 Николай Гумилёв к синией звезде. Неизданные стихи. Эта запись сделана для проекта LibriVox. Все записи проекта LibriVox являются общественным достоянием. Для справок и помощи проекта, пожалуйста, посетите сетевую страницу LibriVox.org. Николай Гумилёв к синией звезде. Часть первая. Из букета целого сирени мне досталась лишь одна сирень. И всю ночь я думал о Елене, а потом томился целый день. Все оказалось мне, что в белой пене исчезает милая земля. Расцветают влажные сирени за кормой большого корабля. И за огненными небесами обо мне задумалась она. Девушка с газельями глазами моего любимейшего сна. Сердце прыгало как детский мячик. Я как брату верил кораблю. Оттого, что мне нельзя иначе. Оттого, что я ее люблю. Много есть людей, что полюбив. Мудрые дома себе возводят. Возле их благословенных нив дети резвые за стадом бродят. А другим жестокая любовь, горькие ответы и вопросы с желчью смешано кричит их кровь. Слух их жалят злобным звоном осы. А иные любят как поют, как поют и дивно торжествуют. Всказочные скрываются приют, а иные любят как танцуют. Как ты любишь, девушка, ответь, по каким то скуешь ты и с томом. Неужели ты можешь не гореть тайным пламенем тебе знакомым? Если ты могла явиться мне молнией слепительной Господней, И отныне я горю в огне, вставшем до небес из преисподней. Мы в олеях светлых пролетали, мы летели около воды. Золотые листья опадали в синие и сонные пруды. И причуды, и мечты, и думы поверяло мне она свои. Все, что может девушка придумать, об еще неведомой любви. Говорила, да, любовь свободна, и в любви свободен человек. Только то лишь сердце благородно, что умеет полюбить навек. Я смотрел в глаза ее большие, и я видел милое лицо. В рамке, где деревья золотые с водами слились в одно кольцо. И я думал, нет, любовь не это, как пожар в лесу, любовь судьбе. Потому что даже без ответа я отныне обречен тебе. Вероятно, в жизни предыдущий я зарезал и отца и мать. Если в этой, Боже пресносущий, так позорно осужден страдать. Каждый день мой, как мертвец, спокойный, все дела чужие, не мои. Лишь томление, вовсе недостойный, вовсе платонической любви. Ах бежать бы, скрыться бы как вору, в Африку, как прежде, как тогда. Лечь под царственную сикамору и не подниматься никогда. Бархатом меня покроет вечер, а луна оденет в серебро. И быть может не припомнит ветер, что когда-то я служил в бюро. Мой альбом, где страсть сквозит безмеры, в каждой мной отточенной строфе, дивным покровительством венеры спасся он от авто до фе. И потом дославится наука, будет в библиотике стоять вашего расчетливого внука в год 2025. Но американец длинноносой променяет фриско на томбов, сердцем вспомнив русские березы, звон малиновый колоколов. Гостям явит он себя достойным, и, узнав, что был такой поэт, мой и ваш альбом с письмом пристойным он отправит в университет. Мой биограф будет очень счастлив, будет удивляться два часа, как осёл, перед которым в ясли свежего насыпали овса. Вот и монография готова, фалиант почтенной толщины, о любви несчастной Гумелёва в год четвёртой мировой войны. И когда тогдашние легеи с взорами, где ангелы живут, со щеками лепестка свежее прочитают сей почтенный труд, каждая подумает уныло лёгкого призрения нетоя. Я б американца не любила, а любила бы поэта я. Цветов и песен, благодатный хмель, нам запрещён, как ветхие мечтания. Леждевственные наименования поэтом разрешаются от сель. Но роза, принесённая в отель, забытое нарочно, в миг прощания на томике серьёзного издания. Шамполеоновский Жафе Глдель. Её ведь смею я почтить санетом. Мне книга скажет, что любовь одна в тринадцатом столетии, как в этом печальней смерти и пьяней вина. И жёл-то розовый цветок целуя, быть может преступление не совершуя. Застанал я от сна дурного и проснулся, смерть наскорбя. Снилась мне, ты любишь другого, и что он обидел тебя. Я бежал от моей постели, как убийца от плахи своей, и смотрел, как тускло блестели фонари, глазами зверей. Ах, наверное, таким бездомным не блуждал ни один человек, в эту ночь по улицам тёмным, как по руслам высохших рек. Вот стою перед дверью твоей, не дано мне и ново пути, хоть и знаю, что не посмею никогда в эту дверь войти. Он обидел тебя, я знаю, пусть всё это было лишь сном, но я всё-таки умираю под твоим закрытым окном. Лишь чёрный бархат, на котором забыт сияющий алмаз, сумею я сравнить со взором её почти поющих глаз. Её фарфоровое тело томит неясной белезной, как лепесток сиреней белой, под умирающей луной. Пусть руки нежно восковые, но кровь в них так же горяча, как перед образом мари, неугасимая свеча, и вся она лягка, как птица, осенний, ясную порой, уже готовая проститься с печальной северной страной. Пролетела золотая ночь, и намик замедлила в пути. Мне, как другу, захотев помочь, ваше письма думала найти. Те, что вы не написали мне, а потом присела на кровать, и сказала, знаешь, в тишине хорошо бывает помечтать. Та другая, вероятно, зла, ей с тобой встречаться даже лень. Полюби меня, ведь я светла, так светла, что не светлей и день. Много расцветает черных роз в потайных колодцах у меня, словно крылья пламенных стрекоз пляшут из красинего огня. Тот же пламень и в глазах твоих, в миг, когда ты думаешь о ней, для тебя сдержу я вороных неподатливых моих коней. Ночь молю, не мучь меня, мой рок слишком и без этого тяжел. Неужели, если бы я мог, от нее давно б я не ушел? Смертной скорбью я теперь скорблю. Но какой я дам тебе ответ, прежде чем ей не скажу «люблю», и она мне не ответит? Нет, об озерах, о павлинах белых, о закат на лунных вечерах, вы мне говорили о несмелых и пророческих своих мечтах. Словно нежная шахерезада завела магический рассказ, и казалось, ничего не надо, кроме этих озаренных глаз. А потом, в сметении туманных мне, кто был на миг ваш господин, дали два цветка благоуханных, из которых я унес один. Однообразные мелькают все с той же болью дни мои, как будто розы опадают и умирают соловьи, но и она печально тоже мне приказавшая любовь, и под ее атласной кожей бежит отравленная кровь. И если я живу на свете, то лишь из-за одной мечты. Мы оба, как слепые дети, пойдем на горные хребты, туда, где бродят только козы, в мир самых белых облаков, искать увянувшие розы и слушать мертвых соловьев. Неожиданный и смелый, женский голос в телефоне, сколько сладостных гармоний в этом голосе без тела. Счастье, шаг твой благосклонный не всегда проходит мимо, звонче лютни серафима, ты и в трубке телефонный. Часть 2 Отвечай мне, картонажный мастер, что ты думал, делая альбом, для стихов, о самой нежной страсти толщиной в настоящий том. Картонажный мастер глупый, глупый, видишь, кончилась моя страда, губы милой были слишком скупы, сердце не дрожало никогда, страсть пропела песней лебединой, никогда ей не запеть опять, так же, как и женщине с мужчиной, никогда друг друга не понять, но поет мне голос настоящий, голос жизни близкой для меня, звонкий, словно водопад гремящий, словно гул растущего огня. В этом мире есть большие звезды, в этом мире есть моря и горы, здесь любила биатрича Данта, здесь ахейцы разорили трою. Если ты теперь же не забудешь девушку с огромными глазами, девушку с искусными речами, девушку которой ты не нужен, то и жить ты, значит, недостоин, дремала душа твоя, как слепая, так пыльные спят зеркала, но солнечным облаком рая ты в темное сердце вошла, не знал я, что в сердце так много со звездей слепящих таких, чтобы вымолить счастья у Бога для глаз говорящих твоих, не знал я, что в сердце так много со звучей звенящих таких, чтобы вымолить счастье у Бога для губ полудетских твоих. И рад я, что сердце богато, ведь тело твоё из огня, душа твоя дивно крылата, певучая ты для меня. В час моего ночного бреда ты возникаешь пред глазами, как самотрасская победа с простёртыми вперёд руками, спугнув безмолвие ночное, рождает головокружение твоё крылатое, слепое, неудержимое стремление. И я не знаю, ты живали, или только взор твой жив, сверкая, ища в ней следимой далее огней невиданного, рая. Да, я знаю, я вам не пара. Я пришёл из другой страны, и мне нравится не гитара, а дикарский напев зурны, не по залам и по салонам, тёмным платьям и пиджакам. Я читаю стихи драконом, водопадом и облакам. Я люблю, как араб в пустыне препадает к воде и пьёт. Он рыцарем в пелерине, что на звёзды смотрит и ждёт. И умру я не на постели принотариусе и враче, а в какой-нибудь страшной щели, утонувшей в густом плюще, чтоб войти не во всем открытый протестантский прибранный рай, а туда, где разбойник, мытарь и блудница крикнут. Вставай! Я вырван был из жизни тесной, из жизни скудной и простой, твоей мучительной, чудесной, неотвратимой красотой. И умер я и видел пламя, невиданные никогда. Предослеплёнными глазами светилась синяя звезда, преображая дух и тело напев вставал и падал вновь, то говорила извинела твоя поющей людьней кровь и запах огненный и слаще всего, что в жизни я найду и даже лилии стоящей в высоком ангельском саду. И вдруг из глуби осиянной возник обратно мир земной ты птицей раненой нежданно затрепитала предо мной, ты повторяла, я страдаю. Но что же делать мне, когда я наконец так сладко знаю, что ты лишь синяя звезда? Храм твой, Господи, в небесах, но земля тоже твой приют, расцветают липы в лесах и на липах птицы поют. Переброшен к нам светлый мост и тебе о нас говорят вереницы ангелов звёзд, что по-разному все горят. Если, Господи, это так, если праведно я пою, дай мне, Господи, дай мне знак, что я волю понял твое. Перед той, что сейчас грустна, покажись как незримый свет и на всё, что спросит она, ослепительный, дай ответ, ведь отродни пение птиц, благодатней ангельских труб, нам дрожанье милых ресниц и улыбка любимых губ. В этот мой благословенный вечер собрались ко мне мои друзья, все, которых я очеловечил, выведя их из небытия. Гондла разговаривал с гофизом, о любви гофиза и своей, и над ним склонялись по карнизам головы волков и лебедей. Муза дальних странствий обнимала зою, как сестру свою тепей, и лезал и многие небывалый золотой и шестикрылый зверь. Мик слуи под селик капитаном, чтоб послушать о морских делах, и перед любезным донжуаном фанни сладкий чувствовал страх, и по стенам начинались танцы, двигались фигуры на холстах, обезумели комбеджианцы на конях и боевых слонах, заливались вышитые птицы, а дракон плясал уже без сил, даже Будда начал шевелиться и понюхать розу попросил, и светились звезды золотые, приглашенные на торжество, словно апельсины восковые, те, что подают на Рождество. Тише крики, смолкните на певы, я вскричал, и будем все грустны, потому что с нами нету девы, для которой все мы рождены. И пошли мы, пара вслед за парой, словно фантастический эстамп, через переулки и бульвары к тупику близ улицы Декамп. Неужели мы вам не приснились, милая, с таким печальным ртом, мы, которые всю ночь толпились перед занавешенным окном, луна восходит на ночное небо, и светлое покоится влюбленно, на озере вечерний ветер бродит целуя осчастливленную воду, О, как божественно соединение из вечно созданного друг для друга, но люди, созданные друг для друга, соединяются у вы так редко. Еще не раз вы вспомните меня, и весь мой мир, волнующий и странный, нелепый мир из песен и огня, но между других единый, необманный, он мог стать вашим тоже и не стал, его вам было мало или много, должна быть плохая стихи писал, и вас неправедно просил, у Бога, но каждый раз вы склонитесь без сил, и скажете, я вспоминать не смею, ведь мир иной меня обворожил простой и грубой прелестью своей, так долго сердце боролось, слепались усталые веки, я думал, пропал мой голос, мой звонкий голос на веки, но вы мне его возвратили, он вновь мое достояние, вновь в памяти белых лилей и синих миров сверкание, мне ведомы все дороги на этой земле привольны, но ваши милые ноги в крови, и вам бегать больно, какой-то маятник злобный владеет нашей судьбой, он ходит мечу подобной, межрадостью и тоскою, тот миг, что я песни в своей доволен для вас мученье, вам весело, я жалею одни моего рождения, я говорил, ты хочешь, хочешь, могу я быть тобой любим, ты счастье странное пророчишь гортанным голосом твоим, и я плачу за счастье много, мой дом из звезд и песен дом, и будет сладкая тревога расти при имени твоем, и скажут, что он, только скрипка, покорно плачущая, он, ее единая улыбка, рождает этот дивный звон, и скажут, то луна и море двояко отраженный свет, и после, о, какое горе, что женщины такой же нет, но не ответив мне ни слова, она задумчива пошла, она не сделала мне злого, и жизнь по-прежнему светла, ко мне не сходят серафимы, пою я полночи и дню, но вместо женщины любимой цветок засушенный храню эсбекия. Как странно, ровно 10 лет прошло, с тех пор, как я увидел эсбекия, большой каирский сад луною полный, торжественно в тот вечер озаренный, я женщиную был тогда измучен, и ни широкий свежий ветер моря, ни грохот экзотических базаров ни что меня утешить не могло, а смерти я тогда молился Богу и сам ее приблизить был готов. Но этот сад, он был во всем подобен священным рощам молодого мира, там пальмы тонкие взносили ветви, как девушки, к которым Бог не сходит. На холмах, словно вещей друиды, толпились величавые плотаны, и водопад белел во мраке, точно встающие на дыбы единорог. Большие бабочки перелетали среди цветов, вознесшихся высоко, или между звезд, так низко были звезды, похожие на спелый барбарис. И помню, я воскликнул, выше горя и глубже смерти жизни, прими, Господь, обед мой вольный, чтобы не случилось. Какие бы печали, унижения не выпали надолю мне, не раньше задумаюсь о легкой смерти я, чем вновь войду такой желунной ночью под пальмы и плотаны СБК. Так странно. Только десять лет прошло, и не могу не думать я о пальмах, и о плотанах, и о водопаде, во тьме белевшим, как единорог. И вдруг оглядываюсь я, заслышав гуденье ветра, в шуме дальней речи и в ужасающем молчанье ночи таинственное слово СБТ. Да, только десять лет, но хмурый путник я снова должен ехать, должен видеть моря и тучи, и чужие лица, все, что меня уже не обольщает, войти в тот сад и повторить обед, или сказать, что я его исполнил? И что теперь? Свободен. Конец второй секции. Николай Гумилев к Синией звезде. Это запись проекта LibriVox является общественным достоянием. Часть третья. Ты не могла или не хотела мою почувствовать истому. Твою дурманищие тело и сердце бережешь другом. Зато, когда перед бедою я обессилю, стисну в зубы, ты не придешь смочить водою мои запекшиеся губы. В часы последнего усилия, когда и ангелы заблещут, твои сияющие крылья передо мной не затрепещут, и в встречу радостной победе мое ликующее знамя ты не поднимешь в реве меди своими нежными руками, и ты меня забудешь скоро и я не стану думать вольной, а милой девочке, с которой мне было нестерпимо больно. Нежно небывалая отрада прикоснулась к моему плечу. И теперь мне ничего не надо, ни тебя, ни счастья, ни хочу. Лишь одно бы принял я не споря. Тихий, тихий, золотой покой, до двенадцать тысяч футов в море над моей пробитой головой. Что же думать, как бы сладко не жил тот покой и вечный гул томил, если б только никогда я не жил, никогда не пел и не любил с протянутыми руками, с душой, где звезды зажглись, идут святыми путями избранники духов ввысь. И после стольких столетий, которым название срам, народы станут, как дети, склоняться к их ногам. Тогда я вас кликну, где ты, ты, созданная из огня, ты помнишь мои обеты и веру твою в меня? Делюсь я с тобою властью полуга твоей красоты за то, что полное счастье, последнее счастье ты, ты пожалела, ты простила и даже руку подала мне, когда в душе где смерть бродила и камня не была на камне. Так победитель-благородный доставляет без сомнения к тому, что был сейчас свободный и жизнь и даже часть имения. Всё, что без сонными ночами и с тьмы души я вызвал к свету, всё, что даровано богами мне воину и мне по эту. Всё, пред тобой, склоняясь властью, всё дам и ничего не скрою за ослепительное счастье, хоть иногда побыть с тобою. Лишь песен не проси ты, милых, таких, как я слагал когда-то. Ты знаешь, я и петь не в силах с крепучим голосом кострата. Не накажи меня за эти слова не ввергни снова в бездну. Когда-нибудь при лунном свете раб истомлённый я исчезну. Я побегу в пустынном поле через канавы и заборы, забыв себя и ужас боли и все условия, договоры. И не узнаешь никогда ты, чтоб в сердце не вошла тревога, в какой болотине проклятой моя окончилась дорога. А тебе, а тебе, а тебе ничего, ничего обо мне. В человеческой тёмной судьбе ты крылатый призыв к вышине. Благородное сердце твое словно герб отошедших времён освещается им быть её всех земных, всех бескрылых племён. Если звёзды в внезапных горды отвернутся от нашей земли, у неё есть две лучших звезды. Это смелые очи твои. И когда золотой серафим протрубит, что исполнился срок, мы поднимем тогда перед ним как святыню твой белый платок, звук замрёт в задрожавшей трубе. Серафим пропадёт в вышине а тебе, а тебе, а тебе ничего, ничего обо мне. Не всегда чужда ты и горда и меня не хочешь, не всегда тихо, тихо, нежно, как во сне иногда приходишь ты ко мне над челом твоим густая прять мне нельзя её поцеловать и глаза большие зажжены светами магической луны. Нежный друг мой, беспощадный враг, так благословен твой лёгкий шаг точно по сердцу ступаешь ты, рассыпая звёзды и цветы и тому, кто мог с тобою быть на земле уж нечего любить, не изгладимый нет в моей судьбе твой детский рот и смелый взор девический. Вот почему мечтая о тебе я говорю и думаю ритмически я чувствую огромное море колеблемое лунным притяжением и сон мой звёзд, что движутся горя от века предназначенным движением О, если б ты всегда была со мной улыбчиво, благая, настоящая на звёзды я бы мог ступить ногой и солнце целовал в уста горящие временами не справись с тоскою и не в силах смотреть и дышать я глаза закрываю рукою а тебе начинаю мечтать не о девушке тонкой и томной как тебя увидали бы все а о девочке тихой и скромной наклонённой над книжкой Мюсе День, когда ты узнала впервые что есть Индия, чудо чудес что есть тигры и пальмы святые для меня этот день не исчез иногда ты смотрела на море и над морем сбиралась гроза и совсем настоящее горе наполняло слезами глаза почему по прибрежьим безмолвным не взносится дворцам золотым почему по светящимся волном не приходит к тебе серафим и я знаю, что в детской постели не спалось вечерами тебе сердце билось и взоры блестели а большой ты мечтала судьбе утонул с головой в одеяле ты хотела быть солнца светлей чтобы люди тебя называли счастьем, лучшей надеждой своей этот мир не слукавил с тобою ты внезапно прорезала тьму ты явилась слепящей звездою но не всем только мне одному и теперь ты не та ты забыла все чем прежде ты вздумала стать где надежда вся жизнь как могила счастье где я не в силах дышать и таинственный твой собеседник вот я душу мою отдаю за твой маленький смятый передник за разбитую куклу твою на путях зеленых и земных горько счастлив темной я судьбою а стихи ведь ты мне шепчешь их тайно наклоняясь надо мною ты была безумием моим или дивной мудростью моей так когда-то грозный серафим говорил тоскующему змею тьмы тысячелетий протекут и ты будешь биться в клетке тесной прежде чем настанет страшный суд сын придет и дух придет небесный это выше нас и лишь когда протекут назначенные сроки утренняя грешная звезда ты придешь к нам, брат печальноокий нежный брат мой, вновь крылатый брат бывший то властителем то нищем за стенами рая новый сад лучший сад с тобою мы отыщем там где плещет сладкая вода вновь соединим мы наши руки утренняя милая звезда мы не вспомним о былой разлуке отрывок из пьесы так вот, плотаны, пальмы, темный грот который я так любил когда-то да и теперь люблю но место дам рукам, вперед протянутым как ветви и розовым девическим стопам губам, рожденным для святых приветствий я нужен был, чтобы ведала она какое в ней благословение миру и подвигмой я совершил сполна и тяжкую слагаю с плеч порфиру я войной смертью ныне искуплю мое слепительное дерзновение с которым я посмел сказать люблю прекраснейшему из всего творения стихотворение настоящего сборника были написаны автором Вальпом во время его пребывания в Париже в 1918 году часть этих стихотворений в новых вариантах была напечатана в сборнике костер из дательства Гржебина, Берлин 1923 год настоящий сборник печатается с подлинника, хранящегося в Париже конец третьей части и конец книги к синей завезде читал Марк Чульский, Массачусц 2019 год