 Иван Гончаров, обрыв, часть третья, глава вторая. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. В воскресенье он застал много народу в парадной гостиной Татьяны Марковны. Все сияло там, чехлы и смебели обитые малиновым штовом были сняты, фамильным портретом Яков протёр мокрой тряпкой глаза, и они смотрели острее, нежели в будни, полы натёрли воском. Яков был в чёрном фраке и белом галстухе, а Егорка, Петрушка и новый только что из деревня взятый в лаке и стёпка, не умевший стоять прямо на ногах, одеты были в старые, не по росту каждому, леврейные фраки, от которых несло затклостью кладовый. Ровно в полдень, в зале и гостиной накурили шипучим куривом с запахом какого-то сладкого соуса. Сама Берешкова в шёлковом платье, в чепце на затылке и в шале сидела на диване, около неё полукружием в креслах по порядку сидели гости. На первом месте Нил Андреевич Тычков, во фраке со звездой важный старик с рожшими сибровями, с большим расплывшимся лицом, с побородком глубоко уходившим в галстух, с величабой благосклонностью в речи, с чувством достоинства в каждом движении. Потом неизменно скромный и вежливый Тит Никоныч, тоже во фраке со взглядом обожания к бабушке с улыбкой ко всем. Священник в шёлковой рясе и с вышитым широким поясом, советники палаты, гарнизонный полковник, толстый, коротенький, с налившимся кровью лицом и глазами, так что глядя на него делалось за человека страшно. Две-три барони из города, несколько шепчущихся в углу молодых чиновников и несколько неподросших девиц, знакомых марфеньки, робко смотрящих, крепко жмущих друг у друга красные, вспотевшие от робости руки и беспрестанно краснеющих. Наконец, какой-то ближайший к городу помещик, с тремя сыновьями-подростками, приехавшей с визитами в город. Эти сыновья, гордости, счастья отца, напоминали собой негодовалых собак, крупные породы, у которых уж лапы и голова выросли, а тело ещё не сложилось, уши болтаются на лбу и хвостишка недорос до полу. Скачут они везде без толку и сами не сладятся длинными, не по росту безобразными лапами, не узнают своих от чужих, лают на родного отца и готовы сживать брошенную мочалку или уха родного брата, если попадётся в зубы. Отец всем вместе и каждому порознь из гостей рекомендовал этих 14-летних чад млея от будущих своих надежд, рассказывал подробности о их рождении и воспитании, какие у кого способности, про остроту, про казы и просил проэкзаменовать их, поговорить с ними по-французски. Их, как малолетних, усадили было в укромный уголок и они с юными и глупыми физианоями смотрели по лурозине рот на всех, как молодые желтоносые воронята, которые сидят в гнезде и спристанно раскрывают рты в ожидании корма. Ноги не умещались под стулом, охватали на середину комнаты, путались между собой и мешали ходить. Им велено быть скромными, говорить тихо, а из утровы 14-летнего птенца вместо шопота раздавался громовый бас. Велел отец сидеть чинно, держать ручки и набрюшки, а на этих, ещё тоненьких ручках выросли громадные угловатые кулаки. Не знали бедные куда деться, как сжаться, краснели, пыхтели и потели, пока Татьяна Марковна частью из жалости, частью от того, что от них в комнате было и тесно, и душно, и пахло сибрюгой, как тихонько выразилось она Марфеньке, не выпустила их в сад, где они, почувствовав себя на свободе, начали бегать и скакать, только прутьи от кустов полетели в стороны, в ожидании пока позовут завтракать. Райский вошел в гостиную после всех, когда уже скушили пирог и приступили к какому-то соусу. Он почувствовал себя в том положении, в каком чувствует себя приезжий актёр, первый раз являясь на провинциальную сцену, предшествуемой толками и слухами. Всё вдруг смолкло и перестало живать, и всё устремило внимание на него. «Внук мой, от племянницы моей, покойной Сонечки», сказала Татьяна Марковна, рекомендую его, хотя все очень хорошо знали, кто он такой. Кое-кто привстал и поклонился, Нил Андреевич, благосклонно смотрел, ожидая, что он подойдет к нему, барони жиманно начали передёргиваться и мельком взглядывать в зеркало. Молодые чиновники в углу, завтракавшие стоя с тарелками в руках, переступились ноги на ногу. Девицы неистово покраснели и стиснули друг другу, как в большой опасности, руки. 14-летние птенцы, присмиревшие в ожидании корма, вдруг вытянули от стены до окон и, быстро с шумом повезли назад свои скороспелые ноги и выронили из рук картузы. Райский сделал всем полупаклон и сел под ли бабушке прямо на диван. Общее движение. Эк, плюхнул куда? Шипнул один молодой чиновник другому, а его превосходительство глядит на него. Вот, Нил Андреевич, сказала бабушка, давно желал тебя видеть, он на его превосходительство не забудь, шипнула она. Кто это, баронька, какие сломные зубы, пышная грудь? Тихо спросил Райский бабушку. Стыд, стыд, Борис Павлович, горю, шептала она. Вот, Нил Андреевич, сказала она, борюшка давно желал представиться вам. Райский открыл, было рот, чтобы возразить, но Татьяна Марковна наступила ему на ногу. Что же не удостоили посетить старика, я добрым людям рад. Произнес добродушно, Нил Андреевич. Да ведь с нами скучно, не любят нас нынешние, так ли. Ведь вы из новых, скажите к правду. Я не разделяю людей ни на новых, ни на старых, сказал Райский, принимаясь за пирог. А ты погоди есть, поговори с ним, шептала бабушка. Успеешь? Я буду есть и говорить, отвечал вслух Райский. Бабушка сконфузилась, и сердита отвернула плечо. Не мешайте ему, матушка, сказал Нил Андреевич. На здоровье, народ молодой. Так как же вы понимаете, принимаете людей, матушка? Обратил сон Крайскому. Это любопытно. Осмотря по тому, какое они впечатление на меня делают, так и принимаю, похвально люблю за правду. Ну, как вы, например, меня понимаете? Я вас боюсь. Нил Андреевич с удовольствием засмеялся. Чего же скажите? Я позволяю говорить откровенно. Сказал он. Чего боюсь? Вот видите, ваше превосходительство, подсказала бабушка, Нарайский не слушал. Вы говорят, жюрите всех. Кому-то голову намылили, что у обедни не было, бабушка сказала. Татьяна Марковна так и не вспомнилась. Она даже сняла чипец и стала жарко. Что ты, что ты, Борис Павлович, на меня? Останавливала она. Не мешайте, не мешайте, матушка. Слава Богу, что вы сказали про меня. Я люблю, когда обо мне правду говорят. Вмешался Нил Андреевич. Но бабушка была уже сама не своя. Она не рада была, что затеяла позвать гостей. Точно жюрю, помнишь? Сказал он, обратясь к дверям, где толпились чиновники. Точно так, ваше превосходительство, проворно отвечал один, выставив ногу вперед, изложив руки назад. Меня однажды. А за что? Был одет пестро. Да, в воскресенье пожаловал ко мне от обедни. За это спасибо. Да уж одолжил вместо фрака какой-то сюртучок на отлете. Не такие ли, что на мне? спросил райский. Да, почти. Панталоны, клетчеты, жилет полосатый, шут-шутом. А тебя журил, обратился он к другому. Был грех ваше превосходительство? Говорил тот, скромно склоняя и гладя рукой голову. А за что? За папеньку, тогда. Да, вздумал отца карить, у старика слабость пьет. А он его усовещивать от сата. Деньги у него отобрал. Вот и пожурил. И что ж, спросите их, благодарны мне же. Чиновники при этой похвале от удовольствия переступились на гинаногу и облизали языком губы. Я спрашиваю вас к добру или к худу. А послушаешь, все старое нехорошо и сами старики глупы пора их долой. Продолжал тычков. Да и волю они бы и того. Готовы нас всех заживо похоронить, а сами сели бы на наше место. Вот ведь к чему все клонится. Как это по-французски есть и поговорка такая? Наталья Ивановна. Обратился он к одной бароне. У ты твой для полкежа мимет. Сказала она. Ну да, вот чего ему хочется этим умником в кургузах одеяних. А как эти одеяни называются по-французски, Наталья Ивановна? Спросила он обратясь опять к бароне и поглядывая на жакет Курайского. Я не знаю. Сказала она с притворной скромностью. О, знай, шматушка. Лука возометил Мил Андреевич погрозя пальцем. Только при всех стыдишься сказать. За это хвалю. Так извольте видеть. Лишь замечу в молодом человеке это кую прить. Продолжал он, обращаясь к райскому. Дескать я сам умен. Никого и знать не хочу. И пожурю. И пожурю. Не прогневайтесь. Точно. Ник добру это все новое ведет. Сказал помещик. Вот хоть бы венгерцы и поляки бунтуют. От чего это? Все вот от этих новых правил. Вы думаете? Спросил райский. Да, я так полагаю. Желал бы знать ваше мнение. Сказал помещик, подсаживаясь поближе к райскому. Мы век своей в деревне ничего не знаем. Поэтому и лесно послушать просвещенного человека. Райский сироний поклонился слегка. Тайж в газетах, например, вот хоть бы вчера читал я, что шведский король посетил город христианью. И не знаешь, что этому за причина. А вам это интересно знать? Зачем же пишут об этом, если королю не было особой причиной посетить христианью? Не было ли там большого пожара, этого не пишут? Спросил райский. Помещик Иван Петрович сделал большие глаза. Нет, а пожар не пишут, а сказано только, что его величество посетил народное собрание. Тит Никоныч и советник палаты переглянулись и усмехнулись. После этого замолчали. Еще я хотел спросить, вот что начал тот же гость. Теперь во Франции выцарился Наполеон. Так что же? Ведь он насильно выцарился. Как насильно? Его выбрали? Да что это за выборы? Говорят, подсылали солдат принуждать, подкупали. Помилуйте, какие это выборы? Куром на смех. Если отчасти и насильно, так что же с ним делать? С любопытством спросил райский, интересовавшись этим деревенским политиком. Как же это терпят все? Не вооружаться против него? Попробуй. Перебил Нил Андреевич. Ну-ка, как? Собрать бы со всех государств армии, да и пойти, как на покойного бенопарта? Тогда был Священный Союз. Вы бы представили план компании, заметил райский. Может быть и приняли бы? Куда мне? Скромно возразил гость. Только так, из любопытства. Вот теперь я хотел спросить еще вас. Продолжал он, обращаясь к райскому. Почему же меня? Вы столичный житель. Там живете у источника, так сказать. Не то, что мы деревенские. Я хотел спросить, теперь турки из древле притесняют христиан, жгут, режут, а женщин того. Ну, смотри, Иван Петрович, ты договоришься до чего-нибудь. Вон уж Настасья Петровна покраснела. Вмешался Нил Андреевич. Что вы, ваше превосходительство, от чего мне окраснять? Я и не слыхала, что говорят, сказала Бойка, одна баранья жиманно поправляя шаль. Плотовка! Говорил Нил Андреевич, грозя ей пальцем. Что, бачка? Обратился он к священнику. Не жаловалась ли она вам наиспойди на мужа? Что он? Что вы, ваше превосходительство? Трапливо перебила дама. То-то, то-то! Ну что ж, Иван Петрович, как там турки и женщин притесняют? Что ты прочитал об этом? Вон, Настасья Петровна хочет знать. Только смотри, не махни в Турцию, Настасья Петровна. Иван Петрович с нетерпением ждал, когда кончит Нил Андреевич, и опять обратился к райскому, к которому, как с ножом, приступал с вопросами. Так вот, я хотел спросить вас, от чего это не уймут турок? Женщина-то, за них очень заступаются. Шутил благосклон на Нил Андреевич. Вон она, первая. Он указал на ту же бараню. Ах, Татьяна Марковна, что это его превосходительство для праздника нынче? Она предфорно конфузилась. Я вот хотел спросить вас, от чего это все не восстанут на турок? Преставал Иван Петрович к райскому. И не освободят гроба, господня. Я признаюсь вам мало думал об этом, сказал райский. Но теперь обращу особое внимание, и если вы мне сообщите ваши соображения, то я всячески готов садействовать к разрешению восточного вопроса. Вот, позвольте к слову спросить. Живо возразил гость. Вы извольны сказать восточный вопрос. И в газетах поминутно пишут восточный вопрос. Самый что вы мне сделали сейчас о турках. Так, задумчиво сказал он. Да вопроса никакого нет. Теперь все вопросы пошли. Сиплом голосом вмешался полнокровный полковник. Из Петербурга я получил письмо от нашего полкового адъютанта и тот пишет, что теперь всех занимает вопрос о перемене формы в армии. Или, например, Ирландия начал Иван Петрович с новым удушевлением помолчав. Пишут, страна бедная, есть нечего, картофель один и тот часто не годится для пищи. Ну, так что же? Ирландия в подданстве у Англии, а Англия страна богатая, таких помещиков, как там, нигде нет. Отчего теперь еще у них не взять хоть половину хлеба в Ирландию? Что это, брат, ты проповедуешь, бунт? Вдруг сказал Нил Андреевич. Какой бунт ваше происходительство? Я только из любопытства. Ну, если в вятке или перми голод, а у тебя возьмут половину хлеба даром, да туда. Как это можно? Мы совсем другое дело. Ну, как услышут тебя мужики? Напирал Нил Андреевич. А? Тогда что? Да и боже, сказал помещик. Сохрани боже, сказала и Татьяна Марковна. Они и теперь еще ничего не видно вострили уши, продолжал Нил Андреевич. А что? С испугом продолжала Берешкова. Да вон, а воля иногда заговаривают. Губернатор получил донесение, что в селе умомыщего, непокойно. Сохрани бог, сказали опять и помещик, Татьяна Марковна. Правду, правду, говорит его превосходительство, заметил помещик. Дай только волю, дай только им свободу, ну и пошли в кабак, да забыла лайку, нарежется и прет, мимо тебя и шапки не ломает. Начинается не с мужиков, говорил Нил Андреевич, касясь на райского. А потом зло, как эпидемия разольется повсюду. Сначала молодец ко всеночной перестань ходить, скучно дескать. А потом найдет, что по начальству в праздник ездить лишнее. Это говорит холобство. А после, в неприличной одежде на службу явятся, да еще бороду отрастит. Он опять покосился на райского. И дальше, и дальше, и дай волю, он тебе в тихомолгу доложит потом, что бога-то в небе нет, что и молиться-то некому. В зале сделалось общее движение. Да, да, это правда. Было соседа такой учитель, да еще подивитесь батюшка из семинарии, сказал помещик, обратясь к священнику. Смирно так шло все, сначала шептало, шептало, кто его знает, что старшим детям. Только однажды, девочка, сестра их матери и проговорись. Бога говорит, нет, Никита Сергеевич от кого-то слышал. Его к допросу, как Бога нет, как так? Отец кархиерею ездил, перебрали тогда всю семинарию. Да, помню, сказал священник, нашли запрещенные книги. Ну, вот видите, скажите на милость. Обратился опять Иван Петрович к райскому. От чего это все волнуются народы? Какие народы? Да вот, хоть бы индейцы, ведь это канальи и все. Не христиане, сволочь ходят голые и пьяницы горки. А страна говорят богатейшая, а на нас и как огурцы растут. Чего им еще надо? Райский молчал. На него находила уже хандра. Какой гнусный порог, это славянская родитель гостеприимства. Подумал он, каких уродов не встретишь у бабушки. А прочие молчали, отлени говорить после сытного завтрака. Говорил за всех Иван Петрович. А вот теперь Амур, там взяли у китайцев. Тоже страна богатая, чай у нас будет свой, не купленный, выгодно и приятно. Начало на пять свое. Ну, брат Иван Петрович, ну, воду в решете не переносишь. Заметил тычков. Я только из любопытства хотел с ними наговориться. Они в столице живут. Теперь опять пишут, что римский папа. В это время из зала с шумом появилась Полина Карповна в кисейном платье, с широкими рукавами, так, что ее полные белые руки видны были почти до плечи. За ней шел кадет. Какая жара! Бонжир, бонжир! Говорила она, кивая на все стороны, и села на диван подля райского. Тут нам тесно, сказал райский и пересел на стуу рядом. Но, но, не выудиран же па! Удерживала она, но не удержала. Какая скука! Успела она, шепнуть ему. У вас так много гостей, а я хотел бы видеть вас одного. Зачем? Спросил он слух. Дело есть? Да, дело. С улыбкой и шепотом старалась она говорить. Какой же? Портрет. Портрет? Какой портрет? А мой? Вы обещали рисовать? Забыли? Инга. Аааа, да Нила Карповна. Протяжно воскликнул Нила Андреевич. Здравствуйте. Как вы живаете? Здравствуйте. Суха сказала, она стараясь отвернуться от него. Что же, не подарите меня между взглядом. Дайте полюбоваться лебединой шейкой. В толпе у дверей послышался смех. Да, мы тоже улыбались. Грубиян. Сейчас глупость скажет, шептала она райскому. Что, Борезгайш, старым, а как посватаюсь? Чем не жених, или стар? Генеральше будете. Не лщусь этой почестью, сказала она, не глядя на него. Здравствуйте, Наталья Ивановна. Где вы купили такую миленькую шляпку? У мадам Пише это муж из Москвы выписал. Сказала Наталья Ивановна, робка взглянув на райского. В сюрприз. Очень, очень мило. Да взгляните же на меня право посватаюсь. Престовал Нила Андреевич. Мне нужна хозяйка в доме, скромная, ни кокетка, ни охотница до нарядов. Чтобы на другого мужчину кроме меня и глазом не повела. Ну, а вы у нас ведь пример. Полина Карповна будто не слыхала. Она обмахивалась веером и старалась заговорить с райским. Вы у нас, продолжал немалимый Нила Андреевич, образец матерям и дочерям. В церкви стоите, с образа глаз не сводите, по сторонам не заграните, молодых мужчин не замечайте. Смех у дверей раздался громче и дамы гримасничали, чтобы скрыть улыбку. Татьяна Марковна постаралась замять атаку Нила Андреевича на ее гостю. Ферога, скушайте, Полина Карповна, я вам положу. Сказала она. Мерси, мерси, нет, я только что завтракала. Но это не помогло. Нила Андреевич возобновил нападение. А одевайтесь, монахиний, на показ плечи рук не выставляете, ведете себя сообразно вашим почтенным летам. Говорил он. Что это вы ко мне привязались? Сказала Полина Карповна. Эстиль Бетт. Грусье. Обратилась она к райскому. Да, да, парле в уфранце. Перебил тычков. Жениться с удара не хочу, вот и привязался. А мы с вами пара. Едва ли вам найдется, кто под пару? Отозвалась Критская, не глядя на него. А как же не пара, позвольте-ка. Я был еще колешеским асессором, когда вы выходили замуж за покойного Ивана Егоровича. А этому будет... Какая жара? Он от тюфи си. Алло на жарда. Мишель, дайте мантилью. Обратилась она к кадету. В эту минуту показалась Вера. Все встали, окружили ее и разговор принял другое направление. Райскому надоело вся эта сцена и эти люди. Он собирался уже уйти, но с приходом Веры у него заговорила такая сильная дружба, что он остался как пригвожденный к стулу. Вера мелько могли дело общества, кое-где сказала 2-3 фразы, пожалуй, руки некоторым девицам, которые уперли глаза в ее платье и пилеринку, равнодушно кинулась дамом и села на стулу печки. Чиновники охорашивались. Нил Андреевич довольцем чмокнула ее в руку. Девицы не спускались с нее глаз. Марфенька не сидела на месте. Она то нальет вина кому-нибудь, то попотчует закуской, или старается занять разговором своих приятельниц. Вера Васильевна, сказал Нил Андреевич, заступитесь, вы красавица моя, за меня. Разве вас обижают? Как же не обижают. Далила, нет. Пелагея Карповна Пахтинал. Громким шепотом, сказала Критская, поднимаясь с места и направляясь к двери. Куда Полина Карповна? А пирога? Марфенька, удержи. Полина Карповна. Останавливала Татьяна Марковна. Нет, нет, Татьяна Марковна, я всегда рада и благодарна вам, уже в зале говорила Критская. Но с таким грубияном никогда не буду ни у вас, ни где. Если б покойный муж был жив, он бы не смел, но не сердитесь на старика, он не от злого сердца, он почтенный такой, нет, нет, прошу пустить, я приеду в другой раз, без него. Она уехала в слезах, глубоко обиженная. В гостиной все были в веселом расположении духа, и Нил Андреевич с величавой улыбкой принимал общий смех одобрения. Не смеялся только райский, да вера. Как некомично была Полина Карповна, грубость нравов этой толпы и выходка возмутили его. Он угрюму молчал, покачивая ногой. Что, прогневалась, уехала? Говорил Нил Андреевич, когда Татьяна Марковна, видимо на этой сценой, воротилась и молча села на свое место. Ничего, скушает на здоровье. Продолжал старик. Не ходи, раздетая, при людях здесь не баня. Дамы потупили глаза, девицы сильно покраснели и свирепо стиснули друг другу руки. Да не вертись по сторонам в церкви, не таскай за собой, молодых ребят. Что, Иван Иванович, ты бывал у ней без выхода на жил, как теперь? Что еще ходишь? Строго спросил он у какого-то юноши. Отстал давно ваше происходительство, надоело комплименты говорить. Кто-то отстал. Какой пример для молодых женщин и девиц. А ведь ей давно за сорок ходит в розовом бантике до ленточки. Как не пожурить, видите ли? Обратился он крайскому. Что я, страшен только для порока, а вы боитесь меня. Кто это вам наговорил на меня страхи? Кто? Да Марк. Сказал райский, общие движения некоторые и вздрогнули. Какой такой Марк? На хмуре в брови спросил Точков. Марк Волохов, вот что прислал сюда на житье. Это тот разбойник? Да разве вы знаете с ним? Мы приятели. Приятели. С изумлением произнес старик Тиана Марковна. Что я слышу? Не верьте ему, Нил Андреич. Он сам не знает, что говорит. Начала бабушка. Какой он тебе, приятель? Что вы, бабушка? Да не он ли у меня ужинал и ночевал? Не выливили ему послать мягкую постель? Борис Павлович, помила сердой, помолчи. Нистого шептала бабушка. Но было уже поздно. Точков вскинул изумленные очи на Татьяну Марковну. Дамы глядели на нее со страданием. Мужчины разинули рты. Девицы прижались друг к другу. У веры от улыбки задражал подбородок. Она с наслаждением глядела на всех и дружеским взглядам благодарила райского за это нечаянное наслаждение. А Марфенька спряталась за бабушку. Что я слышу? С изумлением произнес Нил Андреич. И вы впустили этого в варау под свой кровь? Не я, Нил Андреич, а Борюшка привел его ночью. Я и не знала, кто там у него спит. Так вы с ним по ночам шатаетесь. Обратился он к райскому. А знаете ли вы, что он подозрительный человек? Враг правительства, отверженец церкви правительства? Какой ужас? Сказали дамы. Он-то и отрекомендовал вам меня? Допрашивал Нил Андреич. Да, он. Что же, он меня зверем изобразил, что я глотаю людей? Нет, не глотаете, а позволяете себе по какому-то праву оскорблять их. И вы поверили? Я ничего верю. Общий ужас и изумление. Некоторые чиновники тихонько вышли в залу и оттуда слушали, что будет дальше. Что так? С изумлением и высокомерно спросил тычков на хмуре в брови. Почему? А потому что вы сейчас оскорбили женщину. Слышите, Татьяна Марковна, Борюшка, Борис Павлович унимала она эту старую модницу, прилестительницу, ветренницу. Говорил Нил Андреевич, что вам за дело до нее? И кто вам дал право быть судьей чужих пороков? А вы, молодой человек, по какому праву смеете мне делать выговоры? Вы знаете ли, что я 50 лет на службе и ни один министр не сделал мне ни малейшего замечания? А по такому, что вы оскорбили женщину в моем доме, и если б я допустил это, то был бы жалко от дрянь. Вы этого не понимаете, тем хуже для вас. Если вы принимаете у себя такую женщину, про которую весь город знает, что она легкомысленно, ветренна, не полетам молодиться, не исполняет обязанности в отношении к семейству, ну так что же? То, что и вы, вот и Татьяна Марковна, стоите того, чтобы пожурить вас обоих. Да, да, давно я хотел сказать вам, матушка, вы ее принимаете у себя ну, ветренность, легкомысли, кокетство еще не важное преступление, сказал райский. А вот про вас тоже весь город знает, что вы взятками награбили кучу денег, за мошедший дом родную племянницу. Однако же и бабушка и я опустили вас. А ведь это важнее кокетство. Вот за это пожурите нас сцена невообразимого ужаса между присутствующими. Да, мы встали и кучей направились в залу, не простясь с хозяйкой, за ними толпой, как овцы бросились девицы и все уехали. Бабушка указала Марфеньке в дверь. Марфенька ушла, а вера осталась. Ниландеевич побледнял. Кто, кто, передал тебе эти слухи, говори? Этот разбойник Марк сейчас еду к губернатору Татьяна Марковна или мы не знакомы с вами или, чтобы нога этого молодца, он указал на райского, у вас в доме никогда не была. Не то я упеку и его и весь дом и вас в 24 часа куда ворон костей не занашивал. Тычков задыхался от злости и не знал сам что говорил. Кто, кто ему это сказал, я хочу знать. Кто, говори? Хрипел он. Татьяна Марковна вдруг стала с места. Полно тебе вздор молодь, Ниландреевич. Смотри, ты погровый совсем стал, того и гляди лопнешь от злости. Вы пей лучше воды. Какой секрет, кто сказал? Да я сказала и сказала правду. Прибавила она. Весь город это знает. Татьяна Марковна, как? Заревел было Ниландреевич. Меня 65 лет Татьяной Марковной зовут. Ну что, как? По делом тебе? Что ты лаешься на всех? Напал в самом деле в чужом доме на женщину. Хозяин остановил тебя, не подворянски поступаешь. Да как Вы мне смеете это говорить? Заревел опять Тичков. Райский бросился было к нему, но бабушка остановила его таким повелительным жестом, что он окаменел и ждал, что будет. Она вдруг выпрямилась? Надела чипец и, завернувшись в шаль, подступила к Нилу Андреевичу. Райский с удивлением глядел на бабушку. Она, а не Нилу Андреевич, приковала его внимание к себе. Она вдруг выросла в фигуру полную величие, так что даже и на него напала робость. Ты кто? Сказала она. Ничтожный, приказный, повиню. И ты смеешь кричать на женщину и еще на столбовую дворянку? Зазнался урока хочешь? Я дам тебе один раз навсегда будешь помнить. Ты забыл, что бывало в молодости, когда ты приносил бумаги из палаты к моему отцу. Ты мне сесть не смел и по праздникам получал не раз из моих рук подарки. Да если б ты еще был честен, так никто бы тебя и не корил этим. А ты наворовал денег, внук мой правду сказал, и тут по слабости терпели тебя и молчать бы тебе докаяться под конец за темную жизнь. А ты не унимаешься. Раздулся от гордости, а гордость пьяный порог наводит забвение. Оттрезвись же, встань и поклонись. Перед тобой устоит Татьяна Марковна Берешкова. Вот видишь здесь мой внук Борис Павлович Райский Не удержи, а его он сбросил бы тебя с крыльца. Но я не хочу, чтобы он морала тебя руки с тебя довольна и лакеев. У меня есть защитник. А найди ты себе. Люди! Крикнула она, хлопнув в ладоши, выпрямившись во весь рост и сверкая глазами. Она походила на портрет одной из величамых женщин на ее роде, висевшей тут же на стене. Тычков ворочал одурелыми глазами. Я в Петербург напишу город в опасности. Торопливо говорил он, поспешно уходя и с горбившись под ее сверкающим взглядом не смея оглянуться назад. Он ушел. А Татьяна Марковна все еще стояла в своей позе, с глазами сверкающими гневом, на себе от волнения шаль. Райский очнулся от изумления, и робко подошел к ней, как будто не узнавая ее, видя в ней не бабушку, а другую незнакомую ему до тех пор женщину. Напрасно вы требовали должной вам Дани, поклона от этого пня, сказал он, он не понял вашего величия. Примите от меня этот поклон, не как бабушка от внука, а как женщина от мужчины. Я удивляюсь Татьяне Марковне лучшей из женщин и кланью с ее женскому достоинству, он поцеловал у нее руку. Принимаю Борис Палыч твой поклон как большую честь и не даром принимаю, я его заслуживаю. А вот и тебе за твой честный поступок мой поцелуй не от бабушки, а от женщины. Она поцеловала его в щеку. В эту же минуту кто-то поцеловал его в другую щеку, а это от другой женщины. Тихо сказала Вера, целую его и быстро ускользнула в дверь. Страстно сделал райский, протягивая след ей руку. Мы с ней не сговаривались, а обе поняли тебя. Мы с ней мало говорим, а похоже друг на друга. Сказала Татьяна Марковна бабушка, вы необыкновенная женщина. Сказал райский, глядя на нее с восторгом как будто в первый только раз увидел ее. А ты урод, только хороший урод. Заключила она сильно тряпляя его по плечу. Поди же съездить к губернатору и расскажи по правде как было дело, чтобы тот не наплел вздору, а я поеду к Полине Карповне и попрошу у ней извинения. Конец второй главы третьей части. Иван Гончаров обрыв часть третья глава третья. Эта звукозапись Либревокс является общественным достоянием. Нила Андреевича почти сняли с дрожжек, когда он вратился домой. Экономка его терла ему виски уксусом, на живот поставила горчишники и ругательски ругала Татьяна Марковну. Но домашние средства не успокоили старика. Он ждал, что завтра завернет к нему губернатор, узнать как было дело и выразить участие. А он предложит ему выслать райского из города как беспокойного человека, обережкову, обязать подпиской, не принимать у себя Волохова. Но прошло три дня, ни губернатор, ни вице-губернатор, ни советники не завернули к нему. Начать жалобу самому раскапывать старые воспоминания почему-то нещелудобным. Прежний губернатор, старик Пафнутьев, при котором даже дамы не садились в гостях, прежде, нежели он не сядет сам, взыскал бы свиновных за одно неуважение к Рангу. Но нынешний губернатор к этому равнодушен. Он даже не замечает, как одеваются у него чиновники, сам ходит в старом сюртуке и забудь только, чтобы в Петербург никаких историй не доходило. Ждал Ниландреч, Тычков, что зайдет кто-нибудь из его бывших подчиненных молодых чиновников чтобы расспросить, что делается в неприятельском лагере, но никто не являлся. Он снизошел до того, что сам будто гуляя, зашел дома в два и получил отказ. Лакей смотрели на него как-то любопытно. Плохо дело. Думал он и засел дома. В воскресенье он послал за доктором, который лечил и в губернаторском доме и в Малиновке. Доктор старался не смотреть на Ниландреча, а если смотрел, то так же, как и Лакей любопытно. Он торопился, и когда Тычков предложил ему позавтракать, он сказал, что зван на фриштик к Берешковой, у которой будет его превосходительство и все, и что он видел, как Архиерей прямо из собора уже поехал к ней и по тому и уехал, прописав Нилу Андреевичу диету и покой. Сует, а-сует! Произнес, взахнув всем животом своим Тычков и поникнул головой. Он понял, что авторитет его провалился навсегда, что он был последний магикан, последний из генералов Тычковых. И другие, прежние его подчиненные, недавно облизывавшиеся от его похвалы, вдруг будто прозрели и поняли правду в поступке райского, краснее за напрасность своего долговременного поклонения фальшивому пугали авторитету. Они все перебывали с визитом у райского. В кратком очерке изобразил и его райский в программе своего романа и сам не знал зачем. По другу попался, как Опенкин, говорил он, дописывая последнюю строку и не предвидя ему более роли между своими героями. Райский три дня был под влиянием воскресного завтрака. Внезапное превращение Татьяны Марковной из бабушки и гостеприимной хозяйки в Львицу поразила его. Ее сверкающие глаза, гордая поза, честность, прямота, здравый смысл, вдруг прорвавшиеся сквозь сутки или нивые привычки не выходили у него из головы. Он натянул холст и сделал удачный очерк ее фигуры с намерением уловить на полотно ее позу, гнев, величавость и поставить в галерею фамильных портретов. Он, если можно, полюбил ее еще больше. Она тоже ласкобие прежнего поглядывала на него, хотя видно было, что внутренно мало озабочена была сама своей прытью, как говорила она, и старалась молча переработать в себе это противоречие с собой, как называл райский. Уважать человека 40 лет, называть его серьезным, почтенным, побаиваться его суда, пугать им других и вдруг в одну минуту выгнать его вон. Она не раскаивалась в своем поступке, находя его справедливым, но задумывалась прежде всего о том, что 40 лет она добровольно терпела ложь и что внук ее был прав. Этого она ни за что не скажет ему, молотон, пожалуй, зазнается, а она покажет ему внимание иначе, по-своему, не ставя себя в затруднительное положение перед внуком и не давая ему торжества. Вот от чего она вискаве смотрела на райского и про себя уважала его больше прежнего. Но все же ей было неловко не от одного только внутреннего противоречия с собой, а просто от того, что вышла история у ней в доме, что выгнала человека старого почти... нет, серьезного со звездой. Она вздыхала, но воротить прежнего не желала, а хотела бы только, чтобы это событие лет за 10 назад превратилось бы каким-нибудь чудом в давно прошедшее и забылось совсем. Внезапной поцелуй веры взволновал райского больше всего. Он чуть не заплакал от умеления и основал было на нем дальние надежды, полагая, что простой случай, неприготовленная сцена, где он нечайно высказался просто со стороны честности и приличия, поведут к тому, что он добивался медленным и трудным путем к сближению. Но он ошибся. Поцелуй не повел ни к какому сближению. Это была такая же неожиданная искрасочувствие веры к его поступку, как неожидан был сам поступок. Блеснуло какая-то молния в ней и погасла. Конечно, молнию эту вызвала хорошая черта, но она и не сомневалась в достоинстве его характера, она только не хотела сближения теснее, как он желал и не давала ему никаких других кроме самых ограниченных прав на свое внимание. Он держал крепкое слово, не ходил к ней, виделся с ней только за обедом, мало говорил и вовсе не преследовал. Поговорю с ней раза два, окончательно разрешу себе задачу, как было из Беловодовой и с Марфенькой и по обыкновению разочаруюсь, потом уеду. Решил он. Егор, сказал он, принеси и осмотри чемодан, цел ли замок ремни, я недолго здесь останусь. В доме было тихо, вот уши две недели прошли со времени Парис с Марком, а Парис Павлыч невлюблен, небеснуется, не делает глупостей и в течение дня решительно забывает о вере, только вечером и утром она является в голове как позову. Он старался и успевал не показывать ей, что еще занят ею. Ему даже хотелось бы стереть и память об увлечении, которое он неосторожно и смешно высказал. Вот уж до чего я дошел, стажусь своего идола, значит победа близка. Радовался он про себя, хотя ловил и увлечал себя в том, что припоминает малейшую подробность о ней, видит, не глядя, как она войдет, что скажет, почему молчит, как взглянет. Все это пустое, мираж, мираж, говорил он, анализ коснулся впечатления и его нет. Он занялся портретом Татьяной Марковны и программой романа, которая приняла значительный объем. Он набросал первую встречу с верой, свое впечатление вставил туда в виде аксессуаров все лица, пейзажи Волги, фотографию, своего имения и мало-помалу ожиблялся. Его мираж стал облекаться вплоть. Перед ним носилась тайна создания. Он стал весел, развязан и раза-два гулял с верой, как с посторонней, милой, умной собеседницей и сыпал перед ней безумыслое желание добиваться чего-нибудь весь свой запас мыслей, сомнений, анекдотов, бурно играл фантазией, разливался в шутках или в задумчивых догадках разбивал свое миросозерцание. Словом, жил, тихую, но приятную в жизни, ничего не требуя, ничего ей ненавязывая. Он с удовольствием приметил, что она перестала бояться его, доверялась ему, не запиралась от него на ключ, не уходила из сада в виде, что он, пробыв с ней несколько минут уходил нам, просила смело в него книг и даже приходила за ними сама к нему в комнату, а он, давая требуемую книгу, не удерживал ее, не напрашивался в руководителе мысли, не спрашивал о прочитанном, а она сама иногда говорила ему о своем впечатлении. Они после обеденной часы нелетко просиживали вдвоем у бабушки, и Вера не скучала слушая его, даже иногда улыбалась с шутком. А иногда случалось, что она, вдруг не дослушав конца страницы, не кончав разговора, слегка извинялась и уходила, неизвестно куда, и возвращалась через час, через два, или вовсе не возвращалась к нему. Он не спрашивал. Его отвлекали, кроме его труда, некоторые знакомства в городе, которые он успел сделать. Иногда он обедовал его умирающего воронатора, даже был смарфенькой и с Верой на заградном летнем празднике у откупщика, но к сожалению Татьяны Марковны не пленился его дочерью, сухо ответив на ее вопросы о ней, что она барышня. Вера была невозмутима равнодушна к нему. Вот в чем он убедился и чему покорялся по необходимости. Хотя он сделал успехи в ее доверии и доверие ее состояло только в том, что она не боялась больше неприличного шпионства его за собой. У ней сильно задражал от улыбки подборода, когда он сам остроомно сравнил себя с выздоровевшим сумасшедшим, которого уже не боятся оставлять одного, не запирают окон в его комнате, дают ему нож и вилку за обедом, даже позволяют самому бриться. Но все еще у всех в доме, памятные давные сцены не истовства и потому внутренне никто не поручится, что в одно прекрасное утро он не выскочит за окна или не перережет себе горло. Дружба ее не дошла еще до того, что она поверила ему, если не тайны свои, так хоть обратилась бы к его мнению. К авторитету его опытности в чем-нибудь к его дружбе, наконец сказал его ему, что ее занимает, кто ей нравится, кто нет. Никакой искренней своей мысли не высказала она, не обнаружила желания, кроме одного, которая высказала категорически это быть свободной, то есть чтобы ее оставляли самой себе, не замечали за ней, забыли бы о ее существовании. Ну вот, это исполнено теперь, что ж дальше, уже ли так все и будет, говорил он, надо поосторожнее справиться. Он добился, что она стала звать его братом, а не кузеном. Но на ты не переходила, говоря, что ты, само по себе без всяких прав, ополномочивает намногое чего-то, или другой стороне иногда не хочется, порождает короткость, даже иногда стесняет ненужной и часто неразделенной другой стороной дружбой. Ну, довольно ты мной, сказал он однажды после чаю, когда они остались в доме. А что такое, чем? спросила она, взглянув на него с любопытством. Как чем? с изумлением повторил он А переменной во мне? Переменной? Да, прошу покорно, я работал, смирял свои взгляды, желания, молчал, не замечал тебя. Чего мне стоило? Она и не заметила, ведь я испытываю себя, а она вот и награда. Я думала вы и забыли об этом, сказала она равнодушно. А ты забыла? Да, и эта награда и есть. Он с изумлением смотрел на нее. Хорошая награда. Забыла? Да, я забыла, что вы мне надоедали, и вижу в вас теперь то, чем вам следовало быть с начала, как вы приехали. И только чего же вы хотите? Дружба Эта дружба и есть. Я очень дружна с вами. Нет, так нельзя, нет, горячился он про себя, и тут же сам себя внутренне улечил, что он просит уверы на водку, за то, что поступал справедливо. Хороша дружба, я ничего не знаю о тебе, ты ничего мне не поверяешь, никакой сообщительности, как чужая заметил он. Я ничего никому не говорю, ни бабушки ни марфинки. Это правда бабушка, марфинка, милые, добрые существа, но между ними и тобой целое бездно, а между мной и тобой много общего. Да, я забыл, что я мудрая, сказала она насмешливо. Ты развитая, у тебя не молчит ум, и если сердце еще не заговорила, то уж трепещит ожиданиям, я это вижу. Что же вы видите, что ты будто прячешься и прячешь что-то? Бог тебя знает, пусть же он один знает, что у меня. Ты характер вера. Что ж, это порог? Редкое достоинство, если характер, а не претензия на него. Она слегка пожал плечами, как бы неудостоивая отвечать. И у тебя нет потребности высказаться перед кем-нибудь, разделить свою мысль, поверить чужим умом опытом какое-нибудь темное пятно в жизни, туманное явление, загадку. Ведь для тебя много нового. Нет, брат, пока нет желания. А если будет, может быть, я тогда и приду к вам? Помни же, Вера, что у тебя есть брат, друг, который готов все для тебя сделать, даже принести жертвы. За что же вы будете приносить их? За то, что ты так прекрасно хотела сказать, но она смотрела на него строго. За то, что ты так умна, своеобразна и притом мне так хочется, договорил он. А если мне не хочется? Ну, значит нет дружбы. Да неужели дружба такое корыстное чувство и друг только ценится, потому что сделал то или другое? Разве нельзя так любить друг друга? За характер, за ум? Если б я любила кого-нибудь, я бы даже испегала одолжать его или одолжаться. Отчего? Я уже сказал однажды отчего, чтобы не испортить дружбы. Равенство не будет. Друзья связаны будут не чувством, а одолжением. Оно вмешается. И один станет выше, другой ниже. Где же свобода? Какая ты красная Вера, везде свобода. Кто это нажужжал тебе про эту свободу? Это видно какой-то дилетант свобода. Это нельзя попросить друг у друга сигары или поднять тебе вот этот платок что ты уронила под ноги, не сделавшись крепостным рабом. Берегись. От свободы до рабства, как от разуманного до нелепого один шаг. Кто это внушил тебе? Никто. Сказала она, зевая и вставая с места. Я не надоел тебе Вера? спросил он торопливо. Пожалуйста, не примей это вставь всякого лыка в строку. Это простой разговор. Я настолько мудра, брат, чтобы отличить белое от черного и я с удовольствием говорю с вами. Если вам не скучно, приходите сегодня вечером опять ко мне или в сад, мы будем продолжать. Он чуть не вспрыгнул от радости. Милая Вера сказал он, только я боюсь, что не умею занять вас. Я все молчу. Вам приходится говорить одному? Нет, будь такое, какая ты есть и какую хочешь быть. Вы позволяете, братец? Не смейся ей, Богу, я не шучу. Ну и побожились еще, как Викентиф. Теперь уж надо помнить слово. До вечера конец третьей главы, третей части. Иван Гончаров обрыв, часть третья, глава четвертая. Это звукозапис либревок с является общественным достоянием. И вечером ничего больше не добился райский. Он говорил, мечтал, вспыхивал в одном мгновение от ее бархатных тем на корях глаз и то, чужи угасал от равнодушного их взгляда. Перед ним было прекрасное явление с задатками такого сильного, мучительного, безумного счастья, но оно было недоступно ему. Он лишен, был права не только выражать желания даже глядеть на нее иначе, или как глядят на чужую, незнакомую женщину. Оно так и должно быть. Он уже согласился с этим. Если б это отчуждение налагалось на него только чистотой девической скромности, бессознательно, неведующего зла невинностью, как было с Марфенькой, он бы скорее успокоился, уважив, безусловно, святость неведения. Но у веры нет этой бессознательности в ней проглядывает и проговаривается если не опыт и, конечно, не опыт он был убежден в этом, если не знание, то явное предчувствие опыта и знания и она не неведением, а гордостью отразила его нескромный взгляд и желание нравится ей. Стало быть, она уже знает, что значит страстный взгляд, увлечение к красоте, к чему это ведет и когда и почему поклонение может быть оскорбительна. Она как-нибудь угадала или уследила перспективу впечатления борьбу чувств и предознает ход и может быть драму страсти и понимает, как глубоко входит эта драма в жизнь женщины. Это преждевременная чуткость не есть непременно предвидения и предчувствия будущих шагов жизни даются острым и наблюдательным умам вообще женским в особенности часто без опыта притечий которому у тонких натур служит инстинкт. Он готовит их к опыту по каким-то намекам, непонятным для наимных натур, но явным для открытых острых глаз, которые способны при блеске молнии разрезавшей тучей и хватить весь рисунок освещенной местности и удержать в памяти. А у веры именно такие глаза, она бросит всего один взгляд на толпу в церкви, на улице и сейчас увидит кого ей нужно. Также одним взглядом и на волге она заметит и судна и лодку в другом месте и посущихся лошадей на острове и бурлаков на барке и чайку и дымок из трубы в дальней деревушке. И ум, кажется, у ней был такой же быстрый, ничего не пропускающий как глаза. Не все, конечно, знает веры в игре или борьбе сердечных движений, но, однако же, она, как по всему видно, понимает, что там таится целая область радостей, горя, что ум, самолюбие, стыдливость, нега участвуют в этом вихре и волнуют человека. Инстинкт у ней шел далеко впереди опыта. Вот об этом и хотелось бы поговорить райскому с ней, допытаться, почему ей этот мир волнений как будто знаком. От чего она так сознательно, гордо и упрямо отвергает его поклонение. Но она и вида не показывает, что замечает его желание проникнуть ее тайной кинок, она молчит. Если в книге идет речь об этом, она слушает равнодушно, как райский голосом не напирает на том месте. У него, от напряженных усилий разгадать и обратить веру к жизни, а не от любви, думал он, накипала на сердце, нервы раздражались опять, он становился едок и зол. Тогда пропадала веселость, пруд не помогали развлечения. Это не опыт, а пытка. Говорил он в такие мрачные дни, ибо ездливо спрашивал себя, к чему ведет вся эта тактика и откуда она у него проистекает. И совестно было ему по временам, когда он трезво оглядывался вокруг, как это он довел себя до такой подчиненной роли перед девочкой, которая мудрит над ним, подсмеивается и платит за всю его дружбу безнадежным равнодушием. Он опять подкарауливал себе подозрительные взгляды, которые бросал на веру, раз или два он спрашивал Марины, дома ли барышня, и однажды, не заставшие ее в доме, полдня просидел у обрыва и, не дождавшись, пошел к ней и спросил, где она была, стараясь сделать вопрос небрежно. Волги еще не брежня отвечала она. Он только хотел уличить ее, что он там караулил и что ее не было, но удержался, зато у него вырвался взгляд изумления и был ей узамечен. Но она даже не дала себя труда объясниться, от чего вышло противоречие и каким путем она вратилась с берега. Но она была там или где-нибудь далеко, потому что была немного утомлена, надела воротясь вместо ботинок туфли, вместо платья блузу и руки у ней были несколько горячей. Он, однако, продолжал работать над собой, чтобы окончательно завоевать спокойствие, опять ездил по городу, опять заговаривал с смотрительской дочерью и придавался необузданному веселью от ее ответов. Даже иногда вновь пытался искрупоэтического, несколько мечтательного, несколько бурного чувства ни к себе нет, а только повеить на нее каким-нибудь свежим и новым воздухом жизни. Но все отскакивало от этой ясной, чистой и тихой натуры. Иногда он как будто и расширит ее, она согласится с ним, выслушает задумчиво, если он скажет ей что-нибудь умное или мудреное, а через пять минут он слышит ее голос где-нибудь вверху уже поет, ненаглядный ты мой как люблю я тебя. Или рисует она букет цветов, семейство голубей, портрет своего кота, а не то примолкнет сидя где-нибудь и читает книжку с веселым окончанием, или же болтает неумолкаемо и спорит с Викентиевым. Протянулась еще неделя и скоро должен исполниться в месяц глупому предсказанию Марка, а райский чувствовал себя свободным от любви. В любовь свою он не верил и относил все к раздражению вображения и любопытства. Случалось даже, что по несколько дней не бывало и раздражения, и вера являлась ему безразлично с Марфенькой. Обе казались парой Прелестных институток на выпуске с институтскими уважением, со всей мечтательной теорией и взглядами на жизнь, какие только устанавливаются в голове институтки, впредь до опыта, который и перевернет все вверх дном. Вера приходила, уходила, он замечал это, но не вздрагивал, не волновался, не добивался ее взгляда, слова и, вставший однажды утром, почувствовал себя совершенно твердым, то есть равнодушным и свободным, не только от желания добиваться чего-нибудь от веры, но даже от желания приобретать ее дружбу. Я совсем теперь холоден и покоен, и могу по уговору объявить наконец ей, что я готов, опыт кончен, я ей друг, такой, каких множество у всех, а на днях и уеду. Да, надо еще повидаться с Варравой и стащить с него последние панталоны, не держи парей. Он мимоходом подтвердил Егорке, чтобы тост принес чемодан с чердака и приготовил котъезду. Он пошел к Леонтью справиться, где в настоящую минуту витает Марк, и застал их обоих за завтраком. Знаете что, сказал Марк глядя на него, вы могли бы сделаться порядочным человеком, если были посмелее, то есть если бы у меня хватило степать стрелить кого-нибудь, или разбить ночью трактир. Отвечал райский. Ну, где вам разбить ночью трактир? Да и не нужно, у бабушки вечный трактир. Нет, спасибо и на том, что выгнали из дома старую свинью, говорят вдвоем с бабушкой, молодцы. Почему вы знаете? Весь город говорит. Хорошо. Я уж хотел к вам с почтением идти, да вдруг слышу губернатором связались, зазывали к себе и ходили перед ним с той же бабушкой на задних лапах. Вот это скверно. А я было думал, что вы и его затем позвали, чтобы спихнуть с крыльца. Это называется, кажется, гражданским мужеством, сказал райский. Да уж не знаю, какое, а только я вам как-нибудь покажу обращика этого мужества. Вот тут что-то часто стал ездить в городах полицмейстер. Это должно быть его превосходительство и зволит беспокоиться и посылает узнавать о моем здоровье, о моих удовольствиях. Ну хорошо же. Теперь я воспитываю пару бульдогов. Еще недели не прошло, как они у меня, а уж на городах у нас ни одной кошки не осталось. Я их посажу теперь на чердак в темноту, а когда полковник или его свита и зволит пожаловать, так мои одинцы и вырвутся нечаянно, конечно. Ну, я пришел с вами проститься, скоро еду, сказал райский. Вы едете? С изумлением спросил Марк. А что? Мне нужно бы сказать вам несколько слов. Тихо и серьезно добавил он. Райский в свою очередь с удивлением поглядел на него. Что вам? Говорите, сказал он. Не денег ли опять? Пожалуй, и денег опять. Деньгах речь. После я к вам зайду, теперь нельзя. Он кивнул на жену Козлова, сидевшую тут, давая знать, что при ней не хочет говорить. Леонтий всплеснул руками, услыхав об отъезде райского. Жена его надулась. Как же, кто вас пустит? Шептала она. Хорошо. Так-то помните свою Оленьку? Ни разу без мужа не пришли ко мне. Она взяла его за руку и долго держала глядя на него с печальной насмешкой. А деньги принесли? Вдруг спросил Марк. 300 рублей пари? Райский иронически поглядывал на него. Ну, что же, панталоны где? Сказал он. Я не шучу, давайте 300 рублей. За что? Я не влюблен, как видите. Нет, я вижу, что вы по уши влюблены. Как же это видите? Да так, порожа. Смотрите же, месяц прошел и пари кончено. Мне ваших панталон не нужно. Я их вам дарю в придачу к пальто. Как же это ты едешь? С горестью говорил Козлов. А книги? Какие книги? А эти твои? Вот они все целы. Вот по каталогу, в порядке. Ведь я тебе подарил их. Да полно шутить. Скажи, куда их? Прощайте. Некогда. С книгами не приставай, сожгу. Сказал райский. Ну, мудрец, порожа, узнающий влюбленных, прощайте. Не знаю, встретимся ли опять. Деньги подайте. Это безчестно не отдавать, говорил Марк. Я вижу любовь. Она, как корь, еще не вышла наружу, но скоро высыпет. Вон, лицо уже красное. Какая досада, что я срок назначил. От собственной глупости потерял 300 рублей. Прощайте. Вы не уедете, сказал Марк. Я еще зайду к тебе, Козлов. Я на той неделе еду. Обратился райский к Леонтью. Ну, так не уедете, повторил Марк. А что ж твой Роман? спросил Леонтьй. Ведь ты хотел его кончить здесь. Я уж у конца, только привести в порядок. В Петербурге займусь. И Романа не кончите ни живого, ни бумажного. Заметил Марк. Райский живо обернулся к нему, хотел что-то сказать, но отвернулся с досадой и ушел. От чего же ты думаешь, что он Романа не кончит? спросил Леонтьй Марка. Где ему? С извительным смехом отвечал Марк. Он неудачник. Конец четвертой главы третьей части. Иван Гончуров обрыв часть третья глава пятая. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. Райский пошел домой, чтобы поскорее объясниться с верой. Но не в том уже смысле, как было положено между ними. Победа над собой была до того верна, что он стыдился прошедшей слабости, и ему хотелось немного отмстить вере за то, что она поставила его в это положение. Он дорогой придумал до десяти редакций последнего разговора с ней. И тут опять вображение стало рисовать ему, как он явится ей в новом, неожиданном образе смелой, насмешливой, свободной от всяких надежд, нечувствительной к ее красоте, как она удивится, может быть, опечалится. Наконец он остановился на одной редакции разговора дружеской, но учтиво-покровительственной, и в результате совершенно равнодушной. Когда же мелькнула мысль передать ей, конечно, в приличной и доступной ей степени и форме, всю длинную исповедь своих увлечений поставить на неведомую ей высоту пеловодову, облить ее блеском красоты женской прелести, так чтобы бедная Вера почувствовала себя просто с Андриллионой перед ней. И потом поведать о том, как и эта красота жила только в деле в его воображении. Он хотел осыпать жаркими похвалами Марфеньку и в заключение упомянуть скользь и овери, благосклонно отозваться о ее красоте, о своем легкому увлечении, и всех их поставить на одну доску, выдвинув наперед других, а Веру оставив в тени, на заднем плане. Он трепетал от радости, создав в воображении целую картину, сцену ее и своего положения, ее смущения, сожалений, которые, может быть, он забросил ей в сердце, и которые она еще теперь не сознает, но сознает, когда его не будет около. Он так целиком и хотел внести эту картину сцену в свой проект и ей закончить роман набросав на свои отношения с Верой таинственный полупокров. Он уезжает не понятой, не оцененный ей, с призрением к любви и ко всему тому, что нагромоздили на это простое и не сложное дело люди, а она останется с жалом не любви, а предчувствие ее в будущем и, с сожалением об утрате, с туманными тревогами сердца, со слезами и потом вечной тихой тоской до замужества с советником палаты. Оно не совсем так, но ведь роман не действительность и эти отступления, от истины он называл литературными приемами. У него даже дух занимался от предчувствия как это будет эффектно и в действительности и в романе. Он сделал Гримасу, встретившую бабушку, уже слышавшую от Егорки, что Барин велел осмотреть чемодан и приготовить к следующей неделе белье и платье. Новость облетела весь дом. Все видели, как Егорка потащил чемодан в сарай смести с него пыли поутину, но дорогой предварительно успел надеть его на голову мимошедшей онюдки, от чего та уронила кастрюльку со сливками, а он захихикал и скрылся. Бабушка была поражена неожиданной вестью. «Это ты что затеял, Борюшка?» Приступила она к нему и осыпала его упреками, закидала вопросами, но он отделался от нее и пошел к вере. Тихо, замирающим от нетерпения сердцем, предстать в новом виде, пробрался он до ее комнаты, не слышно дошел пока в рук ней. Она сидела за столом, опершась на него локтями и разбирала какое-то письмо на простой синий бумаги, написанное, как он мельком заметил беспорядочными строками и запечатанное бурым сургучом. Вера, сказал он тихо, она вздрогнула от испуга так, что и он задражал. В это же мгновение рука и ее с письмом быстро опустилась в карман. Оба они неподвижно глядели друг на друга. «Ах, извини, ты занята!» Сказал он, пятясь от нее, но не уходя. Она молчала и мало-помалу приходила от испуга в себя, не спуская с него глаз и все стоя, как встала с места, не вынимая руки из кармана. «Письмо?» говорила он, глядя на карман. Она глубже опустила туда руку. У него в одну минуту возникли подозрения на счет Веры. Мелькнула в голове и то, как она недавно обманула его, сказав, что была на волге. А сама, очевидно, там не была. Что это такое? Со страхом подумал он. Должно быть интересное письмо и большой секрет. С принужденной улыбкой сказал он, ты так быстро спрятала. Она села на диван и говорит на него уже равнодушно. «Нет уж теперь не надуешь этим равнодушием!» Подумал он. «Покажи письмо!» Сказал он, шутливо, не твердым от волнения голосом. Она с удивлением взглянул на него и плотнее прижала руку к карману. «Не покажешь?» Она покачала головой. «Зачем?» спросила потом. «Разумеется, мне не нужно. Что интересного в чужом письме? Ну докажи, что ты доверяешь мне и что в самом деле дружна со мной. Ты видишь, я равнодушен к тебе. Я шел успокоить тебя, посмеяться над твоей осторожностью и над твоим увлечением. Погляди на меня. Таков ли я как был? Ах, черт возьми, это письмо из головы не идет!» Думал между тем сам. Она поглядела на него, точно ли он равнодушен. Лицо пожалуй равнодушно, но голосом он как будто просит милостаню. «Не покажешь?» «Ну бог с тобой!» Полупечально сказал он. «Я пойду!» Он обернулся к дверям. «Постойте!» Сказал она. Потом пошевел немного рукой в кармане, вынуло письмо и подала ему. Он поглядел на обе стороны и взглянул на подпись «Полин Критский». «Это не то письмо!» сказал он, подавая его назад. «А разве вы видели другое?» спросила она сухо. Он боялся признаться, что видел, чтобы опять не уличило она его в шпионстве. «Нет!» Сказал он. «Ну так читайте!» Моабель Шагмант Дивинь Вера Васильевна Начинала с письмо «Я в восторге становлюсь на колени перед вашим милым, благородным, прекрасным братом. Он отомстил за меня. Я торжествую и плачу от радости. Он был велик. Скажите ему, что он мой рыцар и навсегда, что я его вечная, послушная ах, как я его уважаю!» Сказала бы слово вертиться на языке, но не смею. «Почему не сметь?» «Да, я его люблю. Нет, боготворю! Все мужчины должны пасть на колени перед ним!» Райский отдал письмо назад. «Нет, продолжайте!» Сказала Вера. «Там есть просьба до вас!» Райский пропустил несколько строк и читал дальше. «Упросите, вашего брата! Он вас обожает! Ох, не защищайтесь! Я заметила его страстные взгляды! Боже, зачем я не на вашем месте? Упросите его душечка, Вера Васильевна, сделать мой портрет! Он обещал! Бог с ним, с портретом! Но чтоб мне быть только с артистом, видеть его любоваться, им говорить, дышать с ним одним воздух! Я чувствую! Ах, я чувствую! Мо повртет! Жо девиенфоль! Жо камсюву! Мобель и бонами! Эжа! Тенле-респунс!» Что же отвечать ей? Спросила Вера, когда Райский положил письмо на стол. Он молчал, не слыхав вопроса, все думая от кого другое письмо и от чего она его прячет. Написать, что вы согласны? Боже, сохрани ни за что! Опомнилась с досадой, сказал Райский. «Как же быть? Она хочет дышать с вами одним воздухом!» У ней задражал подбородок. «Черт с ней! Я задохнусь в этом воздухе! А если б я вас попросила?» Сказала она, грудным шепотом, какетливо поглядев на него. Сердце у него перевернулось. «Ты? Зачем тебе это нужно? Так! Мне хочется сделать ей что-нибудь приятное!» Сказала она, но не прибавила, что она хваталась за это средство, чтобы хоть немного отучить Райского от себя. Она знала, что Полина Карповна вцепится в него и не скоро выпустит его из рук. «Ты примешь за знак дружбы, если я исполню это?» Она кивнула головой. «Но ведь это жертва! Вы напрашивались на них, вот одна! Ты требуешь!» Сказала наступая на нее. «Не надо, не надо! Я ничего не требую!» Горопливо прибавила она, испугавшись и отступая. «Вот уши испугалась моей жертвой!» «Хорошо, изволь! Принеси и ты две маленькие жертвы, чтобы не обязываться мной! Ведь ты не допускаешь в дружбе одолжений! Видишь, я вхожу в твою теорию, мы будем квиты!» Она вопросительно глядела на него. «Первая, будь при сеансах и ты, а то я с первого же раза убегу от нее, согласна? Она не задумчиво кивнула головой! Ей уж не хотелось от него этого одолжения, когда хитрость ее не удалась, и ей самой приходилось сидеть вместе с ними!» Во-вторых, сказал он и остановился, а она ждалась любопытством. «Покажи другое письмо!» «Какое?» «Что, быстро спрятало в карман?» «Там нет!» «Есть! Вон я вижу, оно оттопыривается!» Она опять опустила руку в карман. «Вы сказали, что не видали другого вам показало одно? Чего вам еще?» «Этого письма ты не спрятала бы с таким испугом. Покажешь?» «Вы опять за свое!» Сказала она супреком, перебирая рукой в кармане, где в самом деле шумела бумага. «Ну, не надо, я пошутил. Только ради Бога не принимай этого за деспотизм, за шпионство, а просто за любопытство!» «А впрочем Бог с тобой и своими секретами?» Сказал он, вставая, чтобы уйти. «Никаких секретов нет!» Сухо отвечала она. «Знаешь ли, что я еду скоро?» Вдруг сказал он. «Знаю, слышала. Только правда ли?» «Почему, что сомневаешься?» Она молчала, опустив глаза. «Ты довольна?» «Да». Отвечала она тихо. «От чего же?» С унынем спросил он и подошел к ней. «От чего?» Она подумала, подумала, потом опустила руку в карман, достала и другое письмо, пробежала его глазами, взяла перо, тщательно выморола некоторые слова и строки в разных местах и подала ему. «Я уже вам говорила, от чего? Вот еще прочтите!» Сказала она и опустила руку опять в карман. Он погрузился в чтение. А она стала смотреть в окно. Письмо было написано мелким женским почерком. Райский читал. «Я кругом виновата, милая Наташа. Кто это, Наташа? Жена священника, моя подруга по пансиону. А, подья! Так это ты пишешь! Это любопытно!» Сказал Райский и даже потерк коленки одна другую от предстоящего удовольствия и погрузился в чтение. «Я кругом виновата, милая Наташа, что не писала к тебе по возвращении домой. По обыкновению ленилась, а кроме того, были другие причины, о которых ты сейчас узнаешь. Главное из них ты знаешь это, тут три слова были зачеркнуты, и что иногда ни на шутку тревожит меня. Но об этом наговоримся при свидании. Другая причина приезд нашего родственника, Бориса Павловича Райского. Он живет теперь с нами, и на беду мою почти не выходит из дома, так что я недели две только и делала, что пряталось от него. Какую безну ума, разных знаний, блеска, талантов и вместе шума или жизни, как говорит он, привез он с собой, и всем этим сбудоражил весь дом начиная с нас, то есть бабушки, Марфинки и меня, и до Марфинкиных птиц. Может быть, это заняло бы и меня прежде, а теперь ты знаешь, как это для меня неловко, не сносно. А он, приехавший в свое поместье, вообразил, что не только оно, но и все, что в нем живет, его собственность. На правах какого-то родства, которого и назвать даже нельзя, и еще потому, что он видел нас маленьких, он поступает с нами как с детьми или как с пансионерками. Я прячусь, прячусь, и едва достигла того, что он не видит, как я сплю, о чем мечтаю, чего надеюсь и жду. Я от этого преследования чуть не захворала, не видалось ни с кем, не писала ни к кому, и даже к тебе, и чувствовала себя точно в тюрьме. Он как будто играет, может быть даже не хотя со мной. Сегодня холоден, равнодушен, а завтра опять глаза у него блестят, и я его боюсь, как боятся сумасшедших. Хуже всего то, что он сам не знает себя, и потому нельзя положиться на его намерение и обещание. Сегодня лишится на одно, а завтра сделает другое. Он нервозен, впечатлительен и страстен, так он говорит про себя, и это кажется верно. Он не актер, не притворяется, для этого он слишком умен и образован, и при том честен. Такая натура, оправдывается он. Он какой-то артист, все рисует, пишет, фантазирует на фортопианов, и очень мило, бредит искусством, но кажется, как и мы грешные, ничего не делает, и чуть ли не всю жизнь проводит в том, что поклоняется красоте, как он говорит, просто влюбчив по нашему. Как помнишь Дашенька Семечкина, которая была однажды заочно влюблена в испанского принца, увидевший портрет его в немецкой календаре, и не пропускала никого, даже настройщика Киша. Но у него есть доброта, благородство, справедливость, веселость, свобода мыслей, только все это вражается порывами и оттого не знаешь, как им держать себя. Теперь он ищет моей дружбы, но я и дружба его боюсь, боюсь всего от него боюсь, тут было зачерпнуто целых три строки. Ах, если бы он уехал отсюда, страшно подумать, если он когда-нибудь опять зачерпнуто несколько слов. А мне одно нужно, покой, и доктор говорит, что я нервная, что меня надо беречь, не раздражать и слава Богу, что он натвердил это бабушке, меня оставляют в покое. Мне не хотелось бы выходить из моего круга, который я чертила около себя, никто не переходит за эту черту, я так поставила себя, и в этом весь мой покой, все моё счастье. Если Райский когда-нибудь перешагнет эту черту, тогда мне останется одно, бежать отсюда, а куда мне вместе и совестно он так мил, добр ко мне, к сестре осыпает нас дружбой, ласками и еще хочет подарить этот уголок этот Рай, где я узнала, что живу, не прозибаю. Совестно, зачем он растачает эти незаслуженные ласки, зачем так старается блестать передо мною и хлопочет возбудить во мне нежное чувство, хотя я лишила его всякой надежды на это. Ах, если б он знал, как напрасно всё. Ну, теперь скажу тебе кое-что о том, письмо оканчивалось этой строкой. Райский дочитал и всё глядел на строки, чего-то ожидая ещё, стараясь прочесть за строками. В письме о самой вере не было почти ничего, она оставалась в тени, а освещён один он. И как ярко! Он всё думал над письмом, оглядывая его со всех сторон, потом вдруг очнулся. Это опять не то письмо. То на синий бумаги написано, резко сказал он, обращаясь к вере. А это на белый. Но вера уже не было в комнате. Конец пятой главы третей части. Иван Гончаров обрыв часть третья глава шестая. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. Райский пришёл к себе и начался с того, что списал письмо веры в свою программу, как материал для характеристики. Потом он погрузился в глубокое раздумие не о том, что она описала о нём самом, он не обиделся её строгими отзывами и сравнением его с какой-то влюбчивой дашенькой. Что у нас смыслит в художественной натуре? Подумал он. Его поглотили соображение о том, что письмо это было ответом на его вопрос. Рады ли она его отъезду. Ему теперь дело не было, будет ли от этого хорошо верить или нет, что он уедет и ему не хотелось уже приносить этой жертвой. Лишь только червь сомнения вполз к нему в душу и мовладил грубый эгоизм. Я выступила вперёд и требовала жертв в себе. Всё раздумывал он. От кого другое письмо? Он задумчиво ходил целый день машинально отбедал, не говорил с бабушкой и марфенькой, ушёл от её гостей, не сказавши ни слова, велел Егорке вынести чемодан опять на чердак и ничего не делал. Смыслью о письме и сама вера засияла, опять и приняла в его воображении образ какого-то таинственного, могучего, облечённого в красоту зла, и тем ещё сильнее и извительнее оказалась эта красота. Он стал чувствовать в себе припадки ревности, перебирал всех, кто был вхож в дом, осведомлялся осторожно у марфеньки и бабушки, к кому они все пишут и кто пишет к ним. Да кто пишет ко мне никто, сказала бабушка, а к марфеньке недавно из лавки купец письмо прислал. Это бабушка не письмо, а счёт за шерсть, за узор и я забирал у него. А к верочке купец не присылал? спросил райский. И к ней присылал, она для поподи и забирала. Не носинили бумаги? Да, носинили, вы почём знаете. Он всё на синие бумаги пишет. Он не отвечал, ему стало было легче. А зачем же прятать его? Вдруг шевельнулась, опять и опять пошла на целый день от обода. Да что мне заделать чёрт возьми, ведь не влюблен же я в эту статую. Думал он, вдруг останавливаясь на дорожке и ворочая, одурелыми глазами вокруг. Вон, где гнездится змея. Думал опять, глядя злобно на её окну с отдывающейся занавеской. Пойду прочь, а то ещё подумать, что занимаюсь ею. Трень. Ворчал дух, а ноги сами направлялись уже к её крыльцу. Но не хватило духа отварить дверь, и он торопливо вернулся к себе, облокотился на стол локтями и просидел так до вечера. Что я теперь буду делать с романом? Размышлял он. Хотел закончить, вот теперь в сторону бросила и опять не видать конца. Он швырнул тетради в угол. Всё прочее, как и сетя из головы, бабушки на гости, марк, лионтий, окружающая и диле пропали из глаз. Одна вера стояла на пьедестале, освещаемая блеском солнца и сияющая в мраморном равнодушии, повелительным жестом, запрещающая ему приближаться, и он закрывал глаза перед ней, клонил голову и мысленно говорил «Вера, Вера, посиди меня, смотри, я убит твоей ядовитой красотой, никто никогда не извил меня» и так далее. То являлась она в полумраке, как настоящая ночь с звёздным блеском, с злой улыбкой, с таинственным нежным шопотом к кому-то, и с насмешливой угрозой ему блещущая и исчезающая, то трепетная, робкая, то смелая и злая. Ночью он не спал, днём ни с кем не говорил, мало ел и даже похудел немного и всё от таких пустяков, от ничтожного вопроса, от кого письмо. Скажи она, вот от такого-то или от такой-то, и кончено дело, он и спокоен. Стало быть в нём теперь неугомонное, раздражённое любопытство и больше ничего. Улетвори, она этому любопытству тревогой и пройдёт. В этом и вся тайна. Надо узнать, от кого письмо, во что бы то ни стало, решила он, а то меня лихорадка бьёт. Только лишь узнаю, как успокоюсь и уеду, сказал он, и пошёл к ней тотчас после чая. Её не было дома. Марина сказала, что барышня надела шляпку, мантилью, взяла зонтик и ушла. Куда? Знает. Отвечала та. Гуляют, где-нибудь, ведь они не говорят, куда идут. Никогда? Никогда, и спрашивать не велят, где боются. И за обедом её не было. Ну, и ужас. Где Вера? Спросила райский у бабушки. Бабушка только нахмурилась, но ничего не сказал, он к Марфеньке. Не знаю, братец, я видела Давича из окна, что она в деревню пошла. А где же она обедает? Молока у мужиков спросит, или после придёт у Марины чего-нибудь спросит поесть. Всё не по-людски, ворчала про себя бабушка. Своя нравная мать! Долисим какие-то нервы, и доктор тоже всё о нервах твердит. Не трогайте, не перечьте, берегите, а они от нервы куролесят. Что же вы не спросите, куда она ходила одна, спросила райский. Как можно спросить, прогневаются? Иронически заметила Татьяна Марковна. На три дня запрутся у себя. Бабушка не смеет таразинуть. Куда же она одна? Тихо говорил райский. Она у нас всё одна ходит, отвечала Марфенька. А ты? Как можно, я боюсь. Чего? Мало ли чего? Змеи, лягушек, собак, больших свиней, воров, мерцецов, арины боюсь. Какой арины? Дурочка у нас есть. А Вера? Ничего не боится, даже в церковь на ночь заприте её и то не боится. А ты бы спросила её завтра Марфенька, где она была? Рассергится. Все боятся, прошу покорно. На другой день, опять она ушла с утра и вернулась вечером. Райский просто не знал, что делать неизвестно. Он караулил её в саду, в поле, ходил по деревне, спрашивал даже у мужиков, не видали ли её. Заглядывал к ним вывезбы, забыв об оговоре не следить за ней. Уж становилось темно, когда он, бождая между деревьями, вдруг увидел её пробирающуюся сквозь чаще кустов и деревьев, рожших по обрыву. Он весь задражал и бросился к ней, так что она вздрокнула и остановилась. Кто тут? Спросила она. Это ты, Вера? Да, я, что? А тебя по всему дому искали, не знали, куда ты делась? Кто? Нахморившись спросила она. Бабушка и Марфенька очень беспокоились. Что это им вздумалось? Никогда не беспокоились, а сегодня вы бы им сказали, что напрасно, что я никого не прошу, беспокоиться обо мне. И я тоже сам вы покорно благодарю. Зачем? Но ведь легко может случиться что-нибудь? Например? Например беда какая-нибудь, мало ли случаев, пьяный народ шатается, змей, воры, собаки, свиньи, мертвецы. Шутливо прибавил райский, припомни все страхи Марфеньки. Могут испугать? Вот я только вас испугалась теперь, а там ни воров, ни мертвецов нет. Она указала на обрыв. До беды недалеко, иногда так легко погибнуть человеку, заметил он. Ну, когда я стану погибать, так перед тем попрошу у вас или у бабушки позволения, сказала она и пошла. Гордое творение, прошептал он. На одну минуту Вера, слух прибавил потом, я виноват, не возвратил тебе письма к попаде, вот оно. Все хотел сам отдать, до тебя не было. Она взяла письмо и положила в карман. А то другое, которое там, ласково нос дружью в голос и спросил он, наклоняясь к ней. Какое это и где там? Другое синее письмо в кармане? У него сердце замирало, он ждал ответа. Она вывратила на изданку карман. А, уж нет, сказал Райский. От кого бы она могла быть? То? От попади ко мне, сказала она, помолчав. Я на него и отвечала. От попади! Почти закричала на весь сад. Да, конечно, подтвердила она надушно и ушла. От попади! Повторил он. И у него гора с плечи свалилась. А я бился, бился. А Ларчик открывался просто. От попади! В самом деле, в одном кармане и письмо и ответ на него. Это ясно. Не показывала она мне тоже понятно, кто покажет чужое письмо с чужими секретами. Разумеется, разумеется. И давно бы сказал охотам мучить. Какой мгновенный переход, однако, от этой глупой тоски и от раздражения к спокойствию. Вот и опять тишина во всем организме. Гармония. Боже, какой чудный вечер. Какое блестящее небо, как воздух тёпел, как хорошо, как я здоров и глубоко покоен. Теперь все узнал, нечего мне больше делать. Через два дня уеду. «Егор!» закричал он по двору. «Чего, изволите?» Завтра пораньше принеси чемодан с чердака. «Слушаюсь». Он мгновенно стал здоров, весел, побежал в дом, попросил есть, наговорил бабушке с три короба, рассмешил пять раз марфеньку и обрадовал бабушку, наевшись за три дня. «Ну вот, слава Богу, три дня ходил, как убитый, а теперь опять дымкаром был. А что Вера видел-то и её?» спросила Татьяна Марковна. «Письмо от Паподии! Вдруг брякнул райский. «Какое письмо?» сказали обе Марфенька и бабушка. «А то, что на синий бумаги, о котором я недавно спрашивал, он выспался за все три ночи, удивляясь, как просто было подобрать этот ключ, а он бился трое суток. Да ведь все простые догадки даются с трудом. Вон и Колумб и остановился сам девять своему сравнению. Утром он стал бодрый, веселый, трепещущий силой, негой, надеждами. И от чего все это? От того, что письмо было от Паподии! Он проворно сел за свои тетради, набросал свои мучения, сомнения и как они разрешились. У него лились заметки, эскизы, сцены, речи. Он вспомнил о письме Веры, хотел прочесть опять, что она написала о нем, к Паподии. И схватил снятую им копию с ее письма. Он жадно пробегал его, с улыбкой задумался над нельстивым, крупным очерком под первом веры самого себя. С легким вздохом перечел ту строку, где говорилось, что нет ему надежды на ее нежное чувство. С печалью читал о своей докучливости. Но на сердце у него было покойно, тогда как вчера, боже мой, какая тревога! Что ж уеду? Сказал он. Дам ей покой, свободу. Это гордая непобедимое сердце, и мне делать тут нечего. Мы оба друг к другу равнодушны. Он опять пробегал рассеянно строки, и вдруг глаза у него раскрылись широко. Он побледнил, перечитав «Не видалось ни с кем и не писала ни к кому даже к тебе. Ни с кем ни к кому, подчеркнуто, шепталон, ворочая глазами вокруг, губы у него дрожали. Тут есть кто-то с кем она видится, к кому пишет». Письмо на синий бумаги было «не отпопади», сказал он в ужасе. Судорого опять прошла внутри его, он лег на диван, хватаясь за голову. Конец шестой главы третьей части. Иван Гончаров обрыв, часть третья глава седьмая. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. На другой день, часов в 10 утра, кто-то постучал к нему в комнату. Он бледный, угрюмый, отворил дверь и остолбинел. Перед ним стояли Вера и Полина Карповна, последняя в палевом газовом платье, точно в тумане, с полооткрытой грудью, с короткими рукавами, вся в цветах, в лентах, в кудрях. Она походила на тех беленьких, мелких пудельков, которых стрегут, завивают и убирают в ленточки ошейники и бантики их нежные хозяйки или собачки фокусники. Раски с ужасом поглядел на нее, потом мрачным взглянул на Веру, потом опять на нее. Акридская, с нежными довлажностями губами, глядела на него молча, впустив в него глубокий взгляд и от переполнявшего елок стаза, а также отчасти от жара, оттаяла немного, как конфетка называемая помадой. Все молчали. «Я у ног ваших», сказала наконец с держанным шепотом Кридская. «Что вам угодно?» спросил он с верепа. «У ног ваших», повторяла она, «Ваш рыцарский поступок, я не могу вспомнить, не могу выразить», она поднесла платок к глазам. «Вера, что это значит?» с нетерпением спросил он. Вера ни слова, только подбородок у ней дрожал. «Ничего, ничего, простите», торопливо заговорила Полина Карповна. «Во-мо-мо, сон, прессе, я готова». Я писала к Полине Карповне, что вы согласны сделать ее портрет, сказала наконец Вера. Ворвалась у райского. Он сильно потерл лоб. «Да того ли мне!» Проскрежитал он про себя. «Пойдемте, сейчас начну». Решительно сказал потом, «Там в зале, подождите меня». «Хорошо, хорошо, прикажите, и мы, оломше Вера Васильевна», торопливо говорила Кридская, уводя Веру. Он бы без церемония отделался от Полина Карповны, если бы при сеансах не присутствовала Вера. Тот, чем же, сознался себе райский, как только они ушли. Он, хотя и был возмущен недоверием Веры, почти ее враждой к себе, взволнован загадочным письмом, опять будто ненавидел ее, между тем дорожил всякими пятью минутами, чтобы быть с ней. Теперь еще его жгло желание добиться, от кого письмо. Он достал из угла, натянутый на рамку холст, который готовил давно Веры, взял краски, по литру. Молча, пришел он в залу, угрюму односложными словами велел Василиси дать каких-нибудь занавесок, чтобы закрыть окна, и оставил только одну мельком из подлобья взгляну разодванокридскую, поставил ей кресло и сел сам. Скажите, как мне сесть? Посадите меня, говорила она с покорной нежностью. Как хотите только сидите смирно, не говорите ничего мешать будете. Гривист отвечал он. Не дышу, шепотом сказал она и склонила голову нежно на обок полу закрыла глаза и сделала сладкую улыбку. Какая противная рожа шевельнулась урайского в душе. Вот постой, я тебя изображу. Он без церемонии почти вывел бабушку и Марфеньку, которые пришли было поглядеть. Егорка, видя, что барин начал писать патрет, пришел было спросить, не отнестили чемодан опять на чердак. Райский молча показал ему кулак. Борис начал чертить мелом контур головы, все злобнее и злобнее глядя на противную рожу и так крепко нажимал мел, что куски его летели в стороны. Вера сидела у двери, тыкала иглой лоскуток какого-то кружева и частенько зевала, только когда взглядывала на лицо полина у ней дорожал подбородок и шевелились губы, чтобы сдержать улыбку. Свыжебен комса что потом спросила критская у Веры ой, тут офебен сказал Вера Райский сделал движение до сады не дышу пролепиталась испугом Микполина Карповна и замерла в своей позе. Райский сделал контур, взял по литру и косясть неприязненно на критскую начал подмалевывать глаза, нос все забыли твою красоту черномазая старуха думал он кроме тебя и в этом твоя мука она заметив, что он смотрит на нее старал слаще улыбнуться минут через 20 от напряжения сидеть смирно и не дышать, что она почти буквально исполняла, у ней на лбу выступили крупные капли, как белая смородина и на висках кудри немного подмокли жарко, шепнула она но Райский неумолимо мазал кистью строго взглядывая на нее прошло еще четверть часа он в ауту шепталокритская едва слышно погодите, нельзя, строго заметил Райский вот кубы кончу Полина Карповна перемогла себя услыхав, что рисует ее улыбку она периодически отрывеста и тяжело дышала, так что игру тю вложилась у ней вернуться она боялась а Райский мазал да мазал как будто не замечал Полина Карповна устала заметила вера Райский молчал, у критской одна губа подалась немного вниз как она не старалась удержать ее на месте из груди стала сходить легкий свист Райский только знает, что мажет она уж раза два пошамкала губами и 2-3 капли салба у нее упали на руки еще немного, сказал Райский не дышу почти свиснула Полина Карповна Райский сам устал но его терзало злобо и он не чувствовал неусталости не сострадания к своей жертве, прошло 5 минут начала критская, падая со стула и вера бросились к ней и посадили ее на диван принесли воды, веер, одеколону и вера помогала ей оправиться критская вышла в сад а Райский остался с верой он быстро и злобно взглянул на нее письмо не отпопади прошепел он вера отвечала ему тоже взглядом быстрым как молния потом остановила на нем глаза и взгляд изменился в тачечной, точно стеклянной русалочной вера сказал он тихо с сухими губами взяв ее зароки у тебя нет доверия ко мне пустите меня с нетерпением говорила она отнимая руки какое доверие, в чем и зачем она вам она пошла к Полине Карповне да, она права зачем ей доверять мне а мне так, как оно нужно боже мой, чтобы унять раздражение узнать тайну, а тайна есть и уехать не узнавших кто она, что она не могу ехать Егор, сказал он вышедший впереднюю отнеси пока анчимадан опять на чердак он порисовал еще с полчаса критскую, потом назначил следующий сеанс через день и предался с прежним жаром неотвязанному вопросу все об одном от кого письмо узнать и уехать вот все, чего он добивался тут хуже всего тайна от нее вся боль он подозрительно смотрел на бабушку, на Марфеньку на Титаника ночи, на Марину пуще всего на Марину как на поверенную и ближайшую Фрейлину веры но та присмыкалась подвору взато вперед, как ящерица то с юбками утюговым то, спасаясь от побоев савелья, с воем или с внезапной широкой улыбкой во все лицо и как избегала брошенного мужем, вслед ей кирпича или полена так избегала и вопросов райского она воротила лицо в сторону заведи его потупляла свои желтые безстыжие глаза и смотрела, как бы шмыгнуть мимо его подальше должно быть это все знает, думал он но расспросом боялся давать ход гадко это ему самому было и остерегался упрека в шпионстве он так торжественно дал слово работать над собой быть другом в простом смысле слова взял две недели сроку Боже, что делать какую глупую муку нажил без любви без страсти только одни какие-то добровольные страдания, без наслаждений и вдруг окажется что он небрежный, свободный и гордый он думал, что он гордый любит ее, что даже у него это и пороже видно как по-своему цинически заметил это проницательная шельма Марк и в то же время среди этой борьбы сердце у него замирало от предчувствия страсти от роскоши, грядущих ощущений с любовью прислушивался к отдаленному рокотанию грома и все думал как бы хорошо разыгралась страсть в душе каким бы огнем очистила застой жизни и каким благотворным дождем напоила бы это засохшее поле все это белье которым поросло его существование что искусство что самое слава перед этими сладкими бурями что все эти дымно-горькие удушливые газы политических и социальных бурь, где бродят одни идеи за которыми жадно гонится молодая толпа укладывая туда силы без огня обестрепета нерв эти головные страсти игра холодных самолюбий идеи без красоты гулящих наслаждений без мук часто не свои, а вычитанные скопированные нет, я хочу обыкновенной жизненной и животной страсти со всей ее классической грозой да, страсти, страсти оралон несясь по саду и впевая свежий воздух но Вера не дает ее ему это не льстит даже ее самолюбию надежда быть близким к вере питалась в нем не одним только самолюбием у него не было нахальной претензий насильно втереться в сердце как бывают у многих писанных красавцев у крепких тупоголовых мужчин и чем бы ни было добиться успеха была робкая, слепая надежда что он может сделать на нее впечатление и пропала но когда он прочитал письмо Вера к приятельнице у него невидимо и незаметно даже для него самого подогрелась эта надежда она там сознавалась что в нем в райском было что-то и ум, и много талантов блеска, шума или жизни что может быть в другое время заняло бы ее, а не теперь вот это может быть никогда ни в каком отчаянном положении нас не оставляющие и ввернуло райского если еще не в самую тучу страсти то уже в ее жаркую атмосферу из которой счастливо спасаются только сильные и в самом деле гордые характеры да, надежда в нем была, надежда на взаимность на сближение, на что-нибудь чего еще он сам не знал хорошенько, но уже чувствовал как с каждым днем ему все труднее становится вырваться из этой жаркой страстительной атмосферы не неделю, а месяц назад или перед приездом веры или тот час после первого свидания с ней, надо было спасаться ему уехать а теперь уж едва ли придется Егорки стаскивать опять чемодан с чердака или страсть подай мне вопил он бессонный ворочаясь в мягких пуховиках бабушки в жаркие летние ночи полную, в которой я мог бы погибнуть, я готов но с тем, чтобы упиться и захлебнуться ею, или скажи решительно от кого письмо и кого ты любишь, давно ли любишь, невозвратно ли любишь, тогда я и успокоюсь и вылечусь вылечивает безнадежность а пока глупая надежда слепо шепчет не отчаивайся, не бойся ее суровости, она молода если бы кто-нибудь и успел предупредить тебя, то разве недавно чувство не могло упрощаться здесь, в доме под десятками наблюдающих за ней глаз, при этих наростах без рассудков, страхов старой бабушкиной морали, погоди, ты вытеснешь впечатление, и тогда и так далее до тех пор недук не пройдет до к ней, не могу больше решила он однажды в сумерке скажу ей все, все и что скажет она так пусть и будет или вылечусь, или погибну конец седьмой главы третьей части