Никифоровне, помните её? Это та самая, которая шёпотом признаётся в любви Попович, держа в одной руке вареник, а другое обнимая широкий стан её. И про которую, её молчаливый супруг, утомлённой неутомимостью её речей от всей души воскликнул, «Господи боже мой, и так много всякой дряни на свете, а ты ещё и жинок наплодил». Так сила Гоголя нефпотетическом. Он больше отрицает, чем утверждает, и только в качестве судьи познаёт он человека. Очень характерно, что Гоголь – замечательно тонкий литературный критик едва ли не лучшей в России, хотя с этой стороны и мало оцененный и ценимый. Впрочем, известны его классические страницы о Пушкине. И то, как он, тёмный и больной, горячо любил это светлое солнце нашей поэзии, искал его лучей, чтобы согреть свою зябкую душу, тяготел к его дивной гармонии. Он проникновенно чувствовал и сознавал, что Пушкин был знаток и оценщик верной всего великого в человеке. Он вообще в своей критике обнаружил глубокое понимание великого и возвышенного, и тем тяжелее было ему в собственном, заколдованном кругу низменных и комических образов. Опять и опять пытался он вырваться из этой цепкой среды, найти себе где-нибудь освежение от головокружительного дурмана пошлости, вдохнути в себя упоительное куриво прекрасного. Потерпев роковую неудачу в конкретном изображении серьёзного и высокого, он отдыхал от самого себя, от своей насмешливости, в лирических отступлениях, которые иногда достигают несравненной силы, и что ещё трогательнее, для той же цели он прибегал и к помощи своих смешных героев. Вспомните, что сам Чичиков у него не только действует, но ещё играет и роль как бы античного хора из трагедии, и Гоголь не гнушается даже его устами выражать свои заветные мысли и чувства. Он поступает с выдержанностью комической фигурой, лишь бы только дать исход своим серьёзным помыслом, и в этом есть какое-то примеряющее начало, и вам отрадно слышать человеческое в торгаше, видеть сближение сатирика с его жертвой. Чичиков покупает мёртвые души, но вот, накупив их мёртвые и беглые, у Собакевича, у Плюшкина у коробочки, он задумался. И Чичиков, задумавшийся, что одно уже представляет зрелище необычное и знаменательное, Чичиков испытывает какое-то странное, непонятное ему самому чувство. И он делает свою знаменитую перекличку душ, кличет свой лирический клич в догонку, погибающим и погибшим русским людям. И где теперь Григорий до изжай не доедешь? И что делает теперь Обаком Фыров? Так на время перестают звенеть бубенчики смеха, поднимается завеса комического, и в глубине, в отдалении выступает серьёзная, отблеск которого загорается и на Чичикове. Между прочим, именно от того, что Гоголь нуждается в последнем, как в хоре, и от того, что ему нужно странствование этого русского адиссея, мы, читателей, не замечаем одного противоречия, которым страдают мёртвые души и которые выражаются сопоставлением Чичиков незадачник. В самом деле, если он Чичиков, так почему же он не успевает? Торгующийся покупатель мёртвых душ, типичный приобретатель он только и делает, что теряет свои накопленные имущества, терпит одно крушение за другим, уже в почтенных летах, уже не слишком толстый, не слишком тонкий. Он всё только едет, едет за ускользающим от него золотым руном. Такой сильной в рефметике, Бог практичности и плутней, Чичиков постоянно ошибается в своих расчётах, и поэма его незадачливых похождений — это какая-то религия страдающего Бога. Все эти премирительные илерические просветы, смягчающие суровое дело сатиры, показывают, что жизнь не вмещалась для Гоголя в рамки натурализма. К этой черте его, к этой неудовлетворенности обыденным и жалким, присоединяется и то, что от житейской прозы, которую он так мучительно хорошо знал, и в который сам задыхался, он искал спасение в мистике. Земля была в его глазах населена далеко не одними маленькими людьми, не исчерпывалась дотла их маленькими расчётами. Есть в жизни какое-то непознаваемое и рациональное начало. И вот почему, например, человеку неизвестно его будущее. Оно стоит, подобно осеннему туману, поднявшемуся из болот. Безумно летают в нём вверх и вниз, черкая крыльями птицы, не распознавая в очи друг друга, голубка не видя ястреба, ястреб не видя голубки, и никто не знает, как далеко летает он от своей погибели. Его трезвый ум, от которого не могли укрыться самые тонкие практически умыслы чичиковых, находил себе оригинальное восполнение в яркой и живой фантазии. И вот наряду с дельцами, купцами, чиновниками являются у Гоголя чёрт и ведьма, которые и вмешиваются очень властно в будничную жизнь, казалось бы такую спокойную и размеренную. Мир, как киевский лес, кажется ему полным нечистой силой, всех этих некрещенных детей и девушек, которые погубили свои души, а теперь губят души чужие. Как Пискарёву из Невского проспекта, ему при взгляде набурляющую действительность представляется, что какой-то демон искрошил весь мир на множество разных кусков, и все эти куски, без смысла, без толку смешал вместе. Целый рой духов реет вокруг нас, демон зажигает лампы для того только, чтобы показать всё не в настоящем виде. И дьявольские силы преследуют человека при жизни и после смерти. Так ведьма из майской ночи мучила сотняков у дочь и после того, как последняя сделалась русалкой. От вмешательства загадочных сил нельзя ничем и нигде оградиться. Это очень характерно для Гоголя и для жизни, что мистика проникла даже в царство исключительной и тихой обыденности. К старосведским помещикам перелетела за частокол окружающий небольшой дворик и таинственно позвала к смерти сначала пульхерию Ивановну, а потом и афанасия Ивановича, который услышал в своем саду чей-то неведомый голос. Точно так же мистика поразила и доброго бурсака хому брута. Сам он был веселый, прозаический, имел душу простую и пошлую, душу пьяную, горилке преданную, ни в чем он не был виноват, и в эту простоту и пустоту закралась нечистая сила, чуть не зацепляя его концами крыл и отвратительных хвостов. И из-под щедовищных век убийственным взглядом посмотрел на него железный вий. Страшные сказки о жизни рассказал нам Гоголь, потому что и жизнь сама страшна, как страшна показалась хоме освещенная церковь ночью с мертвым телом и без души людей. Церковь, дом незаселенный, площадь пустоты, и быть может страшно все пустое, которого не даром боится природа, и не от того лежутка на свете, что люди-призраки имеют душу ничем незаполненную, душу мертвую. Правда, мистика не всегда поднята у Гоголя на особую высоту, сравнительно с остальной жизнью. В соответствии со своей общей реалистической и юмористической манерой он и отаинственным говорит в перемешку с шуткой. Он чёрто показывает на ярмарке, на сорочинской ярмарке среди суеты и шума, в пёстрой прозе, где перемешана фантастика и реальность. Чёрт в виде басоврюка ходит среди людей, и в этом нет ничего удивительного, потому что, как пузатый запорожец пацюк находится немного с родней чёрту, так и все премы по Гоголю тоже не свободны от этого родства. И вот черти и ведьмы снуют повсюду, посещают человеческие свадьбы и похороны, содействуют и мешают человеческим романам, играют в дудки, едят голушки, те самые, которые и все святые люди и угодники едали. А царица ест золотые голушки. Из трубы любого деревенского дома вместе с дымом поднимается верхом ведьма на медле. Чёрт крадет месяц, чтобы досадить кузнецу, а кузнец называет чёрта немцем проклятым. Нередко между людской и нечистой силами происходит полюбовное соглашение и даже у Гоголя и его героев проявляется не раз смешливое, непочтительное отношение к чёрту к таинственным деятелям вообще, вероятно потому что и чёрт высмеивает нас. Только на вершине мистическое величаво, торжественно. Но в долинах жизни оно не брезгует принимать житейские чтофседневные формы. Есть комедия и есть трагедия, чёрта. Кроме того реальная и фантастическая так переплетены между собой, что трудно поручиться не приметели вы по ошибке одно за другое. Ведь кузнец Вакула на спине своего чёрта волшебно переносится прямо из чертогов царицы в хату, в кучу диканьских баб, которые плюют друг дружке в лицо, или записка, которую парубок в сонных грёзах получил из рук русалки, потом оказывается запиской от комиссара. Наконец может быть все эти ведьмы и черти только по рождении нашей грёзы, и являются они перед нами только в порах вина, когда несколько раз достанешь до дна дедовской чарки. Может быть и то, что сам чёрт заинтересован в том, чтобы возникла эта неразбериха, эта пьяная иллюзия, где самые разнородные элементы сливаются в одно жизненное целое. Во всяком случае серебряный месяц украинской ночи, очаровательной, божественной ночи, одинаково льёт свои тихие лучи и над прозой, и над поэзией, над реальностью и над фантазией. И для самого Гоголя есть это единство, потому что он любит одни и те же мотивы разрабатывать и в романтическом, и в реалистическом аспектах. Одни и те же человеческие свойства и отношения проявляются различно, смотря по тому, какое предатим освещение. В вечере накануне Ивана Купала, блещущие груды золота и дорогих камней, показаны в недрах земли, и как безумный стоит перед ними Петро. Но ведь это же самая безумия, жёлтая безумия золота, царящая в мире только в прозаической форме, овладела и Чичиковым. Можно сказать, что Петро искал червонцев ради любимой девушки, но ведь и Чичиков хотел разбогатеть ради будущего семейства своего ради потомства, которым он очень дорожил. А в страшной мести близкий мотив о том, что не будет потомство звучит иначе, звучит как проклятие. Чичиков есть и в художнике черткове, он вечный спутник человеческого, как неотвязано всеобщая спутница пошлость. Итак, в по чуде иствительности щедрую рукою бросал Гоголь Семена Смешнова, и неожиданно для него из этого посева народилось в его произведениях человечества не только смешное, но и страшное. Он испугался перед ним, он в своей исповеди и письмах просил прощения у своих карикатур, у всех, кого он обидел и осмеял. Чушь и дичь, видел он по обеим сторонам своей жизненной дороги, и потому исполинский образ скуки восстал перед ним. Он хотел спугнуть его фигурами утешительными, положительными. Это не было ему дано осуществить. Смешное так властно было над ним, что даже в разъезде, когда сердце его разрывалось от боли, он все-таки слышал и видел комические речи, комические лица. Эту разнообразно одетую толпу, которая спешит в свои дома и на свой нефский проспект с его обманами и тайнами. Он хотел быть шиллером, но мир ему неизменно показывал себя в освещении сервантеса, и он умер среди своего уродливого маскарада. Но между героями шиллера и героем сервантеса существует гораздо большее радство и сходство, чем это кажется на первый взгляд. Во всяком случае Гоголь оставил человечеству от звуки своих внутренних борений, он испытал муки тантала, он понимал согласие и высокую мудрость простоты. Он чувствовал прекрасное, но не мог сорвать его с дерева искусства и облечь в человеческую форму. Он оставил и реальные следы тех возвышенных чаяней, которые стремились в нем к жизни и воплощению, и среди которых особенно поражают его знаменитые сравнения периоды. В них обнаружил он поразительное умение, оставаясь в предмете в то же время мыслью уноситься от него в сторону и вдаль, воскрешать предсобою целые картины внутренне родственные и близкие тому, что пробудило его вдохновенную фантазию. Кто способен на такие окроленные полеты во всех областях жизни, тот не может не таить в себе, хотя бы и глубоко скрытого родника идеалов, и хотя обидно и стыдно находить себя среди его художественный кунст камеры, но кто знает, может быть, как по его собственной мысли отдельному человеку во благо идут и болезни и оскорбления, так и человечеству нужно это неумолимое изобличение, эти немилосердные упреки, которые он бросил ему в его смешное лицо. Где такое воздействие смеха, его прямая польза очевидный, так это в сфере общественный, в ней истяжал в себе Гоголь особенное назначение. Как помог он России, как заклеймил он в ней какой-то апофеоз взятки и неправды, это слишком хорошо известно и не нуждается в разъяснении. Россия никогда не забудет ему той исторической услуги, какую он оказал ей, пустив в самую гущу жизни против мертвых и мертвенных душ, змей своего гениального остроумия и сатиры. То, что он осмеял, уже не смеет показаться на свет Божий, не рискуя услышать одно из тех Гоголевских кличик, которые вошли в обиход нашего языка, как вошли в него и другие блестки его юмора, на которые в наших разговорах рассыпалась сокровищница его бессмертного смеха. И теперь, блуждая среди его смешного и страшного, среди его рожь и романтики, мы с Жутью видим, какая великая драма точила грудь этого писателя комедий, как тяжко страдал этот своеобразный человек, который смеется, знаменитый герой французского романиста, ибо это великая скорбь, быть обреченным на то, чтобы смеяться. И Гоголь проклинал свой смех воимесерьезного, он сжег свои комические страницы, чтобы из пепла их возродить свою душу. Но смешное и пошлое не покидало его, и серьезное, великое, святое, не давалось этому внутреннему Гуинплену. Конец 10-й секции. Юлий Айхинвальд, силуэтой русских писателей, выпуск первый. Секция 11-я, Лермонтов, часть первая. Эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Когда-то, на смуглом лице юноши Лермонтова, Тургенев прочел зловещие и трагическое, сумрачную и недобрую силу, задумчивую презрительность и страсть. С таким выражением лица, поэт и отошел в вечность. Другого облика он и не запечатлел в памяти современников и потомства. Между тем внутреннее движение его творчества показывает, что если бы ему не суждено было умереть так рано, его молодые черты, наверное, стали бы мягче, и в них отразилась бы и тишина, и благоваление просветленной души. Ведь перед нами только драгоценный человеческий осколок, незаконченная жизнь и незаконченная поэзия, какая-то блестящая, но безжалостно укороченная и надорванная нить трудов и дней. Есть нечто горькое и трогательное в том, что поэтическое наследие Лермонтова изобилует отрывками. Он недоговорил. Его слова, его стихи на самом значительном и важном месте прервала равнодушная пуля соперника, и мы не услыхали тех, рассказов мудреных и чудных, которые знал бедный странник его стихотворения, и тех рассказов простых и проникновенных, которые узнал он сам. Это, впрочем, не значит, чтобы Лермонтов оставил мало произведений, напротив, их много, и в этом множестве есть лишние, страницы повторяющиеся, бледные и незрелые. Мы хотим сказать главным образом то, что его поэзия отрывок по существу. Она не завершила своего цикла, и только намечены те глубокие перспективы, которые ей надлежало еще пройти. И между этим обилием его стихов и прозы, и их внутренней незаконченностью, есть органическая связь. Он не успел, он не сказал своего последнего и лучшего слова именно потому, что вообще начал говорить и начал жить слишком рано. Пока из этой душевной преждевременности, из этой роковой недозрелости он выбивался на свою настоящую дорогу, пока он был ждал, дорога пресеклась у подножия Машука. Надо помнить, что юный поэт вполне сознавал досрочность своих переживаний, и эта мучительная особенность психического склада угнетала его. Он постоянно чувствовал ее время, и много сил потратил на то, чтобы сбросить с себя ее непосильные вериги. В том возрасте, когда еще «на вы все впечатление бытия», Лермонтов уже был далек от непосредственности, и разлад и сомнения закрались в его отраческое сердце. В том возрасте, когда расцветают одни надежды и тревожно сладкие предчувствия, Лермонтов уже не заметил их, прошел мимо. Цельность и чистота его духа были возмущены в самом начале, в самом истоке жизни. В том возрасте, когда тешат игры, Лермонтов изведал уже безнадежную любовь ребенка, чертил в тетрадях женские профили, его ополило дыхание и страсти. Итак, его душа, еще не настроенная, еще не готовая, преждевременно бросилась в море жизни шумной. За это страдания ее досрока изменили, и она заплатила страшной пустотой и тем безочарованием, которое так хорошо подметил в ней Жуковский. Мотив досрочности, настойчиво и разнообразно звучит на всем недолгом протяжении поезии Лермонтова. Он из детских рана вырвался одежд, и в противоположность своему милому Саше вместе с ними потерял и звонкий детский смех и веру гордую в людей. До времени, отвыкнув от игры, он с жадному сомненью сердце предал, и, призрев детства милые дары, он начал думать, строить мир воздушный. Очевидно, нельзя безнаказанно призирать детство, отвергать его одежды и надежды. Очевидно, есть какой-то срок для души, раньше которого она не может раскрыться для известных впечатлений, не может вместить в себя жгучих страстей. Иначе эти страсти, довременно пробужденные, живым огнем прожгут свой алтарь, не найдя кругом достойной жертвы. Детство надо пережить, его надо преодолеть. Иначе взрослая дитя, ранний старик без седин, под бременем этого трагического противоречия, будет влачить в своем опустошенном сердце одни только разбитые упавания и тоску. Недаром Лермонтов желал ребенку своего друга, пускай не знает он до срока, ни мок любви, ни славы жадных дум. Естественно, кто вышел как Лермонтов один на дорогу, кто ушел вперед раньше других, тот уже не остановится, тот будет и дальше идти один, он в мире не оставит брата, надружний зов не встретит ответа. И как месяц небесной степи бледный властелин будет одиноко совершать свое печальное движение. До срочность немину ему ведет к одиночеству. Дубовый листок, который созрел до срока, отрывается ответ керодимой, и вот он носится, носится без цели, без дороги, желтый и пыльный. Он не пара свежим сынам зеленого дерева, и вовсе непривлекательно для них то, что он много видел, много знает, много думал. Он никогда не найдет ласки у молодой, непосредственной, не думающей чинары. Ранний плод, лишенный сок, или тощий плод, до времени созрелый, висит между цветов пришлет с осиротелой, и час их красоты, его паденья час. Это особая специфический Лермонтовская драма «Быть плодом среди цветов». Другие плоды еще не созрели, и созревший не имеет современников. Ускоренный какой-то зловещей силой, оторванной от времени, от родных поколений, без ровесников и среды, он одинок в своей ненормальной зрелости, который не радуется сам, которая не радует и чужих взоров. Он будет одинок и в своем довременном конце, окруженный безучастной молодостью, которая для него не родная, и которая по этому зрелищам своей красоты не утешит его в предсмертные мгновения. Он раньше начал, кончит ранее. И в начале и в конце он был и будет один, как прежде, во вселенной, без упавания и любви. Таков средь океана островок, пусть хоть прекрасен, свеж, но одинок, ладьи к нему с гостями не пристанут, цветы ж на нем от зноя все увянут. Но человеческому существу не свойственно быть островком средеволнующегося море людей. Человек не хочет и не может жить отдельно и довольствоваться собственной красотой и величием. Он испытывает глубокую тоску по чужой ладье, которая бы своим одиноким парусом забелела в тумане море голубом и пристала к его прирожденно-гостеприимным берегам. Он нуждается в этих гостях, которым он мог бы отдать цветы своего острова, цветы своей души. Ему нужно склонить пред кем-нибудь свои гордые пальмы, хотя бы это впоследствии и принесло ему гибель. Иначе его пышные цветы поблекнут, никого не порадовав, и будет жаловаться ни с кем, не поделившаяся одинокая душа, что она устала, что она увяла в бурях рока под знойным солнцем бытия. Даже старый утес, великан покрытой морщинами, тихонько плачет о своей мимолетной гостие, о своей маленькой золотой тучке, которая провела ночь на его груди. Одинокая сосна под снежной ризой мечтает о прекрасной пальме юга. В долине Дагестана сраженный боец грезит в последнем сновидении о юной женщине, который грезит с долины Дагестана. И всему, всему живому, хочется рассеять безотрадность одиночества. Оттого, между прочим, сердце жадно ловит сладкие звуки, которые порой раздаются на земле и для тех, кто им неподвижно в нем лет. Принимают близкий и милый образ, в одежду жизни одевают все, чего уж нет. Ибо звуки бессмертны, и если хоть однажды огласят они землю своей небесной гармонией, они уже не потонут в жизненном шуме. Душа никогда не забудет той мелодии, которую пел ей ангел в небе полуночи. Лермонтов часто возвращается к этому обаянию святых звуков, которые он роднит со слезами. Вдохновенной страданием поэт-слепец только по звуку слова узнает родное существо. И так прекрасно и многозначительно говорит об этом Лермонтов. Он вас не зрел, но ваши речи, как от голоса к юных дней при первом звуке новой встречи, его встревожили сильней. Тогда признательную руку в ответ на ваш приветный взор, на встречу радостному звуку он в упоении простер. Для других непонятные, другим невнятные, есть в мире такие звуки, которые на разных концах вселенной могут услыхать и понять только двое. И благодаря этому в людной пустыне жизни осуществляется великая перекличка родственных душ, и они не затереваются одна для другой. Есть звуки, значения ничтожно и презренно гордой толпой, но их позабыть невозможно, как жизнь, а не слиты с душой. Как в гробе зарыто былое на дне этих звуков святых, и в мире поймут их лишь двое, и двое лишь вздрогнут от них. Найти в земном хоре свое созвучие, свою человеческую рифму, и в храме, и средь боя чутко услышать и выделить ее изо всех голосов мира, в упоении дать на нее сердечный отклик и броситься ей навстречу даже не кончив молитвы. Вот к чему в исконной боязне одиночество стремится каждое существо. Но не каждое успевает в этом стремлении, и многие остаются в созвучий вселенной ложным звуком. Сознают себя как живой диссонанс, и в одинокой таске, забывая небесные гимны, уныло слушают одни только скучные песни земли. Что сам Лермонтов было одинок, что песни земли в течение долгого времени казались ему скучны, что было ему искушно и грустно, мне скучно в день, мне скучно в ночь. Это слишком ясно для каждого читателя его произведений. Несмотря на свою глубокую восприимчивость к звукам небес, на свой изумительный внутренний слух, он долго не находил себе утешения в этой возвышенности своей природы, и его давило земное «жизнь и тяготенье». Чаша бытия казалась ему пустой, чужой, и уж очень рано просытился он ею, и очень рано пришел он к сознанию того, что радости и гористи, чувства и желания вся жизнь вообще не заслуживают повторения. Не трудно подметить эту характерную тему его поэзии. Досрочность и одиночество приводят к идеалу бесследности, когда всякое переживание ценится лишь по стольку, поскольку оно не напоминает ничего пережитого. Жизнь интересна только в своей однократности. Она не должна повторяться. Недважды Бог даёт нам радость, и кто может дважды счастье знать. Наполеон, который погиб, как жил, без предков и потомства, который был сам по себе, вот излюбленный прообраз той натурой, которая часто носилась перед умственным взором Лермонтова. Нет ни прошлого, ни будущего, ни родины, ни изгнания. Нет чего не остаётся следов. Каждый момент представляет собою нечто первое и последнее. Он представляет собою не продолжение, а сразу начало и конец. Одно сплошное настоящее, которому чужды и воспоминания и надежды. Душа ничего не наследует, и всё, что она испытывает, не связано между собою, не образует цепи или звеньев. Есть только вихрь мгновений, из которых всякая обладает великой самостоятельностью, давлеет себе. Оттого каждый раз душа опять нова, и прежние письми на с неё бесследно стёрты. Оттого внушают сон без сновидений полузовятшие цветы. Вспомните, как охотно Лермонтов сравнивает человека с тучками, облаками, волнами, с тем, что по самой природе своей не знает руля и витрил, не оставляет в мире следа, игру бессвязную заводит. Средь полей необозримых в небе ходят бесследа, облаков неуловимых волокнистые стада. А волны, волны всё одни, я обожатель их свободы, как я в душе любил всегда их бесконечные походы, Бог весть откуда и куда. И эту жизнь без дел и дум, без родины и без могилы. Правда, об этой бесследности поэт иной раз говорит изгорячью. Мы гибнем, наш сотрётся след. Он жалуется, что в нём самом прошлого нет и следа. Он сетует, что его поколение пройдёт без шума и следа. Он вообще часто упоминает о шуме, и нужна ему, чтобы жизнь не была тиха, имела своё звучание. Он не хочет быть в мире прохожим и угаснуть, как в ночь звезды подучей пламень. И он знает, какая сладость в мысли я — отец, и в той же мысли сколь кому китайной оставить в мире след. Он оплакивает бесследную судьбу Адоевского. Дела твои и мненья, и думы всё исчезло без следов как лёгкий пар вечерних облаков, едва блеснут, их ветер вновь уносит, куда они, зачем, откуда, кто их спросит, и после них на небе нет следа, как от любви ребёнка безнадёжной. На своей мыслью он всё же тяготеет к этому холодному величию бесследного существования. Он поклоняется ему, сам немножко в этом роде. Он устамет демона, внушает человеку подобиться облакам, перенять их безпечность и безучастность. Час разлуки, час свидания, им не радость, не печаль, им в грядущем нет желания, им прошедшего не жаль. Бесследной душе неведомы раскаяния и жалость, от неё далеки страсти и страдания. Для неё растворившийся на отдельные мгновения любовь без радости, зато разлука без печали. Печорин никому не имеет настоящей привязанности. Беспечный и безучастный как облака он не вспоминает об Элле, его не мучит совесть Загрушницкого, и свободные от дружбы, которая стесняет своими нравственными следами и связями, он не чувствует благодарности к Максим Максимычу, и при встрече обдаёт его холодом глубокого равнодушия. Он уходит, ни с кем в отчизне не простясь, он приходит никого не приветствуя, да и вообще, есть ли у него духовная отчизна? Именно такие неоседлые души, которые не возвращаются, которые разрывают связи, и всё испытывают один лишь раз. Лермонтов давно любил отыскивать по свету на свободе. И в прекрасной сказке для детей, где в обычном знаменательном союзе выступают демон и девушка, мы читаем о последней. Я понял, что душа её была, из тех, которым рано всё понятно, для мук и счастья, для добра и зла в них пищи много, только невозвратно они идут, куда их повела случайность без раскаяния, упрёков и жалобы, им в жизни нет уроков, их чувством повторяться не дано. Там, где жизнь состоит из ряда независимых и несвязанных мгновений, она не имеет характера дедактического. Кому она выпала на долю, тот не получается, а живёт. Если Пушкин у Стами Гадунова восторженно славит науку за то, что она сокращает нам опыты быстротекущей жизни, то Лермонтов такого сокращения не хочет, и для того, чтобы мгновение оставалось чисто полновесно и ценно, чтобы жизнь не превратилась в урок, в школу, и одно переживание не держалось боязливой послушно за другое, он отвергает бледные услуги знания. Душей не вместно учиться, она не должна быть памятливой и озабоченной, она не должна иметь опыта. Отсюда же, в конечном счёте, и это Лермонтовское призрение к яду и гнёту просвещения, к науке бесплодной, которая иссушает умы. Отсюда это обычное сетывание на то, что в знании смерть и кара вечностью и знанием наказан. И апофиоз безследности создавал в поэте странную иллюзию, которая побуждала его видеть гнетущий избыток знания там, где последняя вовсе отсутствовала. Лермонтов оказалось, что многие влочат на себе груз науки и ею заслонили от себя солнце непосредственной и действенной жизни. Для науки характерны именно связи, следы, а певец небесных тучек не хотел следов. Но бесследность является только желанием и в сердцах Лермонтовских героев, в помнищих людских сердцах она не может находить себе полного осуществления. Напротив, тот же безучастный и беспечный печорин, которому прошедшего не жаль, сознается, что оно приобретает над ним беспремерную власть. Всякое напоминание о минувшей печали или радости болезненно ударяет в мою душу и извлекает из нее все те же звуки. Я глупо создан, ничего не забываю, ничего. Ничего не забывает и демон. Амцирий даже и погиб от того, что он не мог забыть своего детства, своей воли, что прошло, не бывшим сделать вновь, кто под Луной умеет. Таким образом, душа представляет арену, на которой связанность и бесследность ведут между собой ожесточенную роковую борьбу. Можно ли не помнить в человеческих лесилах незабвенные забыть, отрешиться от своей душевной истории и каждый раз начинать жизнь свежую и свободную. И от души какая может власть отсечь ее мучительную часть. Если даже великим напряжением волей будут спугнуты призраки прошлого, все же останется от него безнадежная усталость и безочарование. Забвение и память будут попеременно одерживать свои трудные победы и одинаково будет страдать разрываемое ими душа. Этот раскол во всей его глубине чувствуют герои Лермонтова. Они страстно хотят безследности. Между тем, все в мире есть. Забвенья только нет. Ради нее они принимают не человеческие формы, потому что она идет за пределы человеческого. Они становятся демонами и дивами или, по крайней мере, надевают на себя их красивые личины, завидуя вечной молодости и безмятежности небожителей. Они хотели бы всю жизнь воплотить в одно неповторяющее сомгновение, которое бы молниеносно вспыхнуло и бесследно сожгло их в своем пламени. «Если бы меня спросили», говорит Печорин в Книгине Леговской. «Если бы меня спросили чего я хочу, минуту полного блаженства или годы и двусмысленного счастья, я бы скорее решился сосредоточить все свои чувства и страсти на одно божественное мгновение и потом страдать сколько угодно, чем мало-помалу растягивать их и размещать по номерам в промежутках скуки и печали. Вот это божественное мгновение, противопоставленное длительности и вечности, вырванное из промежутков скуки и печали, составляет один из любимых мотивов нашего поэта. Творец из лучшего эфира соткал живые струны таких душ, которых жизнь, одно мгновение, неизъяснимого мучения, недосягаемых у тех. Пусть с трепетом любви остановится на мне взор моей прекрасной, что браковое вспоминание я в настоящем утопил и все свое существование в единый миг переселил. Божественное мгновение стоит вечности. Мгновение вместе мы были, но вечность ничто перед ним. Все чувства мы вдруг истощили, сожгли поцелуем одним. Азраил замик столетиями казнен. Мгновенно была дивная песнь Литвинки. Ничто не может заменить мгновенной дружбы межбурным сердцем и грозой. И с другой стороны есть мгновенья, краткие мгновенья, когда столпясь все адские мученья слетаются на сердце и грызут. Века печали стоят тех минут. Жизнь важна и цена не в своем количестве, а в своей напряженности. И две тихие жизни променял бы Мцирина одну, но только полную тревог. Демон живет века, но эту вечность он отдал бы Тамаре замик любви, как за ночь любви другой Тамаре отдают путники свою жизнь. Ибо жизнь понята, как безусловное и бесследное мгновенье. Конец 11 секции. Юлий Айхинвальд, силуэты русских писателей, выпуск первый. Секция 12. Лермонтов. Окончание. Эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Лермонтов глубоко любит это обаяние душевной тревоги, эти молнии жизни напряженную страстность минуты. Он знает, что такое избыток силы и крови. Все яркое, кипучее, огненное, близкое и дорого ему. Он чувствует, что можно отдать целые века за искрометный миг единственного ощущения. И вот почему Кавказ, где все горит и трепещет, где все живет усиленной и роскошной жизнью, где высятся горы, эти пирамиды природы. Кавказ является родной страной его жаждущему духу. Еще ребенком, робкими шагами, взбирался я на гордые скалы, увитые туманными чалмами, как головы поклонников аллы. Его кавказские легенды рисуют жизнь как сплошное приключение, но и вся жизнь вообще рисуется Лермонтову как некий нравственный кавказ, где нет будничной, удобной безопасности, тишины и покоя. В одном мгновении здесь может все измениться, и потому каждое мгновение интересно, загадочно и тревожно. Здесь редко бывает естественная смерть. У Даркинжала выстрел, злая пуля осетина, в любую минуту прерывает шумные и бранные дни. Всякий может здесь сказать про себя, конь мой бежит и никто им не правит. И конь этот, седой литун, времени с его безудержным порывом. В этой очарованной стране страстей бушует вечная метель, незговорчивых человеческих желаний. Люди не знают мира и ничего не уступают друг другу. Брат идет на брата, мать проклинает сына. Здесь мщенье царь в душах людей. И кабардинец черноокий безмолвно чистя свой кинжал уроку мщения в немал. Так часто в этой экзотической раме выступают неприклонные мстители, и даже Пушкин умер с глубокой жаждой мщенья. Как это и подобает поэту, который именно на голос мщенья должен вырывать из ножен кинжал своего прекрасного гнева. Но ведь кто мстит, те помнят. И все эти могучие орши, хаджи обреки, литвинки, арбенины и водимы, все эти неумолимые каллы, убийцы. Воплощая собою разлад свободы и связанности не только не отрешены от прошлого, но в этом смысле именно ради прошлого и живут. Не только не поднимаются до облачных высот невозмутимой безследности, но сладострастные упоенно проводят в своей душе и в мире самые яркие следы, кровавые следы мести. Здесь много песни и пляски, много радости и любви. Но именно потому, что жизнь обладает здесь такой стремительностью и полнотой, она мгновенно превращается в смерть. Ибо пляска жизни и пляска смерти родственны между собой. Никогда жизнь не вспыхивает таким ярким и сосредоточенным пламенем, как если она посмотрит в глаза смерти. Оттого эти страстные люди, эти неспокойные и неоседлые горцы, живущие на высоте орлов, эти живописные всадники царственных коней, делают из своего существования удалую войну. Они не любят середины между жизнью и смертью. Они дышат или полной грудью, или совсем перестают дышать. Они играют и своей, и чужой жизнью. Они стремятся от душных келей и молитв в тот чудный край тревог и битв. Потому что внесравненные мгновения боевой схватки они переживают какую-то оргию жизненных сил, жизненной радости. В один и тот же миг они достигают вершины своего бытия и не звергаются в самую пучину смерти. Но чувство их бессмертный. Земные страсти переносятся в могилу и слышан из нее ревнивый неуспокоенный голос. «Ты не должна любить другого, нет, не должна!» и требует любовник, чтобы из-за пределами земного мира возлюбленное покинуло для него свои райские селения, и ангел вернулась к нему демону. «Клянися тогда, позабыть, дорогая, для прежнего друга все счастье и рая, пусть мрачный изгнанник судьбой осужденный, тебе будет раям, а ты мне вселенной». Однако вполне ли подобает самому Лермонтову жить в этой стране повышенной жизни? С увядшими мечтами, с умом охлажденным и недоверчивым, с иронией в утомленном сердце. Что ему делать там, где все наивно и цельно, где дышит стихийная непосредственность? «Доктор Вернер на Кавказе! Не звучит ли это странно и противоречиво? И другу Вернера, Печорину, и другу Печорина, Лермонтову, не могли развесказать гордцы того самого, что сказали они измаил Бею, в котором не признали брата. Зачем в страну, где все так живо, так неспокойно, так и гриво он сердце мертвое принес?» Видно Кавказ, в символическом смысле этого слова Лермонтов принес только одну половину души, и в этом заключается коренное противоречие его поэзии, которое сочетает в себе подавленность жизни с ее напряженностью, являет одновременно знаменательный союз и раскол между огненной действительностью и медлительной рефлексией. Все ту же антеномию бесследности и памяти, мгновения и длительности. Печорин опустился в холодный кипяток Нарзана. Именно таким холодным кипятком был и сам Печорин, был и его духовный отец. Общение с людьми отпугнуло Печорина Лермонтова от людей, и вот горько присыщенный он бродит по жизни, обманывая свое любопытство, зная наперед ее содержание, все свои будущие встречи, и ему скучно и гадко, как тому, кто читает дурное подражание, давно ему известной книге. Счастье для него только в насыщенной гордости. Но эту гордость ему приходится мелочно удовлетворять победой над мелкими, над своей карикатурой, Грушницким. Он сам не жив, и от его приближения умирает живое. Умирает Белла, Вера, чахнет княжна Мэри, и даже своего коня замучил он, когда запоздалом чался на потерянное свидание. Он говорит, что в любви решает дело первое прикосновение. Но когда он сам прикасается к женщине, это его не настраивает на влюбленный и нежный лад, и он про себя глумится над Мэри в ту минуту, когда целует ее. Так и демон своим прикосновением убил Тамару, из мою бей, невесту Русского. Он вообще имеет печальное свойство губить все, что его любит. Он одержим фатальной склонностью к разрушению. Так картины яркой и страстной жизни, жизни по преимуществу выходят из подлермонтовского пера, из души человека, который размышлением холодным убил последний жизни цвет. А жизни пишет, и как пишет, неживой. Преступлении слода страстья, дерзновение, борьбу изображает писатель, который в то же время относится к миру призрительно и присыщенно, холодно и насмешливо. Скучающий Лермонтов сознает, что жизнь скучна, когда баренья нет. Бездейственный он презирает то поколение, которое состарится в бездействии, и юношескими устами говорит он, мне нужно действовать. Я каждый день бессмертным сделать бы желал, как тень великого героя, и понять я не могу, что значит отдыхать. По всей поэзии Лермонтова переливаются эти две разнородные волны дела и равнодушия, борьбы и отдыха, страсти и усмешки. Это и раздирает его творчество, это, между прочим, и делает его поэтом зла. Если напряженность душевных переживаний сама по себе легко разрешается какой-нибудь бурной вспышкой и кровавой грозой, эффектом убийства и разрушения, то человек, который с этой напряженностью сочетает надменный холод мысли, жестокую способность призрения и сарказма, будет особенно тяготеть к делу зла. И Лермонтов показал зло не только в его спокойно-иронической, насмешливой и вежливой форме, не только в его печоринском облике, но больше, чем кто-либо из русских писателей он явил и красоту зла, его пафос и величие. Он сизмолода, полюбил черный образ демона, он детской рукой написал безобразную фигуру Вадима, русского квазимода, но только без нежности своего родича. Он тешил в себя картинами ужаса и гибели, войны, разбоя, мести. В Тамани, красивым отблеском от ваги и моря, загорается преступная жизнь контрабандистов, и зло воплощает собой упленительная унь-дино, молодая девушка с распущенными косами, с волнующей песней на устах. Может быть, Лермонтов и хотел бы остановиться на этой высоте и красоте зла, но это не в силах человека, и даже Лермонтовскому демону изменила его злая воля. Он дал обед отречься от злых стяжаний. Он вновь постигнул святыню любви, добра и красоты. Хаджи Абрек беспощадно и спокойно убил любовницу своего врага, но спокойно ли увозит он под своей убуркой ее мертвую голову? Не кажется ли ему, что пена ручья блещит как очи мертвой головы? И не следует ли ему герой узла помолиться? Скорее, Путник Одинокий, закройся буркою широкой, ремянный повод натяни, ремянной плеткою махни. Тебе во след еще не мчится ни горный дух, ни дикий зверь, но если можешь ты молиться, то не мешало бы теперь. И вообще у Лермонтова молитва и преступления, любовь и ненависть находят себе союз по-видимому странный и в то же время неразлучный, как это было и в его собственном сердце, где так безумно, так напрасно с враждой боролся любовь. Невольно вспоминаешь из его биографии и из его незрелых вдохновений, что в детстве он одновременно был живым предметом раздора и привязанности. Борьба между отцом и бабушкой создавала вокруг него двойственную атмосферу любви и ссоры, ласки и раздражения. Это, несомненно, сказалось на всем дальнейшем содержании его творчества. Но свой личный опыт он углубил и понял вообще связь убийства и любви. Так характерно, что лилейная рука любимой женщины подносит ему в немой залог любви кинжал, и женские черные глаза при огнету скнеют и сверкают как сталь кинжала. На высоте зла поэт не остался. Его сердце и творчество было в югой зла занесено, как снегом крест в степи забытой. Но вот именно этот крест – любви, символ, ненарушимый. Виднеется из-за всех его произведений, как увидел его сам Лермонтов на крестовой горе среди обвалов и потоков Кавказа. Крест и келья часто завершают у него и очищают собою бурное дело крови. Страсть и ее драма разыгрываются у него в соседстве монастыря, и в монастыре находят свою развязку. Боец и монах встречаются между собою в глубокой антитезе и глубоком радстве. Один из проотцов Гудала, грабитель, странников и сел, в час раскаяния обещал построить церковь на вершине гранитных скал в обители Коршунов, и вот между величественных снегов поднялся одинокий храм, и кости злого человека вновь успокоились о том. И когда руковеков прилежно смела все следы прошлого, когда отзвучали имена Гудала и Тамары, одна только эта церковь, хранимая святою властью, продолжала возвышаться между тучь, и облака толпой успешили к ней на поклонение из своей доли, как и с другой человеческой доли, мечтает Лермонтов, ни щепутник медленно придет к осененной крестом гостеприимной вершине Кургана, к этой примеряющей гробнице страстного и мятежного поэта. Страстный и мятежный, Лермонтов именно в смирении и примирении, нашел синтез между подавленностью без очарования и стремительной полнотою жизни. Это не сразу кажется убедительным, что Лермонтов был человек синтеза, и можно подумать на первый взгляд, что душа его вечно протестовала, но всегда сохранила зияние байроновских тревог и сомнений, не слилась в единую гармонию и согласие с миром. И между тем, завершающая успокоенность нашего беспокойного поэта, является психологическим фактом, и более тщательный разбор его произведений мог бы даже установить всю градацию его переходов от демонизма к религиозности, от озлабления к прощению. Есть люди, которые всю жизнь представляют собой у непримиримое противоречие, звучат роковым диссонансом. Лермонтов же этим начал, но не этим кончил. У него всегда была потребность в молитве, правда, когда-то он признавал ее только на вершине, и эта молитва была грешной, и была в ней больше упрекой бунта, чем просьбы. В теснинике вказа я знаю скалу, туда долететь лишь степному орлу, но крест деревянный чернеет над ней, гниет он и гнется от бурь и дождей, и много уж лет протекло без следов, с тех пор как он виден с далеких холмов, и каждая к верху подъято рука, как будто он хочет схватить облака. «О, если б взойти удалось мне туда, как я бы молился и плакал тогда, и после я сбросил бы цепь бытия, и с бурью братом назывался бы я.» Теперь же, в период своего духовного синтеза он призрелище природы смиряет свое душевное волнение, и в небесах и на земле он видит не демона, как раньше, а Бога, мир и отраду вокруг полистинской ветки. Он возносит сердца тихого моления. Склоняется перед матерью, теплой заступницей мира холодного, и спрашивает ребенка о детской молитве, которую ушептала ему женщина. «И в знаменье креста персты твои зажимала!» Он вообще полюбил ребенка, его чистый поцелуй, его ясное счастье, его сон спокойный, сон от роковиццы, когда ангелы-хранители беседуют с детьми, и он не хочет смущать этот покой тайным ядом страницы знойной. Его душа захотела отдохнуть под Божьей тенью, как усталый пешеход, который сворачивается с дороги трудной. Но отдохнуть она хотела не для мертвого бесстрастия могилы, а для того, чтобы слушать сладкий голос любви. И если вообще молитво и благословение посылаемое миру составляют одно из прекрасных человеческих зрелищ, то особенно трогательно молитва духа бунтующего, который много бродил в краях чужого склада, искал бурий, судился с творцом, вел пламенную тяжбу с миром, с женщиной, но потом нашел свою родину, то есть понял и принял жизнь в ее земной сущности. Лермонтов вернулся в страну белеющих берез и желтой Нивы. Его дружба с Кавказом, освещенная детскими воспоминаниями, не прекратилась. Но если прежде, с его высоких гор поэтическая и космическая фантазия Лермонтова представляла себе обобщенные картины мироздания, озирала Вселенную с высоты демонического полета и видела сожженную Богом безгологольную страну у ног Иерусалима. Желтый Нил и цветные шатры бедуинов созерцала вечность как безбрежный океан, где бесприютные блуждают звезды вслед другим звездам. То с этих вершин он сошел вниз и ему полюбили стихие долины полной мглой, дорога, которая не пылит, листы, которые не дрожат. Он увидел красоту частного, отдельного, обыденного. Он понял величие малого, и даже своё сказочное воображение он сумел перенести в самую глубе реального и прозаического полета, в столярный переулок, в дом Штосса, где в отрывке изначатой повести мечет свои карты фантастический старик. Уже на Кавказе, кроме Печорина, встретил Лермонтов кроткую фигуру Максима Максимовича. Эти два полярные образа символизируют всю его поэзию, и второй из них, написанный чисто пушкинскими чертами, представляет собой великую эстетическую и этическую заслугу со стороны Лермонтова. Певец надменности и гордости, демон которого имел своей стихией собранье Зол, среди великолепия природы и своих героев, увидел незаметного штабс-капитана с его бескорыстной, непритязательной и безыменной любовью. Увидел и любовно изобразил его, не мечтавшего о чести изображения. В Максиме Максимовиче Лермонтов художественно наметил такое цельное миросозерцание, гармоничное и спокойное, такую красоту душевную, перед которой он сам склонился бы ниц. В простой и будничной оболочке раскрылись поэту добрая и нравственная тишина. В Лермонтова проникла сердечность, и это было ново и велико. Особенно из его уст, когда-то знавших один только гордый робот, отрадно было услышать звуки ласковые и мягкие. В Книге Нелеговской он сочувственно понял реальные гори нуждающегося и самолюбивого чиновника. Он нежно понял горькую печаль обиженной девушке Елизаветы Николаевны, которая плакала, но так тихо, так тихо, что если бы вы стояли у ее изголовья, то подумали бы, что она спит покойно и безмятежно. Да, много крови и битвы у Лермонтова. Крик победивших, стон сраженных, принудят мирных соловьев искать в пределах отдаленных иных долин, других кустов. Но с грустью тайной и сердечной, подумал он в конечном периоде своего душевного развития об исцельности вражды, пожалел человека, показал ему, что небо ясно, что под небом много места всем. Солнце ясно, небо синее, чего бы кажется больше, зачем страсти желания и сожаления. И над колыбелью будущего казака, знаменуя одно из вечных противоречий жизни, поет свою тихую песнь, свою материнская баюшки-бою, кроткая и печальная женщина, проедаст воину на его кровавую дорогу образок святой. Противоречие крови и святыни остается, Лермонтов не может его разрешить, но во всяком случае то злое и надменное, что жило в творце и поклоннике демона, улеглось и, как в его стихотворении, пал на землю черный конь. То есть из двух бойцов, из двух разнородных порывов его души, одолел тот, который был облечен в белый, с ребристый покров. Лермонтов просветленно примерился с миром. Конечно, это совсем не значит, чтобы он понизил свои идеальные требования к людям и жизни. Он только освободил себя от презрения к ним и увидел то, что есть в них прекрасного. Невеликата гордость, которая оказывается в результате сравнения с другими. Быть может, Лермонтов был горд и надменности уделял такое почетное место в своих произведениях лишь до тех пор, по куда он сравнивал. Тогда он был сатириком и бросал в людей железный стих облитый горечью и злостью. Тогда он видел везде обман, безумство и страдания. Тогда, как герою его повести, все люди казались ему желтыми. Когда же он остался наедине с собой, когда глубоко вошел в себя, он познал смирение. В течение всей своей короткой жизни он тяготел к этой духовной тишине, к дивной простоте. И много усилий должен был он сделать над собой, чтобы найти красоту и глубину простого. И он его в конце своей внутренной жизни нашел. Он мудростью сердца постиг философию и религию жизни. Он сознал, что картина ее производит тем более потрясающее впечатление, чем проще краски, которыми она пишется. Даже стих его сделал тогда более проникновенным и близким к душе. Всегда в нем было много колоритного и красочного, много силы и страсти, но была в нем извучная риторика. В новом фазе Селермонтова она исчезла, и теплое человеческое содержание приняло и соответственную интимную форму. Он понял, что простое – это не пошлое, что легче красиво пролетать над вершинами кавказа, чем в низинах жизни скромно и труженически делать ее трудное дело. Он долго просил бурей, и знойные бурей действительно бушевали в его груди. Но в то время, когда они пронеслись, и с одна его души выбросили было светлое жемчужины, и Лермонтов пришел домой, где его так долго ждало простое и прекрасное. В это время он был убит, и не суждено ему было прожить дома, и он ушел с душою миром непонятой, он ушел сочтенной толпою загордого и злого, между тем как он был только несчастен. И теперь, как герой своего завещания, он сшлет из своей ранней страдальческой могилы, поклон родному краю и родной край любовно отвечает на него своему певцу и сыну. Конец 12 секции.