 Иван Гончаров, обыкновенная история, часть вторая глава третья. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. Настала и среда. В гостиной Юлии Павловны собралось человек двенадцать или пятнадцать гостей. Четыре молодые дамы, двойна странца с бородами. Заграничные знакомые хозяйки до офицер составляли один кружок. Отдельно от них, на бержерке, сидел старик по-видимому отставной военной, с двумя клочками седых волос под носом и со множеством ленточек в петлице. Он толковал с каким-то пожилым человеком, а предстоящих откупах. В другой комнате с тарушкой двое мужчин играли в карты. За фортепьяна сидела очень молоденькая девица, другая тут же разговаривала со студентом. Явились одуевы. Редко кто умел войти с такой непринужденностью и достоинством в гостиную, как Петр Иванович. За ним с какой-то нерешимостью следовал Александр. Какая разница между ними? Один целый головой выше, стройный, полный, человек крепкой и здоровой натуры, с самоуверенностью в глазах и в манерах. Но ни в одном взгляде, ни в движении, ни в слове нельзя было угадать мысли или характера Петра Ивановича, так все прикрыто было в нем светскостью и искусством владеть собой. Кажется, у него рассчитаны были и жесты, и взгляды. Бледное, бесстрастное лицо показывало, что в этом человеке немного разгуло страстям под деспотическим правлением ума, что сердце у него бьется или не бьется по приговору головы. В Александре, напротив, все показывало слабое и нежное сложение, и изменчивое выражение лица и какая-то лень или медленность и неровность движений и матовый взгляд, который сейчас высказывал какое ощущение тревожило сердце его или какая мысль шевелилась в голове. Он был среднего роста, но худ и бледен, не от природы как Петра Иванович, а от беспрерывных душевных волнений. Волосы не росли как у того, густым лесом по голове и по щекам, но спускались по вискам и по затылку длинными слабыми, но чрезвычайно мягкими шелковистыми прядями светлого цвета с прекрасным отливом. Дядя представил племянника, «А моего приятеля Суркова нет?» спросил Петра Иванович, оглядываясь с удивлением. «Он забыл вас?» «О нет, я очень благодарна ему», – отвечала хозяйка. «Он посещает меня, вы знаете, я, кроме знакомых моего поконнего мужа, почти никого не принимаю. Да где же он?» «Он сейчас будет, вообразите, он дал слово мне и кузине достать непременно ложу на завтрашних спектакль, когда говорят, нет никакой возможности, и теперь поехал. И достанет, я ручаюсь за него, он гений на это. Он всегда достаёт мне, когда ни знакомства, ни протекция не помогают. Где он берёт и за какие деньги, это его тайна. Приехал и Сурков, туалет его был свеж, но в каждой складке платья в каждой безделице резко проглядывала претензия быть львом при взойти всех модников из самую моду. Если, например, моду требовала распашных фраков, так его фрак распахивался до того, что походил на распростёртые птичьи крылья. Если носили откидные воротники, так он заказывал себе такой воротник, что в своём фраке он похож был на пойманного сзади мошенника, который рвётся вон из рук. Он сам давал наставления своему портному как шить. Когда он явился ктофаевой, шарф его на этот раз был прикол от крубашки булавкой такой неумеренной величины, что она походила на дубинку. «Ну что, достали?» раздалось со всех сторон. Сурков только что хотел отвечать, но, увидев аду его с племянником, вдруг остановился и поглядел на них с удивлением. «Причувствует», — сказал Пётр Иванович тихо племяннику. «А, да он с тростью, что это значит? — Это что, — спросил он Суркова, показывая на трость. Давича выходил из коляске и оступился и немного хромаю, — отвечал тот, покашливая. — Здор! — шепнул Пётр Иванович Александру. — Заметьно, балдашник, видишь золотую львиную голову. Третьего дня он хвастался мне, что заплатил за неё барбьеш сот рублей, и теперь показывает, — вот тебе, обращик, средств, какими он действует, сражайся и сбей его вон с этой позиции. Пётр Иванович указал в окно на дом, бывший напротив, — помни, что вазы твои и одушевись, — прибавил он. — На завтрашних спектакль имеете билет? — спросил Сурков Тафаеву, подходя к ней торжественно. — Нет, — позвольте вам вручить, — продолжал он и досказал весь ответ Загорецкого из горя от ума. Усы офицера слегка зашевелились от улыбки. Пётр Иванович искосы поглядел на племянника, а Юлия Павловна покраснела. Она стала приглашать Петра Ивановичу в ложу. — Очень вам благодарен, — отвечал он, — но я завтра дежурный в театре при Жене. — А вот позвольте представить вам замен молодого человека, — он показал на Александра. — Я хотела просить и его, — настолько трое, — я с кузиной, да, — он вам заменит и меня, — сказал Пётр Иванович, — а в случае нужды и этого по весу. Он указал на Суркова и начал что-то тихо говорить ей, а она при этом два раза у краткою взглянула на Александра и улыбнулась. — Благодарю, — отвечал Сурков, — только нефуда было бы предложить этот замен пораньше, когда не было билета, — я бы посмотрел тогда, как бы заменили меня. — Ах, я вам очень благодарна за вашу любезность. — С живостью, — он сказал охозяйка Суркову, — но не пригласил вас в лужу, потому что у вас есть кресло. — Вы верно предпочтёте быть прямо против сцены, особенно в балете? — Нет, нет, Лука, ведь и вы не думаете этого — променять место подлевас, ни за что, — но оно уж обещано, как. — Кому, месью Рене? — она показала на одного из бродатых иностранцев. — Уй, мадам Мафос это нео. — Живо забармотал тот. — Сурков, — разиня Рот, — поглядел на него, — потом натофаеву. — Я переменюсь с ним, — я предложу ему кресло, — сказал он, — попробуйте, — бородач и руками и ногами. — Покворно вас благодарю, — сказал Сурков Петру Ивановичу, косясь на Александра. — Этим я вам обязан. — Не стоит благодарности. Да не хочешь ли в мою ложу, настолько двое с женой, ты же давно с ней не видался, — поволочился бы. Сурков с досадой отвернулся от него. — Петр Иванович тихонько уехал. Юлия посадил Александра под для себя и говорила с ним целый час. Сурков вмешивался несколько раз в разговор, но как-то не кстати. Заговорил что-то об олете и получил в ответ да, когда надо было сказать нет и наоборот, ясно, что его не слушали. Потом вдруг перескочил кустрецом, уверяя, что он съел их утром с 180 штук и не получил даже взгляда. Он сказал еще несколько общих мест и, не видя никакого толку, схватил шляпу и вертелся около Юлии, давай ей заметить, что он недоволен и собирается уехать. Но она не заметила. — Я уезжаю, — сказал он наконец выразительно. — Прощайте, в этих словах слышалась худоскрытая досада. — Уже? — отвечала она покойно. — Завтра дадите взглянуть на себя в ложе хоть на одну минуту. — Какое коварство! Одну минуту, когда знаете, что за место под для вас я не взял бы место в раю. Если в театральном, верю, ему уж не хотелось уезжать. Досада его прошла, отброшенного Юлии ласкового слова на прощание. Но все видели, что он раскванивался, надо было по неволе уходить и он ушел, оглядываясь как собачонка, которая пошла было вслед за своим господином, но которую гонят назад. Юлии Павловне было 23-24 года. Петр Иванович угадал, она в самом деле была слабонервна, но это не мешало ей быть вместе очень хорошенькой, умной и грациозной женщиной. Только она была рабка, мечтательна, чувствительна, как большая часть нервных женщин. Черты лица нежные, тонкие, взгляд кроткий и всегда задумчивый, частью грустной, без причины или если хотите, по причине нервов. На мир и жизнь она глядела не совсем благосклонна, задумывалась над вопросом о своем существовании и находила, что она лишняя здесь. Но Боже, сохрани, если кто, даже случайно, проговаривался при ней о могиле, о смерти, она бледнева, от ее взгляда ускользала светлая страна жизни, в саду у вроще она выбирала для прогулки темную, густую олею и равнодушно глядела на смеющийся пейзаж. В театре смотрела всегда драму, комедию редко, водевиль никогда, зажимала уши, от доходивших до нее случайно, звуков веселой песни, никогда не улыбалась в шутки. В другое время черты ее лица вражали тамление, но не страдальческое, не болезненное, а тамление будто неги. Видно было, что она внутренне боролась с какой-нибудь обольстительную мечтою и из немогала. После такой борьбы долго она была молчалива, грустна, потом вдруг впадала в безочетное веселое расположение духа, не изменяя однако же своему характеру, что веселила ее, не веселила бы другого. Все нервы. А послушать этих дам так чего они не скажут. Слова, судьба, симпатия, безочетное влечение, неведомая грусть, смутные желания, так и толкают одно-другое, а кончится все-таки вздохом, словом нервы и флакончиком со спиртом. «Как вы угадали меня? — сказал Атафаева Александру при прощании. Из мужчин никто, даже муж, не могли понять хорошенько моего характера, а дело в том, что чуть ли Александр и сам не был таков, то-то был раздоль ей ему. До свидания! Она подала ему руку. Надеюсь, что теперь вы без дядюшки найдете ко мне дорогу, прибавила она. Настала зима. Александр обыкновенно обедал по пятницам у дяди. Но вот уж прошло четыре пятницы, он не являлся. Не заходил и в другие дни. Лизавет Александровна сердилась. Петр Иванович ворчал, что он заставлял понапрасну ждать себя лишние полчаса. А между тем Александр был не без дела. Он исполнял поручение дяди. Сурков уже давно перестал ездить к Тафаевой и везде объявил, что у них все кончено, что он разорвал с ней связь. Однажды вечером это было в четверг. Александр воротясь домой нашел у себя на столе две вазы и записку от дяди. Петр Иванович благодарил его за дружеское усердие и звал на другой день по обыкновению обедать. Александр задумался, как будто это приглашение расстроивало его планы. На другой день, однако же, он пошел к Петру Ивановичу за час до обеда. «Что с тобой? Совсем тебя не видать? Забыли нас?» Закидали его вопросами и дядя и тетка. «Ну, удружил», продолжал Петр Иванович, «сверхожидание оскромничал, не могу говорить, не умею, не умеет. Я хотел давно повидаться с тобой, до тебя нельзя поймать. Ну, очень благодарен, получил ваза в целости. Получил, но я их назад пришлю. Зачем? Не, не, они по всем правам твои. Нет», сказала Александр решительно. «Я не возьму этого подарка. Ну, как хочешь. Они нравятся жене, она возьмет. Я не знал Александр», сказал Лизавета Александровна с лукавой улыбкой, «что вы так искусно на эти дела? Мне ни слова. Эта дядюшка придумал», отвечал сконфуженно Александр. «Я тут ровно ничего, он и меня научил. Да, да, слушай его, он сам не умеет. А так обработал дельца. Очень, очень благодарен. А дуралей-то мой Сурков чуть с ума не сошел, насмешил меня. Недели две назад тому, вбегает ко мне, сам не свой. Я сейчас понял, зачем, только не показываю виду. Пишу, будто ничего не знаю. А, это ты, говорю, что скажешь хорошего. Он улыбнулся, хотел притвориться покойным, а у самого чуть не слезы на глазах. Ничего говорит хорошего, я приехал к вам с дурными вестями. Я поглядел на него, будто с удивлением. Что такое, спрашиваю, да вашим говорит племянники. А что, ты пугаешь меня, скажи скорей, спрашиваю я. Тут спокойствие его лопнуло, он начал кричать, беситься. Я откатился от него с креслами, нельзя говорить, так и брызнет. Сами говорит жаловались, что он мало занимается, а вы же его и приучаете к безделью. Я? Да вы, кто его познакомил с жюлей? Надо тебе сказать, что он со второго дня знакомства с женщиной уж начинает звать ее полуименем. Что ж за беда, говорю я, а та беда говорит, что он у ней теперь с утра до вечера сидит. Александр вдруг покраснел. Видишь, ведь как лжет от злости, думал я, продолжал Петр Иванович поглядывая на племянника, станет Александр сидеть там с утра до вечера. Об этом я его не просил, так ли? Петр Иванович остановил на племяннике свой холодный и покойный взор, который показался Александру просто огненным. Да, я иногда захожу, бормотал Александр. Иногда, это разница, продолжал дядя. Я так и просил, не каждый же день. Я знал, что он лжет. Что там делать каждый день, соскучишься? Нет, она очень умная женщина, прекрасно воспитана, любит музыку. Говорил Александра невнятно, с расстановкою, и почесал глаз, хотя он не чесался, погладил левый висок, потом достал платок и отёр губы. Лизавета Александровна пристально, украдкую, взглянула на него, отвернулась к окну и улыбнулась. А, ну, тем лучше, сказал Петр Иванович, если тебе не было скучно. А я всё боялся, не наделал ли я тебе неприятных хлопот. Вот я говорю с уркову, спасибо, милый, что ты принимаешь участие в моём племяннике, очень-очень благодарен тебе, только не преувеличиваешь ли ты дело, беда не так ещё велика. Как не беда, закричал он, он говорит, делом не занимается, молодой человек должен трудиться. И это не беда, говорю я, что тебе за нужда. Как говорит, что за нужда, он вздумал действовать против меня хитростями. Ага, вот где беда, стал я дразнить. Внушает, говорит Юлии, чёрт знает, что про меня, она совсем теперь переменилась ко мне, я проучу его молокососа, извини, повторяю его слова, где говорит ему со мной бороться. Он только клеветой взял, надеясь, что вы в разумите его. Пожурю, говорю я, непременно пожурю, только полно, правда ли это, чем он тебе надосадил. Ты ей там цветы, что ли, дарил? Петр Иванович опять остановился, как будто ожидая ответа. Александр молчал, Петр Иванович продолжал. Как говорит, неправда, зачем он ей каждый день букет цветов носит. Теперь говорит зима, чего это стоит, я знаю, говорит, что значит эти букеты. Вот что, подумал я сам про себя, свой-то человек. Нет, я вижу, родство, не пустая вещь, стал ли бы ты так хлопота для другого. Только точно ли каждый день, говорю я, постой, я спрошу его, ты пожалуй солжешь, и верно соврал, да? Не может быть, чтоб ты Александру хоть сквозь землю провалиться. А Петр Иванович беспощадно смотрел прямо ему в глаза и ждал ответа. Иногда я точно носил, сказал Александр, потупив глаза. Ну, опять-таки иногда, не каждый день, это в самом деле убыточно, ты, впрочем, скажи мне, что все это стоит, тебе я не хочу, чтоб ты тратился для меня, довольный того, что ты хлопочешь, ты дай мне счет, ну и долго тут сурков порол горячку, они всегда, говорит, прогуливаются вдвоем пешком или в экипаже там, где меньше народу. Александра при этих словах немного покоробила, он вытянул ноги из-под стула и вдруг опять поджалах. Я покачал сомнительно головой, продолжал дядя, станет он гулять каждый день, говорю, спросить и говорит у людей, я лучше у самого спрошу, сказал я, ведь не правда, я несколько раз точно гулял с ней, так не каждый день, об этом я не просил, я знал, что он врет. Ну что ж, я ему говорю, за важность, она вдова, близких мужчин нет у ней, Александр скромен, не то, что ты повеса, вот она и берет его, нельзя же ей одной, он, слушь, ничего не хочет, нет, говорит, меня не проведете, я знаю, всегда с ней в театре, я же, говорит, и ложу достану, иногда Бог знает, с какими хлопотами, а он в ней и заседает, я уж тут не выдержал и расхохотался, так тебе и Нара, думаю, болван. Ай да, Александр, вот племянник, только совестно мне, что ты так хлопочешь для меня. Александр был как в пытке, с алба капали крупные капли пота, он едва слышал, что говорил дядя и не смел взглянуть ни на него, ни на тетку. Лизавета Александровна жалилась над ним, она покачала мужу головой, упрекая, что он мучит племянника, но Петр Иванович не унялся. Сурков от ревности вздумал уверять меня, продолжал он, что ты уж будто и влюблен по ушифтофаеву. Нет, уж извини, говорю я ему, вот это неправда, после всего, что с ним случилось, он не влюбится, он слишком хорошо знает женщин и презирает их, неправда ли? Александр не поднимая глазки вну головой. Лизавета Александровна страдала за него. «Петр Иванович», сказала она, чтобы как-нибудь замять речь. «А, что? Давича приходил человек от лукьяновых с письмом. Знаю, хорошо, на чем я остановился? Опять, Петр Иванович, ты стал сбрасывать пепел в мои цветы, смотри, что это такое. Ничего, мило, говорят, пепел способствует растительности. Так я хотел сказать, да не пора ли Петр Иванович обедать. Хорошо, вели подавать. Вот ты, кстати, напомнила об обеде. Сурков говорит, что ты, Александр, там почти каждый день обедаешь, что говорит оттого, нынче у вас и по пятницам не бывает, что будто вы целые дни вдвоем проводите. Черт знает, что врал тут, надоел. Наконец, я его выгнал. Так и вышло, что соврал, нынче пятница, а вот ты на лицо. Александр переложил одну ногу на другую и склонил голову к левому плечу. Я весьма, весьма благодарен тебе. Это и дружеская, и родственная услуга, заключил Петр Иванович. Сурков убедился, что ему нечего взять и ретировался. Она говорит, воображает, что я стану вздыхать по ней, ошибается. А я еще хотел, говорит, отделать этаж из окон в окна, и Бог знает, какие намерения имел. Она говорит, может быть и не мечтал о таком счастье, какое ей готовилось. Я бы, говорит, не прочь и жениться, если бы она умела привязать меня к себе. Теперь все кончено. Вы, правда, говорит, советовали Петр Иванович. Я сохраню и деньги, и время. И теперь малый байрон стоит, ходит такой угрюмый, и денег не просит. И я с ним скажу, все кончено. Твоё дело сделано Александр и мастерски. Я теперь покоен надолго. Больше не хлопачи, можешь к ней теперь и не заглядывать. Я воображаю какая там скука. Извини меня, пожалуйста, я заслужу это как-нибудь. Когда понадобятся деньги, обратись. Лиза, вели нам подать хорошего, вина к обеду, мы выпьем за успех дела. Петр Иванович вышел из комнаты. Лиза Вета Александровна посмотрела у краткой раза два на Александра, и, видя, что он не говорит ни слова, тоже вышла что-то приказать людям. Александр сидел как будто в забытьи, и все смотрел себе на колени. Наконец поднял голову, осмотрелся — никого нет. Он перевел дух, посмотрел на часы — четыре. Он поспешно взял шляпу, махнул рукой в ту сторону, куда ушел дядя, и тихонько на цыпочках, оглядываясь во все стороны, добрался до передней, там взял шинель в руки, опрометью бросился бежать с лестницы и уехал к Тафаевой. Сурков не солгал. Александр любил Юлию. Он почти с ужасом, почувствовал первые припадки этой любви, как будто какой-нибудь заразы. Его мучили и страх, и стыд, страх подвергнуться опять всем прихотям и своего и чужого сердца, стыд перед другими, более всего перед дядей. Дорого он дал бы, чтобы скрыть от него. Давно ли, три месяца назад тому, он так гордо, решительно отрекся от любви, написал даже эпитафию в стихах этому беспокойному чувству, читанную дядей, наконец явно призирал женщин, и вдруг опять у ног женщины. Опять доказательства ребяческой опрометчивости. Боже, когда же он освободится от несокрушимого влияния дядей? Неужели жизнь его никогда не примет особенного неожиданного оборота, а будет вечно идти по предсказаниям Петра Ивановича? Эта мысль приводила его в отчаяние. Он рад бы бежать от новой любви, но как бежать? Какая разница между любовью к Наденьке и любовью к Юлией? Первая любовь, ничто иное, как несчастная ошибка сердца, которая требовала пищи, а сердце в теле та, так неразборчиво, принимает первое, что попадается. А Юлия? Эта уже некопризная девочка, не понимающая ни его, ни самой себя, ни любви. Эта женщина в полном развитии, слабая телом, но с энергии духа для любви, она вся любовь. Других условий для счастья и жизни она не признает. Любить будто безделится. Это также дар. А Юлия? Гений в этом? Вот о какой любви мечтал он, осознательный, разумный, но вместе сильный, не знающий к ничего, вне своей сферы. Я не задыхаюсь от радости, как животное, говорил он сам себе, дух не замирает, но во мне совершается процесс важнее, выше, я сознаю свое счастье, размышляю о нем, и оно полнее, хотя может быть тише, как благородно, притворно, совсем безжиманство отдалось Юлия своему чувству. Она как будто ждала человека, понимающего глубоко любовь, и человек явился. Он, как законный властелин, вступил гордо во владение наследственного богатства и признан спокойностью. Какая отрада, какое блаженство, думал Александр, едучи к ней от дяди, знать, что есть в мире существо, которое, где бы ни было, что бы ни делало, помнит о нас, сближает все мысли, занятия, поступки, все к одной точке и одному понятию о любимом существе. Это как будто наш двойник, что он не слышит, что не видит, мимо чего не пройдет, или что не пройдет мимо него, все поверяется впечатлением другого, своего двойника. Это впечатление известно обоим, оба изучили друг друга, и потом, поверенное таким образом впечатление принимается и утверждается в душе неизгладимыми чертами. Двойник отказывается от собственных ощущений, если они не могут быть разделены или приняты другим. Он любит то, что любит другой, и ненавидит, что тот ненавидит. Они живут нераздельно в одной мысли, в одном чувстве. У них одно духовное око, один слух, один ум, одна душа. «Барин, какое место налетейный?» — спросил извозчик. Юлия любила Александра еще сильнее, нежели он ее. Она даже не сознавала всей силы своей любви и не размышляла о ней. Она любила в первый раз. Это бы еще ничего, нельзя же полюбить прямо во второй раз, но беда была в том, что сердце у нее было развито, до нельзя. Обработано романами и приготовлено не то, что для первой, но для той романтической любви, которая существует в некоторых романах, а не в природе, и которая от того всегда бывает несчастлива, что невозможно на деле. Между тем, ум Юлии не находил в чтении одних романов здоровой пищи и отставал от сердца. Она не могла никак представить себе тихой, простой любви безбурных проявлений, без неумеренной нежности. Она бы тотчас разлюбила человека, если бы он не палки ее ногам при удобном случае, если бы не клялся ей всеми силами души, если бы осмелился не сжечь и испепелить ее в своих объятиях, или дерзнул бы, кроме любви, заняться другим делом, а не пил бы только чашу жизни, капли в ее слезах и поцелуях. Отсюда родилась мечтательность, которая создала ей особый мир. Чуть что-нибудь в простом мире совершалось не по законам особого, сердце ее возмущалось, а она страдала. Слабый и без того организм женщины подвергался потрясению иногда весьма сильному. Частое волнение раздражали нервы и наконец довели их до совершенного расстройства. Вот отчего эта задумчивость и грузь без причины, этот сумрачный взгляд на жизнь у многих женщин. Вот отчего, стройный, мудро созданный и совершающийся по непреложным законам порядок людского существования окажется им тяжкою цепью. Вот одним словом отчего пугает их действительность, заставляя строить мир подобной миру фатомарганы. Кто же постарался обработать преждевременно и так неправильно сердце Юлии и оставить в покое ум? Кто? А тот классический триум верат педагогов, которые по призыву родителей являются воспринять на свое попечение юный ум, открыть ему всех вещей, действия и причины, расторгнуть завесу прошедшего и показать, что под нами, на однаме, что в самих нас, трудная обязанность. Зато и призваны были тренацией на этот важный подвиг. Родители сами отступились от воспитания, полагая, что все их заботы кончатся тем, чтобы положать на рекомендацию добрых приятелей, нанять француза пуле для обучения французской литературы и другим наукам, далее немца Шмита, потому что это принято учиться, но отнюдь не выучиваться по-немецки, наконец русского учителя Ивана Ивановича. Да они все такие нечесанные, говорит мать, а дед и та всегда дурно, хуже локея на вид, иногда еще от них веном пахнет. Как же без русского учителя нельзя, решил отец, не беспокойся я сам выберу почище. Вот француз принялся за дело, около него ухаживали и отец и мать, его приглашали в дом как гости, обходились с ним очень почтительно, это был дорогой француз. Ему было легко учить Юлию, она благодаря гувернанке болтала по-французски, читала и писала почти без ошибок. Месье Пуллее оставалось только занять ее сочинениями, он задавал ей разные темы, то описать восходящее солнце, то определить любовь и дружбу, то написать поздравительное письмо родителям или излить грусть при разлуке с подругой. А Юлии из своего окна видно было только, как солнце заходит за дом купца Гирина, с подругами она никогда не разлучалась, а дружба и любовь, но тут впервые мелькнула у ней идея об этих чувствах, надо же когда-нибудь узнать о них. Истощив весь запас этих тем, Пуллея решился наконец приступить к той заветной тоненькой тетрадке на заглавном листе, которой крупными буквы написано «Кордо литерату фонсез». Кто из нас не помнит этой тетради? Из два месяца Юлия знала наизусть французскую литературу, то есть тоненькую тетрадку, а через три забыла ее, но гибельные следы остались. Она знала, что был вольтер и иногда навязывала ему мучеников, а Шатабриану приписывала дикшенер философик. Мантаня называла «Месью де Мантейн» и упоминала о нем иногда «Рядом с Гюгол». Промольера говорила, что он пишет для театра, из Российна выучила знаменитую тетраду «Апену с Русиоу де Порте де Трезене». В мифологии ей очень нравилась комедия, разыгранная между вулканом, Марсом и Венерой. Она была заступилась за вулкана, но узнав, что он был хромой и неуклюжий и при том кузнец, сейчас перешла на сторону Марса. Она полюбила и басню, а Семеля и Юпитери и об изгнание Аполлона и его проказах на Земле, принимая все это так, как оно написано и не подозревая никакого другого значения в этих сказках. Подозревал ли сам Француз, Бог знает. На вопросы ее об этой религии древних он на морщи флоп с важностью отвечал ей. «Дебетись? Месет бед де вулкан, де ве овоа рундруль деминь». «Экуте» прибавил он потом, прищулив немного глаза и потрепав ее по руке «Ке ферьеву оля пласть девени?» Она ничего не отвечала, но в первый раз в жизни покраснела по неизвестной ей причине. Француз усовершенствовал наконец воспитание Юлии тем, что познакомил ее уже не теоретически, а практически с новой школой французской литературы. Он давал ей, наделавшие в свое время большого шуму, «Ле ману скри ве, ле сет пе ше капите, ле ан мор» и целую фалангу, книг, наводнявших тогда Францию и Европу. Бедная девушка с жадностью бросилась в этот безбрежный океан. Какими героями казались ей Жаненой, Бальзакий, Друино и целая Вереница великих мужей? Что перед их дивными изображениями жалкая сказка в вулкане. Венера перед этими новыми героями просто невинность, и она жадно читала новую школу, вероятно, читает и теперь. Между тем, как Француз зашел так далеко, солидный немец не успел пройти и грамматики, он очень важно составлял таблички склонений, сприжений, придумывал разные затейливые способы как запомнить окончание по дежей, толковал, что иногда частица Цу ставится на концу и тому подобное. А когда от него потребовали литературы, Бедняк перепугался. Ему показали тетрадь Француза, он покачал голову и сказал, что по-немецки этому нельзя учить, а что есть Христоматия Аллера, в которой все писатели своими сочинениями состоят на лицо. Но он этим не отделался, к нему пристали, чтобы он познакомил Юлию как с месью и пуле с разными сочинителями. Немец наконец обещал и пришел домой в сильном раздумье. Он отварил или правильнее вскрыл шкаф, вынул одну дверцу совсем и приставил ее к стенке, потому что шкаф с давних пор не имел ни петель, ни замка. Достал оттуда старые сапоги, полголовую сахару, бутылку с нюхательным табаком, графин с водкой и курку черного хлеба, потом изломанную кофейную мельницу, далее бритвеницу с куском мыла и с щеточкой в помадной банке, старые подтяжки, оселок для пирочинного ножа и еще несколько подобной дряни. Наконец за этим показалась книга, другая, третья, четвертая, так пять с счетом все тут. Он похлопал их одну об другую, пыль поднялась облаком как дым и торжественно осенила голову педагога. Первая книга была Идилии Геснера, Гуд, сказал Немец и с наслаждением прочел Идилию о разбитом кувшине. Развернул вторую книгу, Годский календарь 1804 года, он перелестовал ее там династия европейских государей картинки разных замков, водопадов, Зэр Гуд, сказал Немец, третья, Библия, он отложил ее в сторону, пробаромотав набожна 9, четвертая, юнговы ночи, он покачал головой и пробаромотал 9, последняя Вейсе, и Немец торжественно улыбнулся, дохабе ихс, сказал он, когда ему сказали, что есть еще Шиллер, Геоте и другие, он покачал головой ил прямо затвердил 9. Юля зевнула, только что Немец перевел ей первую страницу из Вейсе, и потом вовсе не слушала. Так, от немца, у ней в памяти и осталось только, что частица Цу ставится иногда на концу, а русский, этот еще добросовестнее немца, делал свое дело, он почти со слезами уверял Юлию, что существительное имя или глагол есть такая часть речи, а предлог вот такая-то, и наконец достиг, что она поверила ему и выучила наизусть определения всех частей речи, она могла даже разум исчислить все предлоги, союзы на речи, и когда учитель важного прошал, а какие суть между метея страха или удовольствия, она вдруг, не переводя духу, проговаривала, ах, ох, эх, увы, о, а, ну, эге, и наставник был в восторге. Она узнала несколько истин и из синтаксиса, но не могла никогда приложить их к делу, и осталась при грамматических ошибках на всю жизнь. Из истории она узнала, что был Александр Македонский, что он много воевал, был прихрабрый, и, конечно, прихорошенький, а что еще он значил и что значил его век, об этом не ей, не учителю и в голову не приходило, да и Кайданов не распространяется очень об этом. Когда от учителя потребовали литературы, он притащил кучу старых, поддержанных книг, тут были и Контимир, и Сумороков, потом Ломоносов, Державин, Озеров, все удивились, осторожно развернули одну книгу, понюхали, потом бросили и потребовали чего-нибудь по-новее. Учитель принес Карамзина, но после новой французской школы читать Карамзина. Юлия прочла бедную лизу, несколько страниц с путешествий и отдала назад. Антрактов, убедные ученицы между этими занятиями, оставалась пропасть и никакой благородной, здоровой пищи для мысли. Ум начинал засыпать, а сердце бить тревогу, вот тут-то подвернулся услужливый кузен и, кстати, привез ей несколько глав Анегина, Кавказского пленника и прочих. И Дева познала сладость русского стиха. Анегин был выучен наизусть и не покидал из головья Юлии. И кузен, как прочие наставники, не умел рассталковать ей значения и достоинства этого произведения. Она взяла себя за образец Татьяну и мысленно повторяла своему идеалу пламенные строки Татьяне на письма Канегину, и сердце ее ныло билось. Вображение искала то Анегина, то какого-нибудь героя мастеров новой школы, бледного, грустного, ровного. Итальянец и другой француз довершили ее воспитания, дав ее голосу и движением стройные размеры, то есть выучили танцевать, петь, играть или, лучше, поиграть до замужества на фортепиано, но музыки не выучили. И вот она, 18 лет, но уже с постоянно задумчивым взором, с интересной бледностью, с воздушной талией, с маленькой ножкой, явилась в салонах на показ свету. Ее заметил Тафаев, человек со всеми атрибутами жениха, то есть с почтенным чином, с хорошим состоянием, с крестом на шее, словом с карьерой и фортуной. Нельзя сказать про него, чтобы он был только простой и добрый человек, о нет. Он в обиду себя не давал и судил весьма здраво о нынешнем состоянии России, о том, чего ей не достает в хозяйственном и промышленном состоянии и в своей сфере считался деловым человеком. Бледная, задумчивая девушка по какому-то странному противоречию с его плотной натурой, сделала на него сильное впечатление. Он на вечерах уходил из-за карт и погружался в непривычную думу, глядя на этот полувоздушный призрак, летавший перед ним. Когда на него падал ее томный взор, разумеется случайно, он, бойкий гладиатор в салонных разговорах, смущался перед робкой девочкой, хотел ей иногда сказать что-нибудь, но не мог. Это надоело ему, и он решился действовать положительнее через разных теток. Справки априданам оказались удовлетворительны. «Что же, нас пара», рассуждал он сам с собой, «мне только 45 лет, ей 18, с нашим состоянием, и не двое прожили бы хорошо», «наружность, она еще заурят хорошенькая, а я, что называется, мужчина видной», образована она говорят «что же, и я когда-то учился, помню, учили и полатыни, и римскую историю, еще и теперь помню там консул этот, как его, ну черт с ним, помню и о реформации читали, и эти стихи, бутюиль, как дальше», «пуэр, фуэр и пуэро», «нет, не то, черт знает, все перезабыл, да ведь ей Богу затем и учат, чтобы забыть». «Ну вот хоть зарешь меня, а я говорю, что вон и этот и тот, все эти чиновные и умные люди ни один не скажет, какой это консул там или в котором году были олимпийские игры, стало быть учат так, потому что порядок такой, чтоб по глазам только было видно, что учился, да и как не забыть, ведь в свете об этом уж потом ничего никогда не говорят, а заговори, как то, так я думаю просто выведут, нет, нас пара». И вот, когда Юлия вышла из детства, ее на первом шагу встретила самая печальная действительность, обыкновенный муж. Как он далек был от тех героев, которых создала ей воображение и поэты. Пять лет провела она в этом скучном сне, как она называла замужество без любви, и вдруг явилась свобода и любовь. Она улыбнулась, простерла к ним горячие объятия и придалась своей страсти, как человек придается быстрому бегу на коне. Он несется с могучим животным, забывая пространство, дух замирает, предметы бегут назад, в лицо веет свежесть, грудь едва выносит ощущение неги. Или как человек, предающийся, беспечно в челноке течению волн, солнце греет его, зеленые берега мелькают в глазах, игривая волна ласкает корму и так сладко шепчет, забегает вперед и манит все дальше, дальше, показывая путь бесконечной струйой и он влечется. Некогда смотреть и думать тогда, чем кончится путь, мчит ли конь в пропасть, влечет ли волна на скалу, мысли уносит ветер, глаза закрываются, обаяние непреодолима, так и она не преодолевала его, а все влеклась, влеклась. Для нее наконец настали поэтические мгновения жизни. Она полюбила эту то сладостную, то мучительную тревожность души, искала сама волнение, выдумывала себе и муку и счастья. Она пристрастилась к своей любви, как пристращаются к опиуму и жадно пила сердечную отраву. Юлия была уж взволнована ожиданием, она стояла в окна и нетерпение ее возрастала с каждой минутой. Она ощипывала китайскую розу и с досадой бросала листья на пол, а сердце так и замирала. Это был момент муки. Она мысленно играла в вопрос и ответ, придет или не придет. Вся сила ее соображения была устремлена на то, чтобы решить эту мудреную задачу. Если соображения говорили утвердительно, она улыбалась, если нет бледнела. Когда Александр подъехал, она бледная, опустилась в кресло от изнеможения, так сильно работали в ней нервы. Когда он вошел, невозможно описать этого взгляда, которым она встретила его этой радости, которая мгновенно разлилась по всем ее чертам, как будто они год не видались, а они виделись накануне. Она молча указала на стены часы, но едва он заикнулся, чтобы правдаться, она, не выслушав, поверила, простила, забыла, всю боль не терпения, подала ему руку, и оба сели на диван и долго говорили, долго молчали, долго смотрели друг на друга. Не напомни человек, они непременно забыли бы обедать. Сколько наслаждений. Никогда Александру и не мечталась о такой полноте искренних сердечных излияний. Летом прогулки вдвоем за городом, если толпу привлекали куда-нибудь музыка, фейерверк, вдали между деревьями мелькали они, гуляя по другу. Зимой Александр приезжал к обеду, и после они сидели рядом у Камина до ночи. Иногда велелись закладывать санки, и, промчавшись по темным улицам, спешили продолжать, нескончаемую беседу за самоваром. Каждое явление кругом, каждое мимолетное движение мыслей и чувства все замечалось и делилось вдвоем. Александр боялся встречи с дядей, как огня. Он иногда приходил клизавете Александровне, но она никогда не успевала расширить в нем откровенности. Он всегда был в беспокойстве, чтобы не застал дядей, не разыграл с ним опять какой-нибудь сцены и оттого всегда сокращал свои визиты. Был ли он счастлив? Про других можно сказать в таком случае и да и нет, а про него нет, у него любовь начиналась с страданием. Минутами, когда он успевал забыть прошлое, он верил в возможность счастья в Юлию и в ее любовь. В другое время, он вдруг смущался в пылу самых искренних излияний, с боязнью слушал ее страстный восторженный бред. Ему казалось, что вот того и гляди, она изменит или какой-нибудь другой неожиданный удар судьбы мигом разрушит великолепный мир блаженства. Вкушая минуту радости, он знал, что ее надо выкупить с страданием и хандра опять находила на него. Однако ж прошла зима, настала лето, а любовь не кончалась. Юлия привязывалась к нему все сильнее. Ни измены, ни удара судьбы не было, случилось совсем другое. Взор его просветлел. Он свой ксс мыслью о возможности постоянной привязанности, только эта любовь уж не так пылка, думал он однажды глядя на Юлию. Но зато прочна, может быть, вечно. Да, нет сомнения. Ах, наконец я понимаю тебя судьба, ты хочешь вознаградить меня за прошлое мучение и ввести после долгого странствования в мирную пристань. Так вот где приют счастья. Юлия, воскликнул он в слух. Она вздрогнула. Что вы? Спросила она. Нет, так, нет, скажите, у вас была какая-то мысль? Александра упрямился, она настаивала. Я думал, что для полноты вашего счастья не достает. Чего? С беспокойством спросила она. Так, ничего, мне пришла странная идея. Юлия смутилась. Ах, не мучьте меня, говорите скорей, сказала она. Я же задумался и говорил в полголоса, как будто с собой. Приобрести право, не покидать ее ни на минуту, не уходить домой, быть всюду и всегда с ней, быть в глазах света законным ее обладателем. Она назовет меня громко, не краснее и не бледнее, своим. И так всю жизнь, и гордиться этим вечно. Говоря этим высоким слогом, слово за слово, он добрался до слова, супружество. Юлия вздрогнула, потом заплакала. Она подала ему руку с чувством невразимой нежности и признательности, и они оба оживились, оба вдруг заговорили. Положено было Александру поговорить с теткой и просить ее с действием в этом мудреном деле. В радости они не знали, что делать. Вечер был прекрасный, они отправились куда-то загород, вглушь и нарочно, отыскав с большим трудом где-то холм, просидели целый вечер на нем, смотрели на заходящее солнце, мечтали о будущем образе жизни, предполагали ограничиться тесным кругом знакомых, не принимать и не делать пустых визитов. Потом вратились домой и начали толковать о будущем порядке в доме, о распределении комнат и прочее. Пришли к тому, как убрать комнату. Александр предложил обратить ее уборную в свой кабинет так, чтобы это было под ли спальни. «Какую же мебель хотите вы в кабинет?» спросила она. «Я бы желал орехового дерева с синий бархатной покрышкой. Это очень мило и не марка. Для мужского кабинета надо бы выбирать непременно темные цвета, светло и скоро портится от дыму. А вот здесь, в маленьком пассаже, который ведет из будущего вашего кабинета в спальню, я устрою баскет. Не правда ли это будет прекрасно? Там поставлю одно кресло так, чтобы я могла сидеть на нем, читать или работать и видеть вас в кабинете. «Недолго мне так прощаться с вами», говорил прощаясь Александр. Она зажала ему рот рукой. На другой день Александр отправился к Лизовете Александровне открывать то, что ей давно было известно и требовать ее совета и помощи. Петра Ивановича не было дома. «Что ж, хорошо», сказала она, выслушав его исповедь. Вы теперь не мальчик, можете судить о своих чувствах и располагать с собой, только не торопитесь, узнаете ее хорошенько. «Ах, мотант, если бы вы ее знали, сколько достоинств!» Например, она так любит меня, это, конечно, важное достоинство, да не одно это нужно в супружестве. Тут она сказала несколько общих истин насчет супружеского состояния о том, какова должна быть жена, каков муж. «Только погодите, теперь осень наступает», прибавила она. «Съедутся все в город, тогда я сделаю визит вашей невести, мы познакомимся и я примусь за дело горячо. Вы не оставляйте ее, я уверена, что вы будете счастливейший муж». Она обрадовалась. Женщины страх, как любят женить мужчин. Иногда они и видят, что брак как-то не клеится и не должен бы клеиться, но всячески помогают делу. Им лишь бы устроить свадьбу, а там новобрачные как себе хотят, Бог знает из чего они хлопочут. Александр просил тетку до окончания дела ничего не говорить Петру Ивановичу. Промеркнула лето, протащилась искушная осень, наступила другая зима, свидания Адуева с Юлией были также часто. У ней как будто сделан был строгий расчет дням, часам и минутам, которые можно было провести вместе. Она выискивала все случаи к тому. «Рано ли вы завтра отправляетесь на службу?» спрашивала она иногда. «Часов в одиннадцать? А в десять приезжайте ко мне, будем завтракать вместе. Да нельзя ли не ходить со всем? Будто уж там без вас, как же, отечество долг?» говорил Александр. «Вон прекрасно, а вы скажите, что вы любите и любимы. Неужели начальник ваш никогда не любил, если у него есть сердце, он поймет, или принесите сюда свою работу, кто вам мешает заниматься здесь, в другой раз не пускала его в театр, а к знакомым решительно почти никогда?» Когда Лизабета Александровна приехала к ней с визитом, Юлия долго не могла прийти в себя, увидев как молода и хороша тетка Александра, она воображала ее так себе теткой, пожилой, нехорошей, как большая часть теток. «А тут, прошу покорнейше, женщина лет 26, семи и красавица!» Она сделала Александру сцену и стала реже пускать его к дяде. «Ну что, значили ее ревность и деспотизм в сравнении с деспотизмом Александра?» Он уж убедился в ее привязанности, видел, что измена и охлаждение не в ее натуре и ревновал, но как ревновал? Это не была ревность от избытка любви, плачущее, стонущее, выпьющее от мучительной боли в сердце, трепещущее от страха потерять счастье, но равнодушное, холодное, злая. Он тиранил бедную женщину из любви, как другие не тиранят из ненависти. Ему покажется, например, что вечером при гостях она недовольно долго и нежно или часто глядит на него, и он осматривается как зверь кругом и горе, если в это время около Юлии есть молодой человек и даже не молодой, а просто человек, часто женщина, иногда вещь. Оскорбления, колкости, черные подозрения и упреки сыпались градом. Она тут же должна была оправдываться и откупаться разными пожертвованиями, безусловную покорностью, не говорить с тем, не сидеть там, не подходить туда, переносить луковые улыбки и шопот хитрых наблюдателей краснеть, бледнеть, компрометировать себя. Если она получала приглашение куда-нибудь, она, не отвечая, прежде всего, обращала на него вопросительный изгляд, и чуть он наморщит брови, она бледная и трепещище в ту же минуту отказывалась. Иногда он даст позволения, она соберется, оденется, готовится сесть в карету, как вдруг он по минутному капризу произносит грозное вето, и она раздевалась, карета откладывалась. После он, пожалуй, начнет просить прощения, предлагает ехать, но когда же опять делать туалет, закладывать карету, так и остается. Он ревновал ни к красавицам, ни к достоинству ума или таланта, а даже к уродам, наконец к тем, чья физиономия просто не нравилась ему. Однажды приехал какой-то гость, из ее стороны, где жили ее родные. Гость был пожилой, некрасивый человек, говорил все обуражая до о своем сенатском деле, так что Александр, соскучившись, слушать его ушел в соседнюю комнату, ревновать было не к чему. Наконец гость стал прощаться. «Я слышал», сказал он, «что вы посредом, дом, не позволите ли мне присоединиться к обществу ваших знакомых?» Юлия улыбнулась и готовилась сказать, «Прошу, как вдруг из другой комнаты раздался шо под громче всякого крика. Не хочу, не хочу», торопливо вслух повторила Юлия гостю, сдрогнув. Но Юлия сносила все, она запиралась от гостей, никуда не выезжала и сидела с глазу наглаз с Александром. Они продолжали систематически упиваться блаженством, и, с тратьев весь запас известных и готовых наслаждений, она начала придумывать новые, разнообразить этот и без того богатые удовольствиями мир. Какой дар изобретательности обнаружила Юлия, но и этот дар истощился. Начались повторения, желать и испытывать было нечего. Не было ни одного загородного места, которого бы они не посетили, ни одной пьесы, которые бы они не видали вместе, ни одной книги, которую бы не прочитали и не обсудили. Они изучили чувства, образ мыслей, достоинства и недостатки друг друга и ничто уже не мешало им привести в исполнение задуманный план. Искренние излияния стали редкие. Они иногда по целым часам сидели, не говоря ни слова, но Юлия была счастлива и молча. Она изредка перекинется с Александром вопросом и получит да или нет и довольна. А не получит этого, так посмотрит на него пристально, он улыбнется ей и она опять счастлива. Не улыбнись он и не ответь ничего, она начнет стеречь каждое движение каждый взгляд и толковать по-своему и тогда не оберешься упреков. А будущем они перестали говорить, потому что Александр при этом чувствовал какое-то смущение, неловкость, который не мог объяснить себе и старался замять разговор. Он стал размышлять, задумываться. Магический круг, в который заключена была его жизнь, любовью, местами разорвался и ему вдали показались то лица приятелей и ряд разгольных удовольствий, то блистательные баллы, столпой-красавец, то вечно занятой и деловой дядя, то покинутые занятия. В таком расположении духа сидела на днажды вечером у Юлии, на дворе была метель, снег бил в окна и клочьями прилипал к стеклам, в комнате слышалось однообразное качание маятника столовых часов до изредка вздохи Юлии. Александр окинул взглядом от нечего делать комнату, потом посмотрел на часы, десять, а надо просидеть еще часа два, он зевнул. Взгляд его остановился на Юлии. Она, прислонясь спиной к камину, стояла, склонив бледное лицо к плечу и следила глазами за Александром, но не с выражением недоверчивости и допроса, а неги, любви и счастья. Она по-видимому боролась с тайным ощущением, с сладкой мечтой и казалась утомленной. Нервы так сильно действовали, что и самый трепет неги, повергал ее в болезненное отомление, мука и блаженство были у ней неразлучны. Александр отвечал ей сухим беспокойным взором, он подошел к окну и начал слегка барабанить пальцами по стеклу, глядя на улицу. С улицы доносился до них смешанный шум голосов, езды экипажей, в окнах везде светились огни, мельколетени, ему казалось, что там, где больше освещено, собралась веселая толпа, там может быть происходил живой размен мыслей огненных, летучих ощущений, там живут шумно и радостно. А вон в том слабо освещенном окне вероятно сидит в надельным трудом благородный труженик, и Александр подумал, что почти два года уже он влочит праздную глупую жизнь, и вот два года вон из итога годов жизни, а все любовь. Тут он напал на любовь. «И что это за любовь?», думал он, «какая-то сонная, без энергии, эта женщина поддалась чувству без борьбы, без усилий, без препятствий, как жертва, слабая, безхарактерная женщина, осчастливила своей любовью первого, кто попался, не будь меня она полюбила быть точно так же суркова, и уже начала любить? Да, как она, не защищайся, я видел, приди кто-нибудь побойчая, и поискуснее меня, она отдалась бы тому. Это просто безнравственно. Это ли любовь? Где же тут симпатия душа, который проповедует чувствительные души? А уж тут ли не тянула душ друг к другу, казалось с лица боим навек, а вот падишь ты. Черт знает, что это такое, не разберешь, шепнул он с досадой. «Что вы там делаете, о чем думаете?» спросила Юлия. «Так», сказал он зевая, и сел на диван подальше от нее, обхватив одной рукой угол шитой подушки. «Сядьте здесь поближе». Он не сел и ничего не отвечал. «Что с вами?», продолжала она, подходя к нему, «внеснувся на сегодня, я не знаю», сказал он вяло, мне что-то, как будто я, он не знал, что отвечать ей и самому себе. Он еще все хорошенько не объяснил себе, что с ним делается. Она села под для него, начала говорить о будущем, и мало по малу оживилась. Она представляла счастливую картину семейной жизни, строй шутила и заключила очень нежно. «Вы, мой муж, смотрите», сказала она, показывая вокруг, «скоро все это будет ваше, вы здесь будете владычествовать в доме, как у меня в сердце. Я теперь независимо могу делать, что хочу, поехать, куда глаза глядят, а тогда ничто здесь не тронется с места без вашего приказания, я сама буду связана вашей волей, но какая прекрасная цепь, заковывайте же поскорей, когда же? Всю жизнь мечтал я о таком человеке, о такой любви, и вот мечта исполняется, и счастье близко, я едва верю. Знаете ли, это мне кажется сном, не наградали это за все мои прошедшие страдания?» Александру мучительно было слышать эти слова. «А если б я вас разлюбил?» Вдруг спросил он, стараясь придать голосу шутливый тон. «Я бы вам уши выдрала», отвечала она, взяв его за ухо, потом вздохнула и задумывалась от одного шутливого намека. Он молчал. «Да что с вами?» Вдруг спросила она с живостью. «Вы молчите, едва слушаете меня, смотрите в сторону!» Тут она подвинулась к нему, и положив ему на плечо руку, стала говорить тихо, почти шепотом, на ту же тему, но не так положительно. Она напомнила начало их сближения, начало любви, первые ее признаки и первые радости. Она почти задыхалась от неги ощущений, на бледных ее щеках зарделись два розовые пятнышка. Они постепенно разгорались, глаза блистали, потом сделали стомны и полозакрылись, грудь дышала сильно. Она говорила едва внятно, и одной рукой играла мягкими волосами Александра, потом заглянула ему в глаза. Он тихо освободил голову от ее руки, вынула из кармана грибенку и тщательно причасал приведенные ею беспорядок волосы. Она встала и посмотрела на него пристально. «Что с вами, Александр?» спросила она с беспокойством. «Вот пристала, по чем я знаю», думала она, но молчал. «Вам скучно?» вдруг сказала она, и в голосе ее слышались и вопрос и сомнения. «Скушно?» подумал он. «Слово найдено, да, это мучительная убийственная скука, вот уж с месяц этот червь, вполз ко мне в сердце и точит его. О, боже мой, что мне делать?» Она толкует о любви, о супружестве, как ее образумить. Она села за фортепианой и сыграла несколько любимых его пьес. Он не слушал и все думал свою думу. У Юлии опустились руки, она вздохнула, завернулась в шаль и бросилась в другой угол дивана, откуда взорами стаской наблюдала за Александром. Он взял шляпу. «Куда вы?» спросила она с удивлением. «Домой? Еще нет одиннадцати часов. Мне надо писать к маменьке, я давно не писал к ней. Как давно вы третьего дня писали?» он молчал. Сказать было нечего. Он точно писал и как-то вскользь сказал ей тогда об этом, но забыл, а любовь не забывает ни одной мелочи. В глазах ее все, что не касается до любимого предмета, все важный факт. В уме любящего человека плетется многосложная ткань из наблюдений, тонких соображений, воспоминаний, догадок обо всем, что окружает любимого человека, что творится в его сфере, что имеет на него влияние. В любви довольно одного слова, намека. Чего намека? Взгляда, едва приметного движения губ, чтобы составить догадку, потом перейти от нее к соображению, от соображения к решительному заключению и потом мучиться или блаженствовать от собственной мысли. Логика влюбленных, иногда фальшивая, иногда изумительно верная, быстро возводит здание догадок, подозрений, но сила любви еще быстрее разрушает его до основания, часто довольно для этого одной улыбки, слезы и много-много двух-трех слов и прощай подозрения. Этого рода контроля ни усыпить, ни обмануть невозможно ничем. Влюбленный то вдруг заберет в голову то, чего другому бы и во сне не приснилось, то не видит того, что делается у него подносом, то проницателен до ясновидения, то недальновиден до слепоты. Юлия вскочила с дивана как кошка и схватила его за руку. «Что это значит? Куда вы?» спросила она. «Да ничего, право ничего, ну мне просто спать хочется, я нынче мало спал, вот и все». Мало спали. Как же сами сказали давеча утром, что спали 9 часов и что у вас даже от того голова заболела? Опять нехорошо. Ну, голова болит, сказал он, смутившись немного, от того и еду, а после обета сказали, что голова прошла. «Боже мой, какая у вас память, это не сносно, ну мне просто хочется домой, разве вам здесь нехорошо, что у вас там дома?» она, глядя ему в глаза, недоверчиво покачала головой, он кое-как успокоил ее и уехал. «Что ежели я не поеду сегодня к Юлии?» задал себе вопрос Александр, проснувшись на другой день по утру. Он прошел сразу три по комнате. «Право не поеду», прибавил он решительно. «Евсей, одеваться!» и пошел бродить по городу. «Как весело, как приятно гулять одному», думал он, «пойти, куда хочется, остановиться, прочитать вывеску, заглянуть в окно магазина, зайти туда-сюда. Очень, очень хорошо, свобода великая благо. Да, именно свобода в обширном высоком смысле значит «гулять одному». Он постукивал тростью по тротуару, весело кланился со знакомыми, проходя по морской, он увидел в окне одного дома знакомое лицо, знакомый приглашал его рукой войти. Он поглядел. «Ба, да это дюме!» и вошел, отобедал, просидел до вечера, вечером отправился в театр и с театра ужинать. О доме он старался не вспоминать, он знал, что там ждет его. В самом деле, по возвращению, он нашел допал дюжины записок на столе и сонного локея впередней. Слуги Невелина было уходить, не дождавшись его. В записках упреки, допросы и следы слез. На другой день надо было оправдываться. Он отговорился делом по службе, кое-как помирились. Дня через три истой и с другой стороны повторилось то же самое. Потом опять и опять. Юлия похудела, никуда не выезжала и никого не принимала, но молчала, потому что Александр сердился за упреки. Недели через две после того, Александр условился с приятелями выбрать день и повеселиться на пропалую, но в то же утро он получил записку от Юлии с просьбой пробыть с ней целый день и приехать пораньше. Она писала, что она больна, грустна, что нервы ее страдают и тому подобное. Он расстердился, однако же поехал предупредить ее, что он не может остаться с ней, что у него много дела. «Да, конечно, обед у Дюме, театр, катание на горах, очень важные дела», сказала она о томно. «Это что значит?» спросил он с досадой. «Вы, кажется, присматривайте за мной. Я этого не потерплю. Он встал и хотел идти. «Постойте, послушайте», сказала она. «Поговоримте, мне некогда одну минуту, сядьте». Он сел нехотя на край стула. Она, сложив руки, беспокойно вглядывалась в него, как будто старалась прочесть на лице его заранее ответ на то, что ей хотелось сказать. Он от нетерпения вертелся на месте. «Поскорее, мне некогда», сказал он, сухо. Она вздохнула. «Вы меня уж не любите», спросила она, слегка качая головой. «Старая песня», сказал он, поглаживая шляпу рукавом. «Как она вам надоела», отвечала она. Он встал и начал скорыми шагами ходить по комнате. Через минуту послышалась всхлипывание. «Этого только не доставала», сказала он, почти с яростью остановясь перед ней. «Мало вы мучили меня? Я мучила», воскликнула она и зарыдала сильнее. «Ну, не стану, не стану», торопливо заговорила она, отирая слезы. «Видите, я не плачу, только не уходите, сядьте». Она старалась улыбнуться, а слезы так и капали на щеки. Александр почувствовал жалость. Он сел и начал качать ногой. Он стал задавать себе мысль на вопрос с вопросом и дошел до заключения, что он охладел, не любит Юлию. «А за что? Бог знает. Она любит его с каждым днем сильнее и сильнее, не от того ли. Боже мой, какое противоречие! Все условия счастья тут. Ничто не препятствует им, даже и другое чувство не отвлекает, а он охладел. Хоу, жизнь!» Но как успокоить Юлию, пожертвовать собой, влачить с нею скучные долгие дни, притворяться, он не умеет, а не притворяться, значит видеть ежеминутно слезы, слышать упреки, мучать ее и себя, заговорить ей вдруг о дядиной теории измена охлаждений, прошу покорнейше, она ничего не видя, плачет, а тогда что делать? Юлия, видя, что он молчит, взяла его за руку и поглядел ему в глаза. Он медленно отвернулся и тихо высвободил свою руку. Он не только не чувствовал влечения к ней, но от прикосновения ее по телу его пробежала холодная и неприятная дрожь. Она удвоила ласки, он не отвечал на них и сделался еще холоднее, угрюмея. Она вдруг оторвала от него свою руку и вспыхнула, в ней проснулась женская гордость, оскорбленная самолюбия, стыд. Она выпрямила голову, стан, покраснела от досады. «Оставьте меня», сказала она отрывисто. Он проворно пошел вон без всякого возражения, но когда шум шагов его стал задихать, она бросилась вслед за ним. «Александр Федорович, Александр Федорович», закричала она, он вратился. «Куда же вы? Да ведь вы велели уйти, а вы и рады бежать, остайтесь. Мне некогда!» Она взяла его за руку и опять полилась нежная пламенная речь, мольбы, слезы. Он ни взглядом, ни словом, ни движением не обнаружил сочувствие, стоял точно деревянной, переименаясь с ноги на ногу. Его холодно крови вывела ее из себя. Посыпались угрозы и упреки. Кто бы узнал в ней кроткую, слабонервную женщину. Локоны у ней распустились, глаза горели вихорадышным блеском, щеки пылали, черты лица странно разложились. «Как она нехороша», думал Александр, глядя на ее с гримасой. «Я отомщу вам», говорила она, «вы думаете, что так легко можно шутить судьбой женщины? Вкрались в сердце лестью, притворству, овладели мной совершенно, а потом кинули, когда я уж не в силах выбросить вас из памяти? Нет, я вас не оставлю, я буду вас всюду преследовать. Вы никуда не уйдете от меня, поедете в деревню, и я за вами, за границу, и я туда же, всегда и везде. Я нелегко расстанусь своим счастьем, мне все равно, какова не будет жизнь моя, мне больше нечего терять. Но я отравлю и вашу, я отомщу, отомщу. У меня должна быть соперница, не может быть, чтобы вы так оставили меня, я найду ее и посмотрите, что я сделаю. Будете рады и жизни, с каким бы наслаждением я услыхала теперь о вашей гибели, я бы сама убила вас, крикнула она дико, бешена, как это глупо, нелепо, думал Александр, пожимая плечами. Видишь, что Александр равнодушен и к угрозам, она вдруг перешла в тихий грустный тон, потом молчеглядела на него. «Жальтесь надо мной», – заговорила она, «не покидайте меня. Что я теперь без вас буду делать, я не вынесу разлуки, я умру. Подумайте, женщины любят иначе, нежели мужчины, нежнее, сильнее. Для них любовь, все, особенно для меня, другие кокетничают, любят свет, шум, суету, я не привыкла к этому, у меня другой характер. Я люблю тишину, уединение, книги, музыку, но вас более всего на свете», Александр обнаружил нетерпение. «Ну хорошо, не любите меня», с живостью продолжала она, «ну исполните ваше обещание, женитесь на мне, будьте только со мной, вы будете свободны, делайте что хотите, даже любите кого хотите, лишь бы я иногда изредка видела вас. О, ради Бога, жальтесь, жальтесь!» Она заплакала и не могла продолжать. Волнение истощило ее, она упала на диван, закрыла глаза, зубы ее стиснулись, рот судорожно искривился, с ней сделался истерический припадок. Через час она опомнилась, пришла в себя, около нее суетилась горничная, она огляделась кругом. «А где же?» спросила она. «Они уехали? Уехал?» уныло, повторила она, и долго сидела молча и неподвижно. На другой день записка за запиской к Александру. Он не являлся и не давал ответа. На третий, на четвертый день тоже. Юлия написала к Петру Ивановичу, приглашая его к себе по важному делу, жену Ивана не любила, потому что она была молода, хороша и приходилась Александру четкой. Петр Иванович застал ее не шутя, больной, чуть не умирающей, он пробыл у ней часа два, потом отправился к Александру. «Каков притворщик, а?» сказал он. «Что такое?» спросил Александр. «Смотрите, как будто не его дело, не умеет влюбить в себя женщину, а сам с ума сводит. Я не понимаю, дядюшка, чего тут не понимать? Понимаешь? Я был утофаевая, она мне все сказала, как?» пробормотал Александр в сильном освещении. «Все сказала? Все? Что она любит тебя? Счастливец! Ну, вот ты все плакал, что не находишь страсти, вот тебе и страсть, утешься! Она с ума сходит, ревнует, плачет, бесится, только зачем вы меня путаете в свои дела? Вот ты женщин стал навязывать мне на руки. И этого только не доставала, потерял целую утро с ней. Я думал, за каким там делом, не имение ли хочет заложить в опекунский совет? Она как-то говорила, «А вот за каким? Ну, дело! Зачем же вы у ней были?» Она звала, жаловалась на тебя. «В самом деле, как тебе не стыдно так неглежировать? Четыре дня, глаз не казал, шуткали. Она бедная, умирает. Ступай, поезжай скорее! Что же вы ей сказали? Обыкновенно что, что ты так же ее любишь без ума, что ты давно искал нежного сердца, что тебе страх как нравится искреннее излияние и без любви ты тоже не можешь жить. Сказал, что напрасно она беспокоится, ты воротишься. Советовал не очень стеснять тебя, позволить иногда и пошалить, а то говорю, вы нас кучите друг другу. Ну, обыкновенно что говорится в таких случаях? Она стала такая веселая, проговорилась, что у вас положено быть свадьбе, что и жена моя тут вмешалась. А мне ни слова, кака вы? Ну что ж, дай бог! У этой хоть что-нибудь есть, поживете вдвоем. Я сказал ей, что ты непременно исполнишь свое обещание. Я уж нынче постарался для тебя, Александр, в благодарность за услугу, которую ты мне оказал. Уверил ее, что ты любишь так пламенно, так нежно. Что вы наделали, дядюшка? Заговорил Александр, меняясь в лице. Я не люблю ее больше, я не хочу жениться. Я холоден к ней как лед. Скорее в воду, чем ба-ба-ба. Петра Иванович сказал с притворным изумлением, Тебя ли я слышу? Да не ты ли говорил, помнишь, что презираешь человеческую натуру и особенно женскую, что нет сердца в мире достойного тебя? Что еще ты говорил? Дай бог память! Ради бога, ни слова, дядюшка, довольно и этого упрега. Зачем еще на ровоучение? Вы думаете, что я так не понимаю? О, люди, люди! Он вдруг стал хохотать, а с ним и дядя. Вот так-то лучше, сказал Петра Иванович. Я говорил, что ты сам будешь смеяться над собой. Вот оно! И опять оба захохотали. Ну-ка, скажи, продолжал Петра Иванович, какого ты мнения теперь об этой, как ее? Пашенька, что ли, с бородавкой-то? Дядюшка, это невеликодушно. Нет, я только говорю, чтобы узнать, все ли ты еще презираешь ее. Оставьте это ради бога, а лучше помогите мне теперь выйти из ужасного положения. Вы так умные, так рассудительны. А-а-а, теперь комплименты, лезть. Нет, ты женись к подей. Не за что, дядюшка, умоляю, помогите. То-то и есть, Александр, хорошо, что я давно догадался о твоих проделках. Как давно? Да так, я знаю о твоей связи с самого начала. Вам верно сказала Маттант? Как не так? Я ей сказал. Что тут мудреного? У тебя все на лице было написано. Ну не тужи, я уж помог тебе. Как, когда? Сегодня же утром, не беспокойся, Тафаева больше не станет тревожить тебя. Как же вы сделали, что вы ей сказали? Долго повторять, Александр, скучно. Но может быть, вы бог знает, что наговорили ей? Она ненавидит, презирает меня. Не все ли равно? Я успокоил ее. Этого и довольна. Сказал, что ты любить не можешь. Что не стоит о тебе их лопатать? Что ж, она? Она теперь даже рада, что ты оставила ее. Как рада? Сказал Александр Задумчева. Так рада. Вы не заметили в ней не сожалений, не тоски, и ей все равно? Это ни на что не похоже. Он начал в беспокойстве ходить по комнате. Рада, покойно, твердил он. Прошу, покорнейше, сейчас же еду к ней. Вот люди, заметил Петр Иванович. Вот сердце, живи им, хорошо будет. Да не ты ли боялся, чтоб она не прислала за тобой, не ты ли просил помочь? А теперь встревожился, что она, расставаясь с тобой, не умирает с тоски. Рада, довольна, говорил, ходив сзади вперед Александр и не слушая дяди. Ах, так она не любила меня, ни тоски, ни слез. Нет, я увижу ее, Петр Иванович, пожалуй, плечами. Болеваша, я не могу оставить так, дядюшка, прибавил Александр, хватаясь за шляпу. Ну, так подик не опять, тогда и не отвяжешься, а уж ко мне потом не приставай, я не стану вмешиваться и теперь вмешался только потому, что сам же ввел тебя в это положение. Ну, полно, что еще повесил нос? Стыдно жить на свете, сказал со вздохом Александр и не заниматься делом. Примолвил дядя, полно, приходи сегодня к нам, за обедом посмеемся над твоей историей, а потом прокатаемся на завод. Как я мелок, ничтожен, говорил в раздуме Александр. Нет у меня сердца, я жалок, ничь духом, а все от любви. Прервал Петр Иванович. Какое глупое занятие, предоставь его какому-нибудь суркову. А ты, дельный малый, можешь заняться чем-нибудь поважнее, полно тебя гоняться за женщинами. Но ведь вы любите же вашу жену? Да, конечно. Я очень к ней привык, но это не мешает мне делать свое дело. Ну, прощай же, приходи, Александр сидел смущенный, угрюмый. К нему подкрался Евсеис сапогом, в который опустил руку. И извольте-ка, посмотри, сударь, сказал он умильно. Какая вакса ты вычастишь, словно зеркало, а всего четвертак стоит. Александр очнулся, посмотрел машинально на сапог, потом на Евсея. Пошел вон, сказал он, ты дурак, в деревню бы послать. Начал опять Евсей. Пошел, говорю тебе, пошел. Закричал Александр, почти плача. Ты измучил меня, ты своими сапогами сведешь меня в могилу. Ты варварь! Евсей проворно убрался впереднюю. Конец третьей главы второй части. Редактор субтитров И.Бойкова Корректор В.Сухиашвили