 Иван Тургенев. Дворянское гнездо. Главы 15 и 16. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. 15. Итак, предложение его было принято, но с некоторыми условиями. Во-первых, Лаврецкий должен был немедленно оставить университет. Кто же выходит за студента? Да и что за странная мысль, помещику, богатому в 26 лет брать уроки как школьнику? Во-вторых, Варвара Павловна взяла на себя труд заказать и закупить приданное, выбрать даже жениховый подарки. У ней было много практического смысла, много вкуса и очень много любви к комфорту. Много умения доставлять себе этот комфорт. Это умение особенно поразило Лаврецкого, когда тотчас после свадьбы он вдвоем с женою отправился в удобный, ею купленной каретки в лаврике. Как все, что окружало его было обдумано, предугадано, предусмотрено Варварой Павловной. Какие появились в разных уютных уголках прелестные дорожные нессесеры. Какие восхитительные туалетные ящики и кофейники, и как мило Варвара Павловна сама варила кофе по утрам. Впрочем, Лаврецкому было тогда недонаблюдение. Он блаженствовал, убивался счастьем, он придавался ему как дитя. Он и был невинен как дитя этот юный алкид. Недаром веяло прелестью от всего существа его молодой жены. Недаром сулила она чувству тайную роскошь неизведанных наслаждений. Она сделала больше, чем сулила. Приехавши в лаврике, в самый раз горлета, она нашла дом грязным и темным, прислугу смешною и устарелую, но не почла за нужное даже намекнуть о том мужу. Если бы она располагала основаться в лавриках, она бы все в них переделала, начиная, разумеется, с дома. Но мысль остаться в этом степном захолусти ни на миг не приходила ей в голову. Она жила в нем как в палатке, кротко перенося все неудобство и забавно подтрунивая над ними. Марфа Тимофеевна приехала повидаться с своим воспитанником. Она очень понравилась в Варваре Павловне, но ей Варвара Павловна не понравилась. С Глафирой Петровной новая хозяйка тоже не паладила. Она бы ее оставила в покое, но старику-коробьену захотелось запустить руки в дела с дятия, управлять имением такого близкого родственника, говорил он, не стыдно даже генералу. Полагать, должна, что Павел Петрович не погнушался бы заняться имением и вовсе чуждого ему человека. Варвара Павловна повела свою атаку весьма искусно. Не выдаваясь вперед по-видимому вся, погруженная в блаженство медовых месяцев, в деревенскую тихую жизнь, в музыку и чтение, она понемногу довела Глафиру до того, что та в одно утро вбежала как бешеная в кабинет Лаврецкого и, швырнув связку ключей на стол, объявила, что не в силах больше заниматься хозяйством и не хочет оставаться в деревне. Надлежащим образом подготовленный Лаврецкий тотчас согласился на ее отъезд. Этого Глафира Петровна не ожидала. «Хорошо», сказала она, и глаза ее потемнели. «Я вижу, что я здесь лишняя. Знаю, кто меня отсюда гонит с родового моего гнезда. Только ты помни мое слово, племянник. Не свить же и тебе гнезда нигде, скитаться тебе век. Вот тебе мой завет». В тот же день она удалилась в свою деревеньку, а через неделю прибыл генерал Коробьин и, с приятной меланхолией во взглядах и движениях, принял управление всем имением на свои руки. В сентябре месяцы Варвара Павловна увезла своего мужа в Петербург. Две зимы провела она в Петербурге, на лето они переселяли в царское село, в прекрасной, светлой, изящно мебелированной квартире. Много завели они знакомств в средних и даже высших кругах общества. Много выезжали и принимали, давали прелестнейшие музыкальные и танцевальные вечеринки. Варвара Павловна привлекала гостей, как огонь бабочек. Фёдор Ивановичу не совсем-то понравилась такая рассеянная жизнь. Жена советовала ему вступить на службу. Он, по старой отцовской памяти, да и по своим понятиям, не хотел служить. Но в уходу в Варваре Павловне оставался в Петербурге. Впрочем, он скоро догадался, что никто не мешал ему уединиться, что не даром у него самый покойный и уютный кабинет во всем Петербурге, что заботливая жена даже готова помочь ему уединяться, и с тех пор всё пошло прекрасно. Он принялся опять за собственное, по его мнению, недоконченное воспитание, опять стал читать, приступил даже к изучению английского языка. Странно было видеть его могучую широкоплечию фигуру, вечно согнутую над письменным столом, его полное волосатое румяное лицо, до половины закрытые листами словаря и литит ради. Каждое утро он проводил за работой, обедал отлично, Варвара Павловна была хозяйка хоть куда, а по вечерам вступал в очаровательный, похучий, светлый мир весь населенный молодыми веселыми лицами, и средоточием этого мира была та же рочительная хозяйка, его жена. Она порадовала его рождением сына, но бедный мальчик жил недолго, он умер весной, а летом, по совету врачей, Лаврецкий повез жену за границу на воды. Рассеение было ей необходимо после такого несчастья, да и здоровье её требовало теплого климата. Лето и осень они провели в Германии и Швейцарии, а на зиму, как оно исследовало ожидать, поехали в Париж. В Париже Варвара Павловна расцвела как роза, и также скоро и ловко, как в Петербурге, сумела свить себе гнездашка. Квартиру она нашла прямиленькую, в одной из тихих, но модных улиц Парижа. Мужу шила такой шлафрок, которого он ещё и не нашивал, наняла щегольскую служанку, отличную повориху, расторопного лакея, приобрела восхитительную каретку, прелестный пианино. Не прошло недели, как уже она перебиралась через улицу, носила шаль, раскрывала зонтик и надевала перчатки, не хуже самой чистокровной Парижянки. Изнакомыми она скоро обзавелась, сперва к ней ездили одни русские, потом стали появляться французы, весьма любезные, учтивые, холостые, с прекрасными манерами, с благозвучными фамилиями. Все они говорили скоро и много, развязно кланялись, приятно щурили глаза, белые зубы сверкали у всех подрозвыми губами. И как они умели улыбаться? Каждый из них приводил своих друзей и Лабель Мадам Делеврецкий, скоро стало известно, от Шоседонтан до Рыделиль. В те времена, дело происходило в 1836 году, еще не успела развестись племя, фильетонистов и хроникеров, которая теперь кипит повсюду, как муравьи в разрытой кочке. Но уже тогда появлялся в салоне Варвары Паловны некто месье Жюль. Неблаговидный наружности, господин, с скандалезной репутацией, наглой и низкий, как все дуэлисты и битые люди. Этот месье Жюль был очень противен в Варваре Паловне, но она его принимала, потому что он пописывал в разных газетах и беспрестанно упоминал о ней, называя ее то то то этом Руи, leveling седидий, как и дама настоящая по-уму францужинка он в ре францез Палисonly Мила и любезна, какая она необыкновенная музыканша, и как она удивительно вальсирует. Варвара Павловна действительно так вальсировала, что увлекала все сердца за краями своей легкой улетающей одежды. Словом, пускал о ней молву померу. А ведь это, что не говорите, приятно. Девица Марс уже сошла тогда со сцены, а девица Рашель еще не появлялась. Тем не менее, Варвара Павловна прилежно посещала театры. Она приходила в восторг от итальянской музыки и смеялась над разваленными одри, прилично зевала во французской комедии и плакала от игры госпожи Дорваль в какой-нибудь ультраромантической мелодраме. А главное, лист у ней играл два раза и так был мил, так прост прелесть. В таких приятных ощущениях прошла зима, к концу которой Варвара Павловна была также представлена к двору. Федор Иванович с своей стороны не скучал, хотя жизнь подчас тяжело остановилась у него на плечах. Тяжело, потому что пусто. Он читал газеты, слушал лекции в Sorbonne и Collège de France, следил за принями палат, принялся за перевод известного ученого сочинения об эрегациях. Я не теряю времени, думал он, все это полезно, но к будущей зиме надо бы на непременно вернуться в Россию и приняться за дело. Трудно сказать, ясно ли он сознавал, в чем собственно состояло это дело, и Бог знает, удалось ли ему вернуться в Россию к зиме, пока он ехал с женой в Baden-Baden. Неожиданный случай разрушил все его планы. 16. Войдя однажды в отсутствие Варвары Павловны в ее кабинет, Лаврецкий увидал на полу маленькую тщательно сложенную бумажку. Он машинально ее поднял, машинально развернул и прочел, следующее написанное на французском языке. Милый ангел битти, я никак не решаюсь назвать тебя Барб или Варвара. Я напрасно прождал тебя на углу Бульвара. Приходи завтра, в половине второго, на нашу квартирку. Твой добрый толстяк, Тонгро, Бонон Демари, об эту пору обыкновенно зарывается в свои книги. Мы опять споем ту песенку вашего поэта Пускина, Доветых поэт Пускин, который ты меня научила, старый муж, грозный муж, Тысячу поцелую в твоим ручкам и ножкам, я жду тебя, Эрнест. Лаврецкий не сразу понял, что такое он прочел. Прочел во второй раз и голова у него закружилась. Пол заходил под ногами, как палуба корабля во время качки. Он и закричал и задохнулся и заплакал в одном мгновение. Он обезумел. Он так слепо доверял своей жене. Возможность обмана, измены никогда не представлялась его мысли. Этот Эрнест, этот любовник его жены, был белакурой, смазливый мальчик лет 23, со вздернутым носиком и тонкими усиками едва ли не самый ничтожный изо всех ее знакомых. Прошло несколько минут, прошло полчаса. Лаврецкий все стоял, стискивая рокобую записку в руке и, бессмысленно глядя наапол, сквозь какой-то темный вихрь мерещились ему бледные лица, мучительно замирало сердце. Ему казалось, что он падал, падал и конца не было. Знакомый легкий шум шелкового платья, вывел его из оцепенения. Варвара Пабловна в шляпе и шали, торопливо возвращалась с прогулки. Лаврецкий затрепитал весь и бросился вон. Он почувствовал, что в этом мгновение он был в состоянии истерзать ее, избить ее до полусмерти по-мужицки, задушить ее своими руками. Изумленная Варвара Пабловна хотела остановить его, он мог только прошептать «бити» и выбежал из дому. Лаврецкий взял карету и велел вести себя загород. Весь остаток дня и всю ночь до утра пробродил он, беспрестанно, останавливаясь и всплескивая руками. Он то безумствовал, то ему становилось как будто смешно, даже как будто весело. Утром он прозяб и зашел в дренной загородный трактир, спросил комнату и сел на стул перед окном. Судрожная Зевота напала на него, он едва держался на ногах, тело его из немогало, а он и не чувствовал усталости. Зато усталость брала свое. Он сидел, глядел и ничего не понимал. Не понимал, что с ним такое случилось, от чего он очутился один, со деревенелыми членами, с горечью во рту, с камнем на груди, в пустой незнакомой комнате. Он не понимал, что заставило ее, варю, отдаться этому французу, и как могла она, зная себя неверной, быть по-прежнему спокойной, по-прежнему ласковой и доверчивой с ним. Ничего не понимаю, шептали его засохшие губы, кто мне поручится теперь, что в Петербурге? И он не доканчивал вопроса, изевал опять дрожа и пожимаясь всем телом. Светлое и темные воспоминания одинаково его терзали. Ему вдруг пришло в голову, что на днях она при нем и при Эрнести села за фертопиано и спела старый муж, грозный муж. Он вспомнил выражение ее лица, странный блеск глаз и краску на щеках. И он поднялся со стула, он хотел пойти и сказать им, вы со мной напрасно пошутили, прадет мой мужиков, заребра вешал, а дед мой сам был мужик, да убить их обоих. То вдруг ему казалось, что все, что с ним делается, сон. И даже не сон, а так, вздор какой-то, что стоит только встряхнуться, оглянуться. Он оглядывался и, как ястреб, как тит, пойманную птицу, глубже и глубже врезывалась тоска в его сердце. К довершению всего Лаврецкий через несколько месяцев наделся быть отцом. Прошедшая, будущая, вся жизнь была отравлена. Он вернулся наконец в Париж, остановился в гостинице и послал в орваре Павловне записку господина Ирнеста с следующим письмом. Прилагаемая бумажка вам объяснит все. Кстати, скажу вам, что я не узнал вас. Вы, такая всегда аккуратная, роняете такие важные бумаги. Эту фразу бедный Лаврецкий готовил или леял в течение нескольких часов. Я не могу больше вас видеть. Полагаю, что и вы не должны желать свидания со мною. Назначаю вам 15 тысяч франков в год, больше дать не могу. Присылайте ваш адрес в деревенскую контору. Делайте, что хотите. Живите, где хотите. Желаю вам счастья. Ответа не нужно. Лаврецкий написал же не, что не нуждается в ответе, но он ждал. Он жаждал ответа, объяснение этого непонятного, непостижимого дела. Варвара Павловна в тот же день прислала ему большое французское письмо. Оно его доканало. Последние его сомнения исчезли, и ему стало стыдно, что у него оставались еще сомнения. Варвара Павловна не оправдывалась. Она желала только увидать его, умоляла не осуждать ее безвозвратно. Письмо было холодно и напряженно, хотя кое-где виднились пятна слез. Лаврецкий усмехнулся горько и велел сказать через посланного, что все очень хорошо. Три дня спустя его уже не было в Париже, но он поехал не в Россию, а в Италию. Он сам не знал, почему он выбрал именно Италию. Ему в сущности было все равно, куда не ехать, лишь бы не домой. Он послал предписание своему бурмистру насчет жениной пенсии, приказывая ему в то же время немедленно принять от генерала Коробина все дела по имению, не дожидаясь сдачи счетов и распорядиться о выезде его превосходительства из лавриков. Живы представил он себе смущение, тщетную величавость изгоняемого генерала и, при всем своем горе, почувствовал некоторое злобное удовольствие. Тогда же попросил он в письме Глафиру Петровну вернуться в Лаврики и отправил на ее имя доверенность. Но Глафира Петровна в Лаврики не вернулась и сама припечатала в газетах об уничтожении доверенности, что было совершенно излишне. Скрываясь в небольшом итальянском городке Лаврецкий, еще долго не мог заставить себя не следить за женою. Из газет он узнал, что она из Париже поехала, как располагала, в Баден-Баден, имя ее скоро появилось в статейке, подписанной тем же Мусе Жулим. В этой статейке, сквозь обычную игривость, проступала какое-то дружественное соболезнование. Очень гадко сделалось на душе Федора Ивановича причтение этой статейки. Потом он узнал, что у него родилась дочь. Месяца через два получил он отбор мистра извещение о том, что Варвара Павловна вытребовала себе первую треть своего жалования. Потом стали ходить все более и более дурные слухи. Наконец с шумом пронеслась по всем журналам трагикомическая история, в которой жена его играла незавидную роль. Все было кончено. Варвара Павловна стала известностью. Лаврецкий перестал следить за ней, но не скоро мог с собой усладить. Иногда такая брала его тоска по жене, что он, казалось, все бы отдал, даже, пожалуй, простил бы ее, лишь бы услышать снова ее ласковый голос, почувствовать снова ее руку в своей руке. Однако время шло недаром. Он не был рожден страдальцем, его здоровая природа вступила в свои права. Многое стало ему ясно. Самый удар, поразивший его, не казался ему более непредвиденным. Он понял свою жену, близкого человека, только тогда и поймешь вполне, когда с ним расстанешься. Он опять мог заниматься, работать, хотя уже далеко не с прежним рвением. Скептицизм, подготовленный опытами жизни, воспитанием, окончательно забрался в его душу. Он стал очень равнодушен ко всему. Прошло года четыре, и он почувствовал себя в силах возвратиться на родину, встретиться со своими. Не останавливаясь ни в Петербурге, ни в Москве, прибыл он в город О, где мы расстались с ним и куда мы просим теперь благосклонного читателя вернуться вместе с нами. Конец, глав 15 и 16. Иван Тургенев, дворянское гнездо, главы 17 и 18. Эта звукозапись LibriVox является общественным достоянием. 17. На другое утро, после описанного нами дня, часу в 10, Лаврецкий сходил на крыльцо Калитинского дома. Ему навстречу вышла Лиза в шляпки и в перчатках. Куда вы? спросил он ее. К обедни, сегодня воскресенье. А разве вы ходите к обедни? Лиза молча с изумлением посмотрела на него. Извините, пожалуйста. Проговорил Лаврецкий, я не то хотел сказать. Я пришел простить со с вами. Я через час еду в деревню. Ведь это отсюда недалеко? спросила Лиза. Верст 25. На пороге двери появилась леночка в сопровождении горничной. Смотрите, не забывайте нас. Промолвала Лиза и спустилась с крыльца. И вы не забывайте меня. Да послушайте, прибавил он. Вы идете в церковь? Помолитесь, кстати, из-за меня. Лиза остановилась и обернулась к нему. Извольте. Сказала она, прямо глядя ему в лицо. Я помолюсь из-за вас. Пойдем, леночка. В гостиной Лаврецкий застал марию Дмитриевну одну. От нее пахло одеколоном и мятой. У ней, по ее словам, болела голова, и ночь она провела беспокойно. Она приняла его с обычную, своей и томной любезностью и понемногу разговарилась. «Неправда ли?» спросила она его. «Какой Владимир Николаевич, приятный молодой человек!» «Какой это, Владимир Николаевич?» «Да, Паншен, вот что вчера здесь был. Вы ему ужасно понравились. Я вам скажу по секрету, Монша Акузе. Он просто без ума от моей Лизы. Что ж, хон хороший фамилии. Служит прекрасно. Умен? Ну, камер юнгер. И если на то будет воля Божья, я с своей стороны, как мать, очень буду рада. Ответственность, конечно, большая. Конечно, от родителей зависит счастья детей. Да ведь и то сказать, то сих пор худолей, хорошо ли. А ведь все я, везде я одна, как есть. И воспитал это детей, и учила их, все я. Я вот и теперь Момзель от госпожи Белюс выписала, Мария Дмитриевна пустилась в описание своих забот, стараний, своих материнских чувств. Лавредский слушал ее молча и вертел в руках шляпу. Его холодный, тяжелый взгляд смутил, разболтавшуюся баранью. «Ализа, как вам нравится?» спросила она. «Ализавета Михайловна, прекраснейшая девица!» Возразил Лавредский, встал, откланился и зашел к Марфе Тимофеевне. Мария Дмитриевна с неудовольствием посмотрела ему вслед и подумала, эх, кой тюлень, мужик. Ну теперь я понимаю, почему его жена не могла остаться ему верной. Марфа Тимофеевна сидела у себя в комнате, окруженная своим штатом. Он состоял из пяти существ, почти одинаково близких ее сердцу. Из толстозобого ученого Снегеря, которого она полюбила за то, что он перестал свистать и таскать воду. Маленькой, очень пугливой и смирной собачонки Роски, сердитого кота Матроса, черномазой вертлявой девочки, лет девяти, с огромными глазами и в остром носиком, которую звали Шурочкой, и пожилой женщины, лет пятидесяти пяти, в белом чипце и коричневой кургузы Кацавейки на темном платье, по имени Настасьи Карповны Агарковой. Шурочка была мещаночка, круглая сирота. Марфа Тимофеевна взяла ее к себе из жалости, как и Роску, и собачонку, и девочку она нашла на улице. Обе были худы и голодны, обеих мочил осенний дождь. За Роской никто не погнался, а Шурочку даже охотно уступил Марфе Тимофеевне ее дядя, пьяный башмачник, который сам не доедал и племянницу не кормил, околотил по голове колодкой. С Настасьей Карповной Марфа Тимофеевна свела знакомство на Богомолье в монастыре, сама подошла к ней в церкви. Она понравилась Марфе Тимофеевне за то, что по ее словам очень вкусно молилась. Сама с ней заговорила и пригласила ее к себе на чашку чаю. С того дня она уже не расставалась с ней. Настасья Карповна была женщина самого веселого и кроткого нрава, вдова, бездетная, из бедных дворянок. Голову имела круглую, седую, мягкие белые руки, мягкое лицо с крупными добрыми чертами и несколько смешным вздернутым носом. Она благоговела перед Марфой Тимофеевной и та ее очень любила, хотя подтрунивала над ее нежным сердцем. Она чувствовала слабость ко всем молодым людям и невольно краснела как девочка от самой невинной шутки. Весь ее капиталец состоял из 1200 рублей ассигнациями. Она жила за счет Марфы Тимофеевны, но на ровной с ней ноге Марфа Тимофеевна не вынесла бы под обострастия. «Ах, Федя!» начала она, как только увидала его. «Вчера вечером ты не видел моей семьи, полюбуйся! Мы все к чаю собрались. Это у нас второй праздничный чай. Всех полоскать можешь, только шурочку не дастся, а кот отцарапает. Ты сегодня едешь?» Сегодня Лавредский присел на низкая стульце. «Я уже смотри, Дмитриевна и простился. Я и Лизавету Михайловну видел. Зови ее, Лиза и отец мой, что за Михайловна она для тебя? Да сиди смирно, а то ты шурочкин стул сломаешь!» Она к обедни шла, продолжал Лавредский. «Разве она богомольна? Да, Федя, очень. Больше нас с тобой у Федя. А разве вы небогомольны?» Заметила пришипетовая Настася Карповна. «И сегодня крайне обедни не пошли. А к поздней пойдете? Нет, ты одна пойдешь. Облинилась я мать моя!» Возразила Марфа Тимофеевна. «Чаем уж очень себя балую!» Она говорила Настася Карповне. «Ты! Хотя и желась с ней на ровной ноге. Не даром же она была пестого. Трое пестовых значится в синодике Ивана Васильевича Грозного. Марфа Тимофеевна это знала. Скажите, пожалуйста!» Начала опять Лавредский. «Мне Марья Дмитриевна сейчас говорила об этом. Как бишь его паншенье? Что это за господин? Э, Каяна, болтушка, прости, господи!» Проворчала Марфа Тимофеевна. «Чай под секретом тебе сообщила, что вот, мол, какой навертывается жених. Шушу колобы своим Поповичем. Нет, видно ей мало. И ведь нет еще ничего. Да и слава Богу! А она уже болтает!» «Почему же слава Богу?» спросил Лавредский. «А потому что молодец мне не нравится. Да и чем тут радоваться?» «Не нравится он вам?» «Да, не всех же ему пленять. Будет с него и того, что вот Настася Карповна в него влюблена.» Бедная вдова вся всполошилась. «Что вы это, Марфа Тимофеевна? Бога, вы не боитесь!» Воскликнула она, и румянец мгновенно разлился в ней по лицу и по шее. «И ведь знает Плут!» перебила ее Марфа Тимофеевна. «Знает, чем ее прелестить? Табакерку ей подарил. Федя, попроси у ней табачку понюхать. Ты увидишь, табакерка какая славна. На крышке гусар, на коне представлен. «Уж ты, лучше мать моя, не оправдывайся!» Настася Карповна только руками отмахивалась. «Ну, Ализа!» спросил лаврецкий. «К нему неравнодушно?» «Кажется он ей нравится, а впрочем, Господь ее ведает. Чужая душа, ты знаешь, темный лес, а девичья и подавно. Вот и шурочки на душу. Поди, разбери. Зачем она прячется, а не уходит с тех пор, как ты пришел?» Шурочка фыркнула подавленным смехом и выскочила вон, а лаврецкий поднялся с своего места. «Да, промолвил он с расстановкой. Девичью душу не разгадаешь. Он стал прощаться. «Что ж, скоро мы тебя увидим?» спросила Марфа Тимофеевна. «Как придется, тетушка? Тут ведь недалеко. «Да, ведь ты в Васильевское едешь. Ты не хочешь жить в лавриках. Ну, это твоё дело. Только съезди ты, поклонись гробу матери твоей, да и бабкину гробу, кстати. Ты там, за границей, всякого ума набрался, а кто знает, может быть они и почувствуют в своих могилках, что ты к ним пришел. Да не забудь, Федя, по главире Петровне тоже панафиду отслужить. Вот тебе и целковый. Возьми, возьми, это я по ней хочу отслужить панафиду. Я её при жизни не любила, а нечего сказать. С характером была девка. Умница была, ну и тебя не обидела. А теперь ступай с Богом, а то я тебе надоем!» и Марфа Тимофеевна обняла своего племянника. «Ализи, за паншным не быть, не беспокойся. Не такого мужа она стоит. Да я нисколько и не беспокоюсь», – отвечал Лаврецкий и удалился. 18. Часа четыре спустя он ехал домой. Тарантаз его быстро катился по просёвочной мягкой дороге. Недели две как стояла засуха. Тонкий туман разливался молоком в воздухе и застелал отдалённые леса. От него пахла Гарию. Множество темноватых тучек с неясно обрисованными краями расползались по бледно-голубому небу. Довольно крепкий ветер мчался сухой непрерывной струей, не разгоняя зноя. Приложившись головой к подушке, искрестив на груди руки, Лаврецкий глядел на пробегавшие вером, загоны полей, намедленно мелькающие ракиты, на глупых ворон и грачей с тупой подозрительностью взиравших боком на проезжавший экипаж, на длинные межи, заросшие чернобыльником, полынью и полевой ребиной. Он глядел. И это свежая, степная, тучная, голль и глуш, это зелень. Эти длинные холмы, овраги с приземистыми дубовыми кустами, серые деревеньки, жидкие березы, вся это давно им невиданная русская картина навивала на его душу сладкие и в то же время почти скорбные чувства довела грудь его каким-то приятным давлением. Мысли его медленно бродили, очертания их были также неясны и смотны, как очертания тех высоких, тоже как будто бы бродивших тучек. Вспомнил он свое детство, свою мать. Вспомнил, как она умирала, как поднесли его к ней и как она, прижимая его голову к своей груди, начала было слабо голосить над ним, да взглянула на глафиру Петровну и умолкла. Вспомнил он отца, сперва бодрого, всем недовольного, с медным голосом, потом слепого, плаксивого, с неопрятной седой бородой. Вспомнил, как он однажды за столом выпив лишнюю рюмку вина, изолив себе салфетку соусом, вдруг засмеялся и начал мигая, ничего не видевшими глазами и краснея, рассказывать про свои победы. Вспомнил Варвару Павловну и невольно прищурился, как щурица человек от мгновенной внутренней боли и встряхнул головой. Потом мысли его остановилось на лизе. Вот, подумал он, новое существо, только что вступает в жизнь. Славная девушка, что-то из нее выйдет? Она и с собой хороша, бледное, свежее лицо, глаза и губы такие серьезные и взгляд честный и невинный. Жаль, она кажется восторжена немножко, рост славный и так легко ходит, и голос тихий. Очень я люблю, когда она вдруг остановится, слушается вниманием, без улыбки, потом задумается и откинет назад свои волосы. Точно, мне самому сдаётся, Паньшин ее не стоит. Однако чем же он дурен? А впрочем, чо я размечтался? Побежит и она по той же дорожке, по какой все бегают. Лучше я сосну. И Лаврецкий закрыл глаза. Заснуть он не мог, но погрузился в дремотное дорожное, а не менее. Образы прошедшего по-прежнему не спеша, поднимались, всплывали в его душе, мешаясь и путаясь с другими представлениями. Лаврецкий бог знает, почему стал думать о Роберте Пиле, о французской истории, о том, как бы он выиграл сражение, если бы он был генералом. Ему чудились выстрелы и крики. Голова его скользила на бок, он открывал глаза. Те же поля, те же степные виды, стёртые подковы престижных попеременно сверкают сквозь волнистую пыль. Рубаха емщика, желтая, с красными лостоицами надувается от ветра. Хорошего, возвращаюсь я на родину. Промелькнуло у Лаврецкого в голове и он закричал, пошел! Запахнулся в шинель и плотнее прижался к подушке. Таранта столкнула, Лаврецкий выпрямился и широко раскал глаза. Перед ним на пригорке тянулась небольшая деревенька, немного вправо виднялся ветхий господский домик с закрытыми ставнями и кривым крылечком. По широкому двору от самых ворот росла крапива, зелёная и густая, как канаполя. Тут же стоял дубовый ещё крепкий амбарик. Это было Васильевское. Емщик повернул к воротам, остановил лышейдей, лакей Лаврецкого приподнялся на козлах и, как бы готовить соскочить, закричал «Эй!». Раздался сиплый глухой лай, но даже собаке не показалось. Лакей снова приготовился соскочить и снова закричал «Эй!». Повторился дряхлый лай и, спустя мгновение, на двор, неизвестно откуда выбежал человек в нанковом кавтане с белой, как снег головой. Он посмотрел, защищая глаза от солнца на тарантаз, ударил себя вдруг обеими руками поляшком, сперва немного заметался на месте, потом бросился отворять ворота. Тарантаз въехал на двор, шурша колёсами по крапиве и остановился перед крыльцом. Белоголовый человек, весьма по-видимому юркий, уже стоял широко и криво расставив ноги на последние ступеньки, отстегнул передок, судорожно дёрнув к верху кожу и, помогая барину спуститься на землю, поцеловал у него руку. «А здравствуй, здравствуй, брат!» — проговорил Лаврецкий. «Тебя, кажется, Антоном зовут. Ты жив ещё?» Старик молча поклонился и побежал за ключами. Пока он бегал, емщик сидел неподвижно, сбочись и, поглядывая на запертую дверь. А Лакей Лаврецкого, как спрыгнул, так и остался в живописной позе, закинув одну руку на козлы. Старик принёс ключи и, без всякой нужды, изгибаясь как змея, высоко поднимая локти, отпер дверь, постаранился и опять поклонился в пояс. Вот я и дома, вот я и вернулся. Подумал Лаврецкий, входя в крошечную переднюю, между тем, как ставни со стуком и визгом, отворялись один за другим, и дневной свет проникал в опустелые покои. Конец глав 17 и 18. Иван Тургенев, дворянское гнездо, главы 19 и 20. Это звукозапись «Лебревок» с является общественным достоянием. 19. Небольшой домик, куда приехал Лаврецкий, и где два года тому назад скончалась Глафира Петровна, был выстроен в прошлом столетии из прочного соснового леса. Он на вид казался ветхим, но мог простоять ещё лет 50 или более. Лаврецкий обошёл все комнаты и, к великому беспокойству старых вялых мух с белой пылью на спине, неподвижно сидевших под притолоками, велел всюду открыть окна. С самой смерти Глафиры Петровны никто не отпирал их. Всё в доме осталось, как было. Тонконогие белые диванчики в гостиной, обитые гленцевитым серым штофом, протёртые и продавленные, живы напоминали Екатерининские времена. В гостиной же стояла любимое кресло хозяйки с высокой и прямой спинкой, к которой она и в старости не прислонялась. На главной стене висел старинный портрет Фёдорова Прадеда, Андрея Лаврецкого. Тёмное желчное лицо едва отделялась от почерневшего и покоробленного фона. Небольшие злые глаза угрю могли дели из подновивших, словно опухших век. Чёрные волосы, без пудры, с щёткой вздымались над тяжёлым изрытым лбом. На угле портрета висел венок из запылённых иммортелей. «Сами, Глафира Петровна, изволь ли плести?», доложил Антон. В спальне возвышалась узкая кровать под пологом из стародавней весьма добротной полосатой материи. Горко поленял их подушек и стёганная жидкая одеяльца лежали на кровати, а у изголовью висел образ введения во храм при Святой Богородице, тот самый образ, к которому старая девица, умирая одна и всеми забытая, в последний раз приложилась уже холодеющими губами. Туалетный столик из штучного дерева с медными бляхами и кривым зеркальцем, с почернелой позолотой, стоял у окна. Рядом спальней находилась образная маленькая комнатка с голыми стенами и тяжёлым киотом в угле. На полу лежал истёртый закапанный воском-ковёрчик. Глафира Петровна клала на нём земные поклоны. Антон отправился с лакеем лаврецкого отпирать конюшню и сарай, на место его явилась старушка, чуть ли не ровестница ему, повязанная платком по самой брови. Голова её тряслась и глаза глядели тупо, но выражали усердие, давнишнюю привычку служить безответно и в то же время какое-то почтительное сожаление. Она подошла к ручке лаврецкого и остановилась у двери в ожидании приказаний. Он решительно не помнил, как её звали, не помнил даже видел ли её когда-нибудь. Оказалось, что её звали Апроксеей. Лет сорок тому назад та же Глафира Петровна сослала её с барского двора и велела ей быть птичницей. Впрочем, она говорила мало, словно из ума выжила, а глядела под оба страстно. Кроме этих двух стариков, до трёх пузатох ребятишек в длинных рубашонках, Антоновых правнуков, жил ещё на барском дворе однорукий, бестягальный мужичонка. Он бормотал как тетерев и не был способен ни на что. Немногим полезнее его была дряхлая собака, приветствовавшая Лаем возвращения Лаврецкого. Она уже лет 10 сидела на тяжёлой цепи, купленной по распоряжению Глафиры Петровны и едва едва была в состоянии двигаться и влочить свою ношу. Осмотрев дом, Лаврецкий вышел в сад и остался им доволен. Он весь зарос бурьянам, лопухами, крыжовником и малиной, но в нём было много тени, много старых либ, которые поражали своей громадностью и странным расположением сучьев. Они были слишком тесно посажены и когда-то лет сто тому назад стрижены. Цад оканчивался небольшим светлым прудом, скаймой из высокого красноватого тростника. Следы человеческой жизни глохнут очень скоро. У садьбы Глафиры Петровны не успела одичать, но уже казалось погруженной в ту тихую дрему, которой дремлет всё на земле, где только нет людской беспокойной заразы. Фёдор Иванович прошёлся также по деревне, бабы глядели на него с порогу своих иск, подпирая щёку рукою, мужики издали кланились, дети бежали прочь, собаки равнодушно лаяли. Ему наконец захотелось есть, но он ожидал свою прислугу и повара только к вечеру. Абос с провизией из лавриков ещё не пребывал, пришлось обратиться к Антону. Антон сейчас распорядился, поймал, зарезал и ощипал старую курицу, а проксея долго тёрла и мыла её, стирала её как бельё, прежде чем положила её в кастрюлю. Когда она наконец сварилась, Антон накрыл и убрал стол, поставил перед прибором по черневшую салонку оплеке о трёх ножках и гранённый графинчик с круглой стеклянной пробкой и узким горлышком. Потом доложил лаврецкому певучим голосом, что куша не готова, и сам стал за его стулом, обернув правый кулак салфеткой и распространяя какой-то крепкий, древний запах, подобный запах у кипорисового дерева. Лаврецкий отведал супу и достал курицу, кожа её была вся покрыта крупными пупырышками, толстая жила шла по каждой ноге, мясо отзывалось древесиной и щёлоком. По обеду, Лаврецкий сказал, что он выпил бы чаю, если сию минуту поданус, перебил его старик, и сдержал своё обещание. Сыскалась щепотка чаю, завёрнутый в клочок красной бумажки, сыскался небольшой, но прерияный и шумливый самоварчик, сыскался и сахар в очень маленьких, словно оптаевших, кусках. Лаврецкий напился чаю из большой чашки. Он ещё с детства помнил эту чашку. Егорные карты были изображены на ней, из неё пили только гости. И он пил из неё, словно гость. К вечеру прибыла прислуга. Лаврецкому не захотелось лечь в тёткиной кровати, он велел послать себе постель в столовой. Погосив свечку, он долго глядел вокруг себя и думал невесёлую думу. Он испытывал чувство знакомое каждому человеку, которому приходится в первый раз ночевать в давно необитаемом месте. Ему казалось, что обступившее его со всех сторон темнота не могла привыкнуть к новому жильцу, что самые стены дома не думевают. Наконец он вздохнул, натянул на себя одеяло и заснул. Антон дольше всех остался на ногах. Он много шептался с апроксеей, охл в полголоса, раза два перекрестился. Они оба не ожидали, чтобы барин поселился у них в Васильевском, когда у него под боком было такое славное имение с отлично устроенной усадьбой. Они и не подозревали, что самая эта усадьба была противна Лаврецкому, она возбуждала в нём тягостные воспоминания. На шептавшись вдоволь Антон взял палку, поколотил повесячий давно безмолвной доске у амбара и тут же прикорнул на дворе, ничем не прикрыв в свою белую голову. Майская ночь была тиха и ласкова, и сладко спалось старику. На другой день Лаврецкий встал довольно рано, потолковался старостой, побывал на гумне, велел снять цепь с дворовой собаки, которая только полаяла немного, но даже не отошла от своей конуры, и вернувшись домой, погрузился в какое-то мирное оцепенение, из которого не выходил целый день. «Вот когда я попал на самое дно реки», сказал он самому себе не однажды. Он сидел под окном, не шевелился и словно прислушивался к течению тихой жизни, которая его окружала, кретким звуком деревенской глуши. Вот где-то закрапивай кто-то напевает тонким тонким голоском. Комар, словно вторит ему. Вот он перестал, а Комар все пищит. Сквозь дружная, назолевое жалдное жужжане, мух раздается гудение толстого шмеля, который то и дело стучится головой о потолок. Петух на улице закричал, хрипло вытягивая последнюю ноту, простучал отелега на деревне скрепят ворота. «Чего?» задребезжал вдруг Бабий Голос. «Ох ты, мой сударик!» говорит Антон, двухлетней девочке, которую нянчет на руках. «Квас неси!» повторяет тот же Бабий Голос, и вдруг находит тишина мертвая. Ничто не стукнет, не шелохнется, ветер листком не шевельнет, ласточки несутся без крика одна за другой по земле, и печально становится на душе от их безмолвного налета. «Вот когда я на дне реки», думает опять Лаврецкий, «и всегда во всякое время тиха и не спешна здесь жизнь», думает он. «Кто входит в ее круг, покоряйся?» «Здесь не за чем волноваться, нечего мутить, здесь только тому и удача, кто прокладывает свою тропинку не торопясь, как пахарь борозду плугом. И какая сила кругом! Какое здоровье в этой бездейственной тиши! Вот тут, под окном, коренастый лопух лезет из густой травы, над ним вытягивает зоря свой сочный стебель. Богородицыны слезки еще выше выкидывают свои розовые кудри, а там, дальше в полях, лоснице рожь и овес уже пошел в трубочку и ширится во всю ширину свою каждый лист на каждом дереве, каждая травка на своем стебле. На женскую любовь ушли мои лучшие года», продолжает думает Лаврецкий, «пусть же вытрезвет меня здесь сколько, пусть успокоит меня, подготовит к тому, чтобы и я умел не спеша делать дело». И он снова принимается прислушиваться к тишине, ничего не ожидая и в то же время как будто беспрестанно ожидая чего-то. Тишина обнимает его со всех сторон, солнце катится тихо, по спокойному синему небу и облака тихо плывут по нем, кажется они знают, куда и зачем они плывут. В то самое время в других местах на земле кипела, торопилась, грохотала жизнь, здесь та же жизнь текла неслышно, как вода по болотным травам, и до самого вечера Лаврецкий не мог оторваться от созерцания этой уходящей, утекающей жизни. С корпя прошедшим таяла в его душе, как весенний снег, и странное дело никогда не было в нем так глубоко и сильно чувство родины. Конец глав 19 и 20. Иван Тургенев, дворянское гнездо, главы с 21 по 23. Эта звукозапись Бревокс является общественным достоянием. 21. В течение двух недель Фёдор Иванович привел домик Глафиры Петровны в порядок, расчистил двор, сад, из лавриков привезли ему удобную мебель, из города вино, книги, журналы, на конюшне появились лошади. Словом Фёдор Иванович обзавелся всем нужным и начал жить не то помещиком, не то отшельником. Дни его проходили однообразно, но он не скучал, хотя никого не видел. Он прележный внимательно занимался хозяйством и ездил верхом по окрестностям, читал. Впрочем, он читал мало, ему приятнее было слушать рассказы старика Антона. Обыкновенно лаврецкий садился с трубкой табаку и чашкой холодного чаю к окну, Антон становился у двери, заложив назад руки и начинал свои неторопливые рассказы о стародавних временах, о тех баснословных временах, когда овёс и рожь продавались не мерками, а в больших мешках, по две и по три копейки за мешок, когда во все стороны даже под городом тянулись непроходимые леса, не тронутые степи. А теперь жаловался старик, которому уже стукнуло лет за 80, так всё вырубили, да распахали, что проехать негде. Так же рассказал Антон много о своей госпожее, Глафире Петровне. Какие они были рассудительные и бережливые, как некоторые господин молодой сосед подделывался было к ним, часто стал наезжать, и как они для него изволили даже надевать свой праздничный чипец с лентами цвета массака и жёлтое платье из трю-трю-левантина. Но как потом, разгневавшись на господина соседа за неприличный вопрос, что мол, должен быть у вас государание капитал? Приказали ему от дому отказать, и как они тогда же приказали, чтобы всё после их кончины до самой малейшей трепицы было представлено Фёдору Ивановичу. И точно Лаврецкий нашёл весь теткин-скарб в целости, не выключая праздничного чипца с лентами цвета массака и жёлтого платья из трю-трю-левантина. Старинных бумаг и любопытных документов, на которые рассчитывал Лаврецкий, не оказалось никаких, кроме одной веткой книжки, в которую дедушка его, Пётр Андреевич, вписывал то празднование в городе Санкт-Петербурге Замерения, заключённого с турецкой империи его сиятельством князем Александром Александровичем Прозаровским, то рецепт грудного дикогта с примечанием «Сие наставления до ноги не раньше Прасковье Фёдоровне Солтыковой от Протопрессвитера церкви живоначальной троицы Фёдора Авксентьевича». То политическую новость следующего рода, о тиграх, французах что-то замолкло. И тут же рядом, в московских ведомостях показано, что скончался господин премьер-майор Михаил Петрович Колочев, не Петрали Васильевича Колочева сын. Лаврецкий нашёл также несколько старых календарей и сонников и таинственное сочинение господина Амбодика. Много воспоминаний возбудили в нём давно забытые, но знакомые символы и эмблемы. В туалетном столике Глафири Петровны Лаврецкий нашёл небольшой пакет, завязанный чёрной ленточкой, запечатанный чёрным сургучом и засунутой в самую глубьящика. В пакете лежали лицом к лицу, постеливый портрет его отца в молодости, с мягкими кудрами, рассыпанными на лбу, с длинными, тонными глазами и полураскрытым ртом. И почти стёртый портрет бледной женщины в белом платье, с белым розаном в руке его матери. С самой себя Глафира Петровна никогда не позволяла снять портрета. «Я, Батюшка Фёдор Иваныч», — говорил Лаврецкому Антон, хоша и в господских хоромах тогда жительство не имел, а вашего продедушку Андрея Фанасича помню как же. Мне, когда они скончались, в 18-й годочек пошел. Раз я им в саду встретился, тогда же поджилки и затряслись. Однако они ничего, только спросили, как зовут, и в свои покои за носовым платком послали. Барин был, что и говорить, и старшого над собой не знал, потому была, «Лад, ложу вам у вашего продедушки, чудная такая ладонка, с Афонской горы и монахту ладонку подарил», и сказал он ему «это монахта, за твоё боярин радушие сие тебе дарю, носи и суда не бойся». Ну да ведь тогда, Батюшка, известно, какие были времена, что Барин восхотел, то и творил. Бывало, кто даже из Господ вздумает им перечить, так они только посмотрят на него, да скажут «мелко плаваешь», самое это у них был любимое слово. И жил он ваш блаженный память и продедушка в хромах деревянных малых, а что добра после себя оставил серебра, что всяких запасов все подвалы битком набиты были. Хозяин был, тот-то графинчик, что вы похвалить изволили их был, из него водку кушали, а вот дедушка ваш, Петр Андреевич, и палаты себе поставил каменные, а добра не нажил, все у них пошло хинею, и жили о них уже папенькиного, и удовольствие никаких себе не производили, а денежки все порешил, и поминуть его нечем, ложки серебряные от них не осталось, и то еще спасибо Глафира Петровна породела. А правда ли, перебивал его Лаврецкий, ее старой колотовкой звали. «Да ведь кто звал?» возражал с неудовольстви Монтон. «А что, бачка, решился спросить однажды старик, что наша барынь где изволит свое пребывание иметь?» Я развелся с женой, проговорил с усилем Лаврецкий, «пожалуйста, не спрашивай о ней». «А слушаюсь», печально возразил старик. По прошествии трех недель Лаврецкий поехал верхом в О к Калитинам и провел у них вечер. Лем был у них, он очень понравился Лаврецкому, хотя, по милости отца, он ни на каком инструменте не играл, однако страстно любил музыку, музыку дельную, классическую. Паншена в тот вечер у Калитинах не было, губернатор услал его куда-то загород. Лиза играла одна и очень отчетливо, Лем оживился, расходился, свернул бумажку трубочкой и дирижировал. Марья Дмитриевна сперва смеялась, глядя на него, потом ушла спать. По ее словам, Бетховин слишком волновал ее нервы. В полночь Лаврецкий проводил Лема на квартиру и просидел у него до трех часов утра. Лем много говорил. Сутулина его выпрямилась, глаза расширились и заблестали, самые волосы приподнялись над лбом. Уже так давно никто не принимал в нем участие, а Лаврецкий, видимо, интересовался, им заботливо и внимательно расспрашивал его. Старика эта тронула, он кончил тем, что показал гостю свою музыку. Сыграл и даже спел мертвенным голосом некоторые отрывки из своих сочинений, между прочим, целую положенную им на музыку балладу Шиллера Фреддолин. Лаврецкий похвалил его, заставил кое-что повторить и, уезжая, пригласил его к себе, погостить на несколько дней. Лем, проводивший его до улицы, тотчас согласился и крепко пожал его руку. Но оставшись один на свежем и сыром воздухе, при только что занимавшийся заре, оглянулся, прищурился, съежился и, как виноватый, побрел в свою комнатку. Их бинвольных клюк, я не в своем уме, пробормотал он, ложась в свою жесткую и короткую постель. Он попытался сказаться больным, когда несколько дней спустя Лаврецкий заехал за ним в коляске, но Федор Иванович вошел к нему в комнату и уговорил его. Сильнее всего, подействовало на Лемма то обстоятельство, что Лаврецкий, собственно для него, велел привести к себе в деревне Фортепиана из города. Они вдвоем отправились к Халитинам и провели у них вечер, но уже не так приятно, как в последний раз. Паншен был там, много рассказывал о своей поездке, очень забавно передразнивал и представлял виденных им помещиков. Лаврецкий сменялся, но Лемма не выходил из своего угла, молчал, тихо шевелился весь, как паук, глядел у гриума и тупо и оживился только тогда, когда Лаврецкий стал прощаться. Даже сидя в коляске, старик продолжал дичиться и ежица. Но тихий теплый воздух, легкий ветерок, легкие тени, запах травы, березовых почек, мирное сияние без лунного звездного неба, дружный топот и фыркани лошадей, все обаяния дороги, весны, ночи спустились в душу бедного немца, и он сам первый заговорил с Лаврецким. 22. Он стал говорить о музыке, о Лизе, потом опять о музыке. Он как будто медленнее произносил слова, когда говорил о Лизе. Лаврецкий навел речь на его сочинение, и, по лошутя, предложил ему написать для него «Либретто». «Либретто» — возразил Лемм. «Нет, это не по мне. У меня уже нет той живости, той игры вображения, которая необходима для оперы. Я уже теперь лишился сил моих. Но если б я мог еще что-нибудь сделать, я бы удовольствовался романсом. Конечно, я желал бы хороших снов». Он умолк и долго сидел неподвижно, и подняв глаза на небо. «А, например?» — проговорил он наконец. «Что-нибудь в таком роде? Вы звезды, о, вы чистые звезды!» Лаврецкий слегка вернулся к нему лицом и стал глядеть на него. «Вы звезды, чистые звезды!» — повторил Лемм. «Вы взираете одинаково на правых и на виновных, но они невинные сердцем или что-нибудь в этом роде. Вас понимают, то есть нет, вас любят. Впрочем, я не поэт, куда мне, но что-нибудь в этом роде, что-нибудь высокое». Лемм отодвинул шляпу на затылок. В тонком сумраке, светлой ночи, лицо его казалось бледнее и моложе. «И вы тоже», продолжал он постепенно утихавшим голосом. «Вы знаете, кто любит, кто умеет любить, потому что вы чистые, вы одни можете утешить. Не, это всё не то, я не поэт», — промолвил он. «Ну что-нибудь в этом роде». «Мне жаль, что и я не поэт», — заметил Лаврецкий. «Пустые мечтания», — возразил Лемм и углубился в угол коляски. Он закрыл глаза, как бы собираясь заснуть. Прошло несколько мгновений. Лаврецкий прислушался. «Звезды, чистые звезды, любовь», — шептал старик. «Любовь», — повторил про себя Лаврецкий, задумался, и тяжело стало у него на душе. «Прекрасную вы написали музыку на Фридалина, Христофор Федорович», — промолвил он громко. «А как вы полагаете, этот Фридалин после того, как граф, ведь он тут-то и сделал с её любовником, а?» «Это вы так думаете», — возразил Лемм, потому что, вероятно, опыт. Он вдруг умолк и в смущении отвернулся. Лаврецкий принужденно засмеялся, тоже отвернулся и стал глядеть на дорогу. «Звезды уже начинали бледнеть и небо сериело, когда коляска подъехала к крыльцу домиков Васильевском». Лаврецкий проводил своего гостя в назначенные юму комнату, вернулся в кабинет и сел перед окном. В саду пел Соловей свою последнюю предрасветную песнь. Лаврецкий вспомнил, что и уколительных в саду пел Соловей. Он вспомнил также тихое движение лизенных глаз, когда при первых его звуках они обратились к темному окну. Он стал думать о ней и сердце в нем утихло. «Чистая девушка», — проговорил он в полголоса. «Чистые звезды», — прибавил он с улыбкой и спокойно лег спать. А Лемм долго сидел в своей кровати с нотной тетрадкой на коленях. Казалось, небывалая сладкая мелодия собиралась посетить его. Он уже горел и волновался. Он чувствовал уже из тому и сладость ее приближения. Но он не дождался ее. «Не поэт и не музыкант», — прошептал он наконец. И усталая голова его тяжело опустилась на подушку. 23. На другое утро хозяин и гость пили чай в саду под старой липой. «Маэстро», — сказал между прочим Лаврецкий, «вам придется скоро сочинять торжественную контату». По какому случаю? А по случаю бракосочетания господина Паншена с Лизой. Заметили вы, как он вчера за ней ухаживал? Кажется, у них уже все идет на лад. «Этого не будет», — воскликнул Лемм. «Почему? Потому что это невозможно». «Впрочем», — прибавил он, погодя немного. «На свете все возможно, особенно здесь у вас в России». «Россию мы оставим пока в стороне. Но что же дурно вноходите вы в этом браке? «Все, дурно, все». Лиза Ветами Хайловна — девица справедливая, серьезная, с возвышенными чувствами. А он — он дилетант, одним словом. Да ведь она его любит? Лемм встал со скамейки. Нет, она его не любит. То есть она очень чиста сердцем и не знает сама, что это значит «любить». Мадам Фонкалитин ей говорит, что он хороший молодой человек. А она слушается, мадам Фонкалитин, потому что она еще совсем дитя, хоть ей и девятнадцать лет. Молится утром, молится вечером, и это очень похвально, но она его не любит. Она может любить одно прекрасное, а он непрекрасен. То есть душа его непрекрасна». Лемм произнес всю эту речь связанно, и с жаром расхаживай маленькими шагами взяты вперед перед чайным столиком и бегая глазами по земле. «Дражайший маэстро», воскликнул вдруг Лаврецкий, «мне сдаётся, что вы сами влюблены в мою кузину, Лемм вдруг остановился». «Пожалуйста», начал он неверным голосом. «Не шутите так надо мной, и я не безумец, и в темную могилу гляжу, не в розовую будущность». Лаврецкому стала жаль старика, он попросил у него прощения. Лемм, послечая, сыграл ему свою контату, а за обедом, вызванной самим Лаврецким, опять разговарился о Лизе. Лаврецкий слушал его со вниманием и любопытством. «Как вы думаете, Христофор Фёдорович», сказал он наконец, «ведь у нас теперь кажется всё в порядке, сад в полном цвету. Не пригласить ли её суда на день, вместе с её матерью и моей старушкой тёткой, а? Вам это будет приятно?» Лемм наклонил голову над тарелкой. «Пригласите», проговорил он чуть слышно. «А паншена не надо бно». «Не надо бно», возразил старик с почти детской улыбкой. Два дня спустя Фёдорович отправился в город к Калитинам. Конец, глав с 21 по 23. Иван Тургенев, дворянское гнездо, главы 24 и 25. Это звукозапись «Лебревок» с является общественным достоянием. 24. Он застал всех дома, но он не точас объявил им о своём намерении, он хотел сперва переговорить наедине с Лизой. Случай помог ему, их оставили вдвоём в гостиной. Они разговорились, она успела уже привыкнуть к нему, да она и вообще никого не дичилась. Он слушал её, глизел ей в лицо и мысленно твердил слова «Лемма», соглашался с ним. Случается иногда, что два уже знакомых, но не близких друг другу человека, внезапно и быстро сближаются в течение нескольких мгновений, и сознание этого сближения тотчас выражается в их взглядах, в их дружелюбных и тихих усмешках, в самых их движениях. Именно это случилось с лаврецким Илизой. «Вот он какой!», подумала она, ласково глядя на него. «Вот ты какая!», подумала и он. А потом он не очень удивился, когда она, не без маленькой, однако за пинки, объявила ему, что давно имеет на сердце сказать ему что-то, но боится его рассердить. «Не бойтесь, говорите», промолвил он и остановился перед ней. Лиза подняла на него свои ясные глаза. «Вы такие добрые!», начала она и в то же время подумала. «Да он точно добрый. Вы извините меня, я бы не должна сметь говорить об этом с вами. Но как могли вы? Отчего вы расстались с вашей женой?», лаврецкий дрогнул, поглядел на Лизу и подсел к ней. «Детя моё!», заговорил он. «Не прикасайтесь, пожалуйста, к этой ранее. Руки у вас нежные, а всё-таки мне будет больно. Я знаю!», продолжала Лиза, как будто не расслушав его. «А она перед вами виновата. Я не хочу её оправдывать, но как же можно разлучать то, что Бог соединил?» Наше убеждение на этот счёт слишком различны, Лиза Витами Хайловна. Произнёс Лаврецкий довольно резко. «Мы не поймём друг друга», Лиза побледнела. Всё тело её слегка затрибитало, но она не замолчала. «Вы должны простить!», промолвила она тихо. «Если хотите, чтобы и вас простили. Простить!», подхватил Лаврецкий. «Вы без первя должны были узнать, за кого вы просите. Простить эту женщину, принять её опять в свой дом, её это пустое бессердечное существо. И кто вам сказал, что она хочет возвратиться ко мне? Помилуйте, она совершенно довольно своим положением. Да что тут толковать? Ими её не должно быть произнесено вами. Вы слишком чисты, вы не в состоянии даже понять такое существо. Зачем оскорблять?» С усилием проговорила Лиза. Дрош её рук становилась видимой. «Вы сами её оставили, Фёдор Иванович. Но я же вам говорю, возразил с невольным взрывом нетерпения Лаврецкий. Вы не знаете, какое это создание. Так зачем же вы женились на ней?» Прошептал Лиза и потупила глаза. Лаврецкий быстро поднялся со стула. «Зачем я женился? Я был тогда молод и неопытен, я обманулся, я увлёкся красивой внешностью. Я не знал женщин, я ничего не знал. «Дай вам Бог заключить более счастливый брак, но поверьте, ни за что нельзя ручаться». «И я могу так же быть несчастной», промолвила Лиза. Голос её начал прерываться. «Но тогда надо будет покориться. Я не умею говорить, но если мы не будем покоряться», Лаврецкий стиснул руки и топнул ногой. «Не сердитесь, простите меня», торопливо произнесла Лиза. В этом гнамене вошла Мария Дмитриевна. Лиза встала и хотела удалиться. «А постойте!» Неожиданно крикнул ей вслед Лаврецкий. «У меня есть до вашей матушки и до вас великая просьба. Посетите меня на моём новоселье. Вы знаете, я завёл фортепиано. Лем гостит у меня. Сирень теперь цветёт. Вы подышите деревянским воздухом и можете вернуться в тот же день». «Согласны вы?» Лиза взглянула на мать, а Мария Дмитриевна приняла болезненный вид. Но Лаврецкий не дал ей разину терта и тут же поцеловал у ней обе руки. Мария Дмитриевна, всегда чувствительная на ласку и уже вовсе не ожидавшая такой любезности от тюленя, умелилась душою и согласилась. Пока она соображала, какой бы назначить день, Лаврецкий подошёл к Лизе и всё ещё взволнованный украткой шепнул ей. «Спасибо, вы добрая девушка, я виноват». И её бледное лицо залилось весёлой и стыдливой улыбкой. Глаза её тоже улыбнулись, она до того мгновения боялась не оскорбила ли она его. «Владимир Николаевич, с нами может ехать?» спросила Мария Дмитриевна. «Конечно», возразил Лаврецкий, «но не лучше ли нам быть в своём семейном кружке? Да ведь, кажется, начала была Мария Дмитриевна. Впрочем, как хотите», прибавила она. Решено было взять Леночку и Шурочку, Марфа Тимофеевна отказалась от поездки. «Тяжело мне, Свет», сказала она, «кости старые ломать, и ночевать у тебя чай негде, да мне не спиться в чужой постели, пусть это молодёжь скачет». Лаврецкому уже не удалось более побывать наедине с Лизой, но он так глядел на неё, что ей и хорошо остановилось, и стыдно немножко, и жалко его. Прощаясь с ней, он крепко пожал ей руку, она задумалась, оставшись одна. 25 Когда Лаврецкий вернулся домой, его встретил на пороге гостиной человек высокого роста и худой, в затасканном синем сиртуке, с морщинистым, но оживлённым лицом, сострёпанными сидами Баркенбардами, длинным прямым носом и небольшими воспалёнными глазками. Это был Михалевич, бывший его товарищ по университету. Лаврецкий сперва не узнал его, но горячо обнял, как только тот назвал себя. Они не виделись с Москвы. Посыпались в восклицания, расспросы, выступили на свет Божий давно заглохшие воспоминания. Торопливо выкуривая трубку за трубкой, отпевая погладку чаю и размахивая длинными руками, Михалевич рассказал Лаврецкому свои похождения. В них не было ничего очень весёлого, удачий в предприятиях своих он похвастаться не мог, а он беспрестанно смеялся сиплым нервическим хохотом. Месяц тому назад получил он место в частной конторе богатого откупщика, верст за 300 от города О, и узнав о возвращении Лаврецкого из-за границы, свернул с дороги, чтобы повидаться с старым приятелем. Михалевич говорил так же порывисто, как и в молодости, шумело кипел по-прежнему. Лаврецкий упомянул было о своих обстоятельствах, но Михалевич перебил его поспешно промормотав. «Слышал, брат, слышал, кто это мог ожидать?» И тотчас перевёл разговор в область общих рассуждений. «Я, брат», промолвил он, «завтра должен ехать, сегодня мы, ушты, извини меня, ляжем поздно. Мне хочется непременно узнать, что ты, как твои мнения, убеждения, чем ты стал, чему жизнь тебя научила», Михалевич придерживался ещё в фразеологии тридцатых годов. «Что касается до меня, я во многом изменился, брат. Волны жизни упали на мою грудь, кто бишь это сказал. Хотя в важном существенном я не изменился, я по-прежнему верю в добро, в истину, но я не только верю, я верую теперь, да, я верую, верую. Послушай, ты знаешь, я пописываю стихи, в них поэзии нет, но есть правда. Я тебе прочту мою последнюю пьесу, в ней я выразил самые задушевные мои убеждения, слушай». Михалевич принялся читать своё стихотворение, оно было довольно длинно и оканчивалось следующими стихами. Новым чувством всем сердцем отдался, как ребёнок душою я стал, и я жёг всё чему поклонялся, поклонился всему, что сжигал. Произнося последние два стиха, Михалевич чуть не заплакал. Лёгкие судороги, признак сильного чувства, пробежали по его широким губам, некрасиво лицо его просветлело. Лавредский слушал его, слушал. Дух противоречия зашевелился в нём, его раздражало всегда, готовое, постоянно кипучие восторженность московского студента. Четвёрти часа не прошло, как уже загорелся между ними спор, один из тех нескончаемых споров, на который способны только русские люди. Соника, после многолетней разлуки, проведённый в двух различных мерах, не понимая ясно ни чужих, ни даже собственных мыслей, цепляясь за слова и возражая одними словами, заспорили они о предметах самых отвлечённых, и спорили так, как будто дело шло о жизни и смерти обоих. Голосили и вопили так, что все люди всполошились в доме. Обедный лемм, который с самого приезда Михалевича заперся у себя в комнате, почувствовал недоумение и начал даже чего-то смутно бояться. «Что же ты после этого, разочарованный? — кричал Михалевич в первом часу ночи. — Разве разочарованные такие бывают? — возражал Лаврецкий. — Те все бывают бедные и больные, а хочешь, я тебя одной рукой подниму? — Ну, если не разочарованный, то скептик. — Это ещё хуже! — выговор Михалевича отзывался его родиной Малоросии. — А с какого права можешь ты быть скептиком? — Тебе в жизни не повезло, — положим. В этом твоей вины не было. Ты был рожден с душой страстной, любящей, а тебя насильственно отводили от женщин. Первая попавшаяся женщина должна была тебя обмануть. — Она и тебя обманула, — заметила Грюма Лаврецкий. — Положим, положим. Я был тут орудием судьбы. — Впрочем, что это я вру с судьбы нету. — Старая привычка не точно выражаться. — Ну что же это доказывает? — Доказывает то, что меня с детства вывихнули. — А ты себя вправь на тот и человек ты мужчина. Энергии тебе не занимать стать. — Но как бы то ни было, разве можно, разве позволительно частный, так сказать, факт возводить в общий закон, в непреложное правило. — Какое тут правило? — перебил Лаврецкий. — Я не признаю. — Нет, это твоё правило. — Правило. — Перебивал его в свою очередь, Михалевич. — Ты эгоист, вот что! — гремел он час спустя. — Ты желал самонаслаждение, ты желал счастья в жизни, ты хотел жить только для себя. — Что такое самонаслаждение? — И всё тебя обмануло, всё рухнуло под твоими ногами. — Что такое самонаслаждение? — спрашиваю я тебя. — И оно должно было рухнуть, ибо ты искал опоры там, где её найти нельзя, ибо ты строил свой дом на зыбком, песке. — Говори я с ней, без сравнений, ибо я тебя не понимаю. — Ибо, пожалуй, смейся, ибо нет в тебе веры, нет теплоты сердечной ум, всё один только копеешьный ум, ты просто жалкий отсталый вальтерьяниц. — Вот ты кто. — Кто? — Я вальтерьяниц? — Да, такой же, как твой отец, и сам того не подозреваешь. — После этого, — воскликнул Лаврецкий, я вправе сказать, что ты фанатик. — Увы! — возразил с сокрушением Михалевич. — Я к несчастью ничем не заслужил ещё такого высокого наименования. — Я теперь нашёл, как тебя назвать, — кричал тот же Михалевич в третьем часу ночи, — ты не скептик, не разочарованный, не вальтерьяниц, ты байбак, и ты злостный байбак, байбак с сознанием, не наивный байбак. Наивные байбаки лежат себе на печи и ничего не делают, потому что не умеют ничего делать, они и не думают ничего, а ты, мыслищий человек, и лежишь, ты мог бы что-нибудь делать, и ничего не делаешь, лежишь сытым брюхом к верху и говоришь, так оно и следует лежать, то потому что всё, что люди не делают, всё вздор и ни к чему неведущее чепуха. — А, да с чего ты взял, что я лежу? — твердил Лаврецкий, — почему ты предполагаешь во мне такие мысли? — А сверх того, вы все, вся ваша братья, — продолжал неугомённый Михалевич, начитанные байбаки, — вы знаете, на какую ножку немец хромает, знаете, что плохо у англичан и у французов, и вам ваше жалкое знание в подспорье идёт, лень вашу постыдную бездействие ваше гнусное оправдывает, иной даже гордится тем, что я, мол, вот умница лежу, а те дураки хлопочут, — да, а то есть у нас такие господа, впрочем, я это говорю не на твой счёт, которые всю жизнь свою проводят в каком-то млении скуки привыкают к ней, сидят в ней как грыб в сметане, — подхватил Михалевич и сам засмеялся своему сравнению. — О, это мление скуки гибель русских людей, — весь век собирается работать противный байбак. — Да что ж ты бранишься, — вопил в свою очередь Лаврецкий, — работать, делать, — скажи лучше, что делать, а не бронись, — демосфен Полтавский, — видишь, что захотел, — это я тебе не скажу, брат, — это всякий сам должен знать, — возражался Ронни и демосфен, — помещик, дворянин и не знает, что делать, — веры нет, а то бы знал, — веры нет, и нет откровения, — дай же, по крайней мере, отдохнуть черт, — дай оглядеться, — молил Лаврецкий, — ни минуты отдыха, ни секунды, — возражал с повелительным движением руки Михалевич, — ни одной секунды, смерть не ждет, и жизнь ждать не должна. — И когда же, где же вздумали люди оба и бачатся? — кричал он в четыре часа утра, но уже несколько осипшим голосом. — У нас теперь, в России, когда на каждой отдельной личности лежит долг, ответственность великая перед Богом, перед народом, перед самим собой, мы спим, а время уходит, мы спим. — Позволь мне тебе заметить, — промовил Лаврецкий, что мы вовсе не спим теперь, а скорее другим не даем спать. — Мы, как петухи, дерем горло. — Послушай-ка, это не как уже третий кричат, — эта выходка рассмешила и успокоила Михалевича. — До завтра! — проговорил он с улыбкой и всунул трубку в кисет. — До завтра, — повторил Лаврецкий, но друзья еще более часу беседовали. — Впрочем, голоса их не возвышались более, и речи их были тихие, грустные, добрые речи. — Михалевич уехал на другой день, как не удерживал его Лаврецкий. Федору Ивановичу не удалось убедить его остаться, но наговорился он с ним до сота. Оказалось, что у Михалевича гроша за душою не было. Лаврецкий уже накануне, с сожалению, заметил в нем все признаки привычки за старелой бедности. Сапоги у него были сбиты, сзади на сиртуке не доставал одной пуговицы, руки его не ведали перчаток, в волосах торчал пух, приехавший он и не подумал попросить умыться, а за ужином ел как акула, раздирая руками мясо и с треском, перегрызая кости своими крепкими черными зубами. Оказалось также, что служба не пошла ему в прок, что все надежды свои он возлагал на откупщика, который взял его единственно для того, чтобы иметь у себя в конторе образованного человека. Совсем тем Михалевич не унывал и жил себе циником, идеалистом, поэтом, искренна радия и сокрушаясь о судьбах человечества, о собственном призвании и весьма мало заботясь о том, как бы не умереть с голоду. Михалевич женат не был, но влюблялся в бесчету и писал стихотворение на всех своих возлюбленных, особенно пылка воспел он одну таинственную чернокудрую панну. Ходили правда слухи, будто эта панна была простая жидовка, хорошо известная многим кавалерийским офицерам, но, как подумаешь, разве и это не все равно? С леммом Михалевич не сошелся, немца с непривычки запугали его многошумные речи, его резкие манеры. Гаримыка издали тотчас, чует другого Гаримыку, но под старость редко сходится с ним, а это нисколько неудивительно, ему с ним нечем делиться, даже надеждами. Перед отъездом Михалевич еще долго беседовал с Лаврецким, пророчил ему гибель, если он не очнется, умолял его серьезно заняться бытом своих крестьян, ставил себя, в пример говоря, что он очистился в горниле бед, и тут же несколько раз назвал себя счастливым человеком, сравнил себя с птицей небесной, с лилией долиной, с черной лилией во всяком случае, заметил Лаврецкий, «Э, брат, не аристократничай», возразил добродушно Михалевич, а лучше благодари бога, что и в твоих жилах течет честная плебейская кровь, но я вижу, тебе нужно теперь их какое-нибудь чистое неземное существо, которое изторгло бы тебя из твоей апатии. «Спасибо, брат», промовил Лаврецкий, «с меня будет этих неземных существ». «Молчи, цынок», воскликнул Михалевич, «цыник», поправил его Лаврецкий, «Именно, цыник», повторил, не смущаясь Михалевич. Даже Сиди в Тарантасе, куда вынесли его плоский, желтый до странности легкий чемодан, он еще говорил, окутанный в какой-то испанский плащ с порыжелым воротником и львинами лапами вместо застежек, он еще развивал свои воззрения на судьбу России и водил смуглой рукой по воздуху, как бы рассеивая семена будущего благоденствия. Лошади тронулись наконец. «Помни мои последние три слова», закричал он, высунувшись всем телом из Тарантаса и стоя на балансе. «Религия, прогресс, человечность, прощай», голова его, снохлобученный на глаза фуражкой, исчезла. Лаврецкий остался один на крыльце и пристально глядел вдаль по дороге, пока Тарантас не скрылся из виду. А ведь он, пожалуй, прав. Думал он, возвращаясь в дом. Пожалуй, что я байбак. Многие из слов Михалевича неотразимо вошли ему в душу, хоть он испорил и не соглашался с ним. Будь только человек добр, его никто отразить не может. Конец глав 24 и 25. Иван Тургенев, дворянское гнездо, главы 26 и 27. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. 26. Два дня спустя Мария Дмитриевна по обещанию прибыла со всей своей молодежью Василивская. Девочки побежали тот час в сад, а Мария Дмитриевна томно прошлась по комнатам и томно все похвалила. Визит свой Лаврецкому она считала знаком великого снисхождения чуть недобрым поступкам. Она приветливо улыбнулась, когда Антон и Апроксия по старинной дворовой привычке подошли к ней к ручке и расслабленным голосом в нос попросила напиться чаю. К великой досаде Антона, надевшего вязанные белые перчатки, чай подал приезжий баронни Неон, а наемный коммердинер Лаврецкого, не понимавший по словам старика никаких порядков. Зато Антон за обедом взял свое твердый стопою, стал он за креслом Марии Дмитриевны и уже никому не уступил своего места. Давно не бывалое появление гостей в Василиевском и встрожило и обрадовало старика, ему было приятно видеть, что с его барином хорошие господа знаются. Впрочем, Неон один волновался в тот день. Лем волновался тоже. Он надел коротенький табачного цвета фраг с острым хвостиком, туго затянул свой шейный платок и беспрестанно откашливался и сторонился с приятным и приветливым видом. Лаврецкий с удовольствием заметил, что сближение между ним и Лизой продолжалось. Она, как только вошла, дружелюбно протянул ему руку. После обеда Лем достал из заднего кармана фрака, куда он то и дело запускал руку, небольшой сверток нотной бумаги и, сжав губы, молча положил его на фортепиано. Это был романс, сочиненный им наканунино-стромодные немецкие слова, в которых упоминалось о звёздах. Лиза тотчас села за фортепиано и разобрала романс. Увы, музыка оказалась запутанной и неприятно напряжённой. Видно было, что композитор селился выразить что-то страстное, глубокое, но ничего не вышло. Усилие так и осталось одним усилием. Лаврецкий и Лиза оба это почувствовали, и Лем это понял. Ни слова ни сказав положил, он свой романс обратно в карман и, в ответ на предложение Лиза сыграть его ещё раз, покачав только головой, значительно сказал, теперь баста, скорбился, съёжился и отошёл. К вечеру пошли всем обществом ловить рыбу. В пруде, засадом, водилось много карасей и гальцов. Марью Дмитриевну посадили на кресло возле берега в тени, постлали ей ковёр под ноги, дали лучшую удочку. Антон, как старый опытный рыболов, предложил свои услуги. Он усердно насаживал червяков, шлёпал по ним рукою, плевал на них и даже сам закидывал удочку, грациозно наклоняясь вперёд всем корпусом. Марью Дмитриевна в тот же день отозвалась о нём Фёдору Ивановичу следующей фразой на институтско-французском языке или не оплюемо тяно, да сэ жо, ком са, ком отгофуа. Лемм с двумя девочками отправился подальше к самой Платине. Лаврецкий поместился возле Лизы. Рыба клевала беспрестанно, выхвоченные к России, то и дело сверкали в воздухе своими то золотыми то серебряными боками. Радостные восклицания девочек не умолкали. Сама Марья Дмитриевна изнеженно взвизгнала раза два. Реже всех бралось у Лаврецкого и у Лизы, вероятно, это происходило от того, что они меньше других обращали внимание на ловлю и дали по плавкам своим подплыть к самому берегу. Красноватый высокий камыш тихо шелестил вокруг них, впереди тихо сияла неподвижная вода и разговор у них шёл тихий. Лизы стояла на маленьком плоту. Лаврецкий сидел на наклонённом стволе ракиты. На лизе было белое платье, перехваченное вокруг пояса, широкой, тоже белой лентой. Соломенная шляпа висела в ней на одной руке, другое она с некоторым усилием поддерживала гнутая удилища. Лаврецкий глядел на её чистый, несколько строгий профиль, на закинутые за уши волосы, на нежные щёки, которые загорели у неё как у ребёнка и думал, «О, как мило стоишь ты над моим прудом». Лиза не оборачивалась к нему, осмотрела на воду, и не то щурилась, не то улыбалась. Тень от близкой липы падала на обоих. «А знаете ли,» начал Лаврецкий, «я много размышлял о нашем последнем разговоре с вами, и пришёл к тому заключению, что вы чрезвычайно добры». «Я совсем не с тем намерением», возразила была Лиза и застудилась. «Вы добры», повторил Лаврецкий, «я топорный человек, а чувствую, что все должны вас любить. Вот хоть бы Лем, он просто влюблён вас». Брови у Лизы не то, чтобы нахмурились, а дрогнули. Это с ней всегда случалось, когда она слышала что-нибудь неприятное. «О, Чинён, мне был жалок сегодня», подхватил Лаврецкий, с своим неудавшимся романсом. «Быть молодым и не уметь — это сносно, но состариться и быть не в силах — это тяжело. И ведь обидно то, что не чувствуешь, когда уходят с силы. Старику трудно переносить такие удары. Обергитесь, у вас клюёт». «Говорят», прибавил Лаврецкий, помолчав немного. Владимир Николаевич написал «Очень милый романс». «Да», отвечал Лиза. «Это безделка, но не дурная. «А как по-вашему», спросил Лаврецкий. «Хороший он музыкант? Мне кажется, у него большие способности к музыке, но он до сих пор не занимался ею как следует? Так. Отчеловек он хороший. Лиза засмеялась и быстро взглянула на Фёдор Ивановича. «Какой странный вопрос!», воскликнула она, вытащила удочку и далеко закинула её снова. «Отчего же странный? Я спрашиваю о нём у вас, как человек недавно сюда приехавший, как родственник. Как родственник?» «Да, ведь я вам кажется, довожусь дядей, у Владимира Николаевича доброе сердце», — заговорила Лиза. «Он умён, мама его очень любит. А вы его любите? Он хороший человек. Отчего же мне его не любить?» «А», промолвал Лаврецкий и умолк. Полупечальная, полуносмешливое выражение промелькнуло у него на лице. Упорный взгляд его смущал Лизу, но она продолжала улыбаться. «Ну, и дай бог им счастья!» Пробормотал он, наконец, как будто про себя и отворотил голову. Лиза покраснела. «Вы ошибаетесь, Фёдор Иванович?», — сказала она. «Вы напрасно думаете. А разве вам, Владимир Николаевич, не нравится?» спросила она вдруг. «Не нравится?» «Отчего же?» «Мне кажется, сердце-то у него и нету. Улыбка сошла с лица Лизы. Вы привыкли строго судить людей?» промолвила она после долгого молчания. «Я не думаю. Какой правы имею, я строго судить других, помилуйте, когда я сам нуждаюсь в снисхождении? Или вы забыли, что надо мной один ленивый, не смеётся? «А что?» прибавил он. «Сдержаливай свое обещание. «Какое?» помолились вы за меня. «Да, я за вас молилась и молюсь каждый день. Вы, пожалуйста, не говорите легко об этом». Лаврецкий начал уверять Лизу, что ему и в голову не приходило, что он глубоко уважает всякие убеждения, потом он пустился толковать о религии, о ее значении в истории человечества, о значении христианства. «Христианинам нужно быть», — заговорила не без некоторого усилия Лиза, «не для того, чтобы познавать небесное, там земное, а для того, что каждый человек должен умереть». Лаврецкий с невольным удивлением поднял глаза на Лизу и встретил ее взгляд. «Какое это вы промолвили слово?», — сказал он. «Это слово не мое», — отвечал она, «не ваше». «Но почему вы заговорили о смерти? Не знаю, я часто о ней думаю. Часто». «Да». «Этого не скажешь, глядя на вас, теперь у вас такое веселое, светлое лицо, вы улыбаетесь». «Да, мне очень весело теперь», — наивным возразило Лиза. Лаврецкому захотелось взять ее обе руки и крепко стиснуть их. «Лиза, Лиза», — закричала Мария Дмитриевна. «Поди сюда, посмотри, какого карася я поймала». «Сейчас, мамал», — отвечала Лиза и пошла к ней, а Лаврецкий остался на своей ракете. «Я говорю с ней словно я не отживший человек», — думал он. Уходя Лиза повесила свою шляпу на ветку, с странным, почти нежным чувством посмотрел Лаврецкий на эту шляпу, на ее длинные, немного помятые ленты. Лиза скоро к нему вернулась и опять стала на плот. «Почему же вам кажется, что у Владимира Николаевича сердце нет?» — спросила она несколько мгновений спустя. «Я вам уже сказал, что я мог ошибиться, а впрочем, время все покажет». Лиза задумалась. Лаврецкий заговорил о своем житье бытие в Васильевском, о Михалевиче, об Антоне. Он чувствовал потребность говорить с Лизой, сообщить ей все, что приходило ему в душу. Она так мило, так внимательно его слушала. Ее редкие замечания и возражения казались ему так просты и умны. Он даже сказал ей это. Лиза удивилась. «Право», промолвила она. «А я так думала, что у меня, как у моей горничной Насте, своих слов нет. Она однажды сказала своему жениху, тебе должно быть скучно со мной. Ты мне говоришь, все такое хорошее, а у меня своих слов нет». «И слава Богу», подумал Лаврецкий. 27. Между тем вечер наступал, и Мария Дмитриевна изъявила желание возвратиться домой. Девочек с трудом оторвали от пруда, снарядили. Лаврецкий объявил, что проводит гостей до полдороги и велел оседлать себе лошадь. Усаживая Марию Дмитриевну в карету, он хватился лемма, но старика нигде не могли найти. Он тотчас исчез, как только кончилось ужение. Антон, замечательно для его лет силой, захлопнул дверцы и сурово закричал. «Пошел, кучер!» Карета тронулась. На задних местах помещались Мария Дмитриевна и Лиза, на передних девочки и горничная. Вечер стоял теплый и тихий, и окна с обеих сторон были опущены. Лаврецкий ехал рысью возле кареты со стороны Лизы. Положив руку на дверцы, он бросил по воде на шею плавно бежавшей лошади и, изредка меняясь двумя тремя словами с молодой девушкой. Заря исчезла, наступила ночь, а воздух даже потеплел. Мария Дмитриевна скоро задремала, девочки и горничная заснули тоже. Быстро и ровно катилась Карета. Лиза наклонилась вперед. Только что поднявшийся месяц, светил ей в лицо. Ночной, похучий ветерок, дышал ей в глаза и щеки. Ей было хорошо. Рука ее опиралась на дверце кареты рядом с рукой Лаврецкого. И ему было хорошо. Он несся по спокойной ночной теплыне, не спуская глаз с доброго молодого лица, слушая молодой и в шопоте звеневший голос, говоривший простые добрые вещи. Он и не заметил, как проехал по дороге. Он не захотел будить Марью Дмитриевна, пожал слегка руку Лизы и сказал, ведь мы, друзья, теперь не правда ли. Она кивнула головой, он остановил лошадь. Карета покатилась дальше, тихонько колыхаясь и ныряя. Лаврецкий отправился шагом домой. Обаяние летней ночи охватило его, все вокруг казалось так неожиданно странно и в то же время так давно и так сладко знакомо, вблизи и вдали. А далеко было видно, хотя глаз многого не понималось того, что видел, все покоилось. Молодая расцветающая жизнь сказывалась в самом этом покое. Лошадь Лаврецкого бодро шла, мерно раскачиваясь направо и налево. Большая черная тень ее шла с ней рядом. Было что-то таинственно приятное в топоте ее копыт, что-то веселое и чудное в гремящем крике перепелов. Звезды исчезали в каком-то светлом дыме, неполный месяц блестел твердым блеском, свет его разливался голубым потоком по небу и падал пятном дымчатого золота, на проходившие близко тонкие тучки. Свежесть воздуха вызывала легкую влажность на глаза, ласково охватывала все члены, лилась вольную струей в грудь. Лаврецкий наслаждался и радовался своему наслаждению. «Ну, мы еще поживем», думал он, не совсем еще нас заело, он не договорил кто или что. Потом он стал думать о Лизе, о том, что вряд ли она любит Паншина, что встретиться он с ней при других обстоятельствах Бог знает, что могло бы из этого выйти, что он понимает Лемма, хотя у ней своих слов нет. Да и это неправда, у ней есть свои слова. Не говорите об этом легкомысленно, вспомнила Славрецкому. Он долго ехал, понурив голову, потом выпрямился, медленно произнес. И я сжег все, чему поклонялся, поклонился всему, что сжигал. Но то, чрезжу ударил лошадь хлыстом и скакал вплоть до дому. Слезая с коня, он в последний раз оглянулся с невольной благодарной улыбкой. Ночь, безмолвная ласковая ночь, лежала на холмах и на долинах, издали из ее благовонной глубины Бог знает, откуда с неба ли, с земли, тянуло тихим и мягким теплом. Лаврецкий послал последний поклон Лизе и сбежал на крыльцо. Следующий день прошел довольно вяло. С утра падал дождь, лем, глядел из подлобия, и все крепче и крепче стискивал губы, точно он давал себе зарок, никогда не открывать их. Ложаясь спать, Лаврецкий взял с собой на постель целую груду французских журналов, которые уже более двух недель лежали у него на столе, нераспечатанные. Он принялся равнодушно рвать куверты и пробегать с толпцей газет, в которых, впрочем, не было ничего нового. Он уже хотел бросить их, и вдруг вскочил с постели, как ужаленный. В Филье Тони одной из газет, известной уже нам, Мусе Жюль, сообщал своим читателям горестную новость. Прелестная, очаровательная москвитянка, писал он, одна из цариц моды, украшения парижских салонов, мадам Дэль Авецкий, скончалась почти внезапно, и вести это, к сожалению, слишком верное, только что дошла до него господина Жюля. Он был, так продолжал, он, можно сказать, другом покойницы. Лаврецкий оделся, вышел в сад, и до самого утра ходил взято вперед все по одной аллеи. Конец глав 26 и 27.