 Юлий Айхинвальд, силуэтой русских писателей, выпуск 1-й, секция 16-я, Сергей Аксаков. Эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Семейная хроника и примыкающие к ней сочинения Аксакова представляют собой один из самых уютных уголков русской литературы. Здесь раскрывается перед нами жизнь как такая, жизнь взятая в наиболее простой и скромной форме, и тем не менее под рукою своего благодушного рабсода, загоревшееся тихими красками очарования. Они были серы, эти необразованные ренбурские помещики, но Аксаков убедил нас, что всякая жизнь интересна, и что ни одна жизнь не заслуживает смерти, ни одна смерть не права перед человечеством. В прозе и обыденности бесцветных дней, в однообразии быта, в механизме самодавлеющего хозяйства, он увидел и показал внутреннюю красоту, мерное дыхание человеческой души, и расставаясь с его героями, всякий повторит его сердечные напутственные слова. Прощайте мои светлые и темные образы, мои добрые и недобрые люди, или лучше сказать образы, в которых есть и светлые и темные стороны, люди, в которых есть и доброе и худое. Вы не великие люди, не громкие личности, в тишине и безвестности прошли вы своё земное поприще, и давно, очень давно его оставили. Но вы были люди, и ваша внешняя и внутренняя жизнь исполнена поэзией. Также любопытные поучительно для нас, как мы и наша жизнь, в свою очередь, будем любопытны и поучительны для потомков. Вы были такие же действующие лица великого всемирного зрелища, представляемого человечеством, также добросовестно разыгрывали свои роли, как и все люди, и также стоите воспоминания. Могучую силою письма и печати познакомлена теперь с вами ваше потомство. Оно встретило вас с сочувствием, и признало в вас братьев, когда и как бы вы ни жили, в каком бы платье не ходили. Да не оскорбиться же никогда память ваша ни каким пристрастным судом, ни каким легкомысленным словом. Все достойны воспоминания, все мои интересные, и стоит нам только умереть, чтобы это сделалось очевидным. Ибо после смерти близкого человека сливаются в одно целое все эти разрозненные слова, которые он произносил на протяжении своей жизни, все эти бесчисленные проявления его незаменимой личности, все эти мелочи, которых от привычки мы уже не замечали, и которые теперь, погаснув на веке, нас особенно дорогими, осмысленными, и сплелись в живой облик полной грусти и сладости. Нравственное творчество смерти ее духовный синтез именно там, где она только что произвела страшное физическое зияние гнетущую пустоту, вызывает законченный образ, и существо, которое от нас ушло, обещается для нашего воспоминания в своем единстве и собранности. Их не давала рассеивающая жизнь. Но не всякий умеет вспоминать. Оксаков же обладал этим даром в высокой степени. Из его души не изгладились желанные образы родных, они никогда не стали для него чужими и мертвыми. Он не принял смерти, с нею не примерился. Он сумел в пожилые годы, оглянувшись назад, припомнить все детали ушедшего детства, оживить потускневшие лица и воспроизвестить тембр от звучавших голосов. Он воскресил даже и тех, кого он сам не видел, о ком только слышал из чужих родственных уст. Не столько память ума, это больше память сердца. От того предки неизменно сопутствуют Оксакову, хотя и смягченные в своей было и резкости отодвинутые далью годов. Надорванная парками нить от живших жизней осталась для него цела, потому что он победил смерть кроткой силой любви, любовного воспоминания. В имении Богрова отца сохранился дуб, которому насчитывали 1200 лет. Это характерно, и он сохранился также у Богрова внука, ничего не теряющего бережного хранителя нравственной старины. Оксаков, прежде всего, потомок, и среди равнодушных и забывчивых, он единственный святоб — он поддерживает связь и единство человеческих поколений. Удержать прошлое, интимное, милое, не дать ему уйти — это, конечно, большая заслуга, но без сомнения на тихий подвиг воспоминания окажется способным только тот, у кого настоящее протекает безбурно и бледно. Чья душа вместит страсть и полнотом гновений наряду с отчетливостью прошедших образов. Здесь необходим выбор, и надо поступиться напряженностью настоящего для того, чтобы остаться верным прошлому. Оксаков и был мирен, спокойен, добродушен в каждый данный момент. Оттого и далась ему памятливость чувства, нравственная археология. Он глубоко запомнил, и тени умерших людей так выразительно обрисовались как раз на фоне его духовной тишины. Однако не следует думать, что их изображение, по-видимому такое элементарное и осуществленное с наименьшей затратой искусственных приемов литературы, досталось Оксакову легко. Для того, чтобы написать эти столь близкие к жизни прямо из нее взятые фигуры, необходимо было высокое искусство. Они производят идиллическое впечатление пожелтевших дагеротипов, эти домашние пенаты, служащие предметом сердечного поклонения. Но в действительности автор должен был совершить здесь великую работу живописца, художественное обобщение. Этот литописец жизни, этот беспристрастный передаватель из устных приданий, вовсе не так прост, как он кажется, подобно тому, как в неприхотливом содержании его чистых, ясных книг скрывается глубокая поучительность и жизненная мудрость. Расскажите любую жизнь и вы расскажете мир. Вот отчего мирная смена, похожих друг на друга, дней и ночей, протекая в рамке одной определенной семьи, тем не менее, оказывается у Оксакова глубоко типичной и типичной не только в историческом смысле, не только для данной общественной эпохи, но и в психологическом отношении для всего человечества вообще. Здесь колыбели и могилы, здесь страсти и страдания, здесь данные общие категории людских чувств и нравов. Перед нами и материнская любовь в своем опофиозе неудержимо страстное, напряженное до болезненности. И священ надействующий отец в патриархальном ореоле своей Патрия Потестас. Разум своих чад и домочадцев и даже как бы из сказки вышедшие непременно злые заловки и, милая моя сестрица, милая не только для автора и этот верный пестун друг слуга Евсеич в своей душевной красоте. И это любовь в старом вкусе, когда скромный и уважительный любовник, чтобы вымолить у своего отца благословение на брак, пишет ему, смертоносная пуля скоро просверлит голову несчастного вашего сына. Истариковским свидетельством свидетельствует нам автор, что очарованные глаза, пылающие щеки, смущения доходящие до самозабвения всегда были красноречивыми объяснителями любви. Поэт хозяйства историк Будин с любовью изобразивший весь ритуал домашнего обихода какое-то богослужение семейственности. Оксаков так искусно сложил эту мозаеку жизненных мелочей, что перед нами проступили крупные черты романа, трагедии, общего содержания жизни и все это в оболочке спокойной и светлой. В темную и беззаконную глубь души Оксаков спускаться не мог и потому, например, драматическая фигура Куролесова по-видимому очень сложная осталась у него в известном отдалении. Наш старый писатель дед описывающий своего деда его добрые и злые дни чувствуют себя хорошо не здесь, но на этом бурном гребне душевных человеческих волн, а в мирной пристане дома на берегу бугуру Слана обросшим зелеными кустами среди своих непритязательных героев и героинь. И тени этих простых безграмотных людей должны быть ему благодарны, что он воскресил их так ласково и нежно, ничего не утаив, но никого и не обидев, так почтительно и стыдясь своего превосходства. Целомудренный он не посмеялся на готе своего отца, своих отцов. Под его добрым пером отпало все мелкое, случайное, дурное. Все это умерло. Остался в живых только дух, только смысл нестей. Ужасен старик Багров в своем некультурном гневе в своей дикой необузданности грозной для всех окружающих. Но в описании своего внука он вышел иным, и вы чувствуете в нем особую мощь и своеобразную красоту. Ибо властный и деспотический он в трудные минуты жизни не искал за то, ничь его он всех прогонял от себя калиновым подожком и оставался один. В своем тяжелом одиночестве он за всех думал, за всех и для всех устраивал, и вставал он в четыре часа утра. Что-то первобытное, цельное и древнее есть в этом старике, и в раскатах его безудержного гнева слышится все та же природа, которая потом из его внука сделала охотника. И как трогатель на его забота, чтобы не прервался древний род Шимона, чтобы он, так сказать, прирожденный и типичный предок, имел потомков. Когда ему сообщили, что родился у него внук, то первым его движением было перекреститься, потом под ословной, от Кружка с именем Алексей он сделал кружок на конце своей черты и посредине его написал Сергей. Точно он предчувствовал, что этот Сергей спасет его для бессмертия и покажет русскому народу его неуклюжию, крепкую фигуру. И может быть, в той нежной привязанности, которую он испытал к матери Сергея, своего внука и своего певца, к этой горожанке, проникший в его деревенскую первобытность, сказалось глубоко заложенное под грубой оболочкой смутное тяготение к эстетическому, к изящному началу жизни, к той силе, которая сделала его дедом и прадедом писателей, натур одухотворенных и тонких. Это ничего, что прежде мужская гордость старика оскорблялась влюбленностью сына. Таких страниц не напишешь без здорования и без мира созерцания. Правда, Самоксаков оживление своих стариков объяснял только могучей силой письма и печати. Но эти простодушные слова, вплетая новый полевой цветок в его венец, конечно, не могут быть приняты всерьез. Большой эпический талант нужен был гомеру русской старины для того, чтобы приковать внимания молодых поколений к страницам своего неторопливого, спокойного рассказа, для того, чтобы своей родной ухроникой заинтересовать других чужих. И нужно было для этого все и доверчивое, ничем не смущенное, безмятежное воззрение на мир и людей, кристальная ясность и великая наивность Духа, которая позволила бы прежде всего заметить, увидеть то малое и милое, что описал Оксаков и что существует лишь по стольку, поскольку на него обращают внимание. А для того, чтобы так говорить о человеческом, как говорит Оксаков, надо самому быть человеком с гостеприимной, радушной и ласковой душой, всегда готовой понять и простить. От прикосновения той нравственной чистоты, которую олицетворяет наш бытописатель, все то, о чем он рассказывает, само становится чистым. От его прикосновения все люди делаются лучше. Мы, другие, потеряли вкус к этому существованию ради существования, к этой веренице дней, к этой стильной жизни, которую отмеряет на ровные части маятник старинных часов. Но и нас, тихо, нежно и тепло обнимают эти воспоминания. Эти невыдуманные страницы, посвященные семейному укладу, мирные радости бытия. И так больно для нас ощущение жизни, которая жила, которая была. Все умерли. И сам рассказчик, и те, о ком он рассказал, все умерли, не только дед и мать, но и милая моя сестрица, которая на наших глазах играла с братом в чурочке и куклы. Бесконечно грустное сознание приходимости всего родного и близкого, всего человеческого сжимает ваше сердце, и не только о себе говорит Оксаков, знойное лето, роскошные бессонные ночи, берега бугу Руслана, обросшие зелеными кустами, из которых со всех сторон неслись соловьиные песни. Я помню замирание молодого сердца и сладкую безотчетную грусть, за которую отдал бы теперь весь остаток угасающей жизни. Да, хотя семейная хроника и приводит к мысли, что жизнь одинаково, что она в сущности неподвижна, что все это, бывшее за сто и больше лет назад, осталось как было, и настоящее похоже на прошлое. Думание именно из книги Оксакова особенно можно видеть как проходят, если не факты, не вещи, то наши впечатления от них. Он долго жил, этот старый питомец родного дома, сын Усадьбы, и Усадьба сохранялась все время, пока он жил, но уже никогда не подъезжал он к ней с таким настроением как в детские годы, после гимназии, где он так страдал, где через впечатлительное сердце мальчика прошло тяжкое столкновение казенного и частного государства и семьи, директора и матери. Не берусь передать, что чувствовало моё сердце, когда я увидел милое моё Оксакова. Нет слов на языке человеческом для выражения таких чувств. Во всё течение моей жизни я продолжал испытывать, приближаясь к Оксакову подобные ощущения. Но два года тому назад после двенадцатилетнего отсутствия также довольно рано подъезжал я к тому же Оксакову сильно билось моё сердце от ожидания. Я надеялся прежних радостных волнений. Я вызвал милое прошедшее иррой воспоминаний окружил меня. Но не весело, а болезненно мучительно подействовали они на мою душу. И мне стало невыразимо тяжело и грустно. Подобно волшебнику, который вызвав духов не умеет с ними сладить и не знает, куда от них деваться не знал я как прогнать мои воспоминания, как успокоить старые волнения. Старые мехи не выдерживают молодого вина и старое сердце не выносит молодых чувств. Но тогда Боже мой, что было тогда? В образе жизни Оксаковых стариков было что-то звериное, стихийно-материальное. И вот народился охотник, любитель зверя и насильник над ним. В охоте странно соединяется любовь к природе и борьба с нею. Это любовная война с живым, с живыми существами, их убийство без ненависти. Охотник еще помнит свое тожество с природой, свою исконную связь с нею. Черноземный Немурад, кроткий убийца Оксаков страстно полюбил ее и всю свою жизнь вносил в нее смерть. Еще в тупору, когда он ловил бабочек, эти порхающие цветки он слился с природой в любви и в убийстве. Он наивен в своей жестокости, не замечает ее и так просто говорит, но это, пожалуй, всякий посмотрит с удовольствием. То есть на то, как ястреб клюет перепелку и лакомится ее оторванной головой, или он попросил отца застрелить уточку. Окровавленные, бьющиеся птички не возбуждают в нем никакого сострадания. Но зато смерть дерева гибель природы материальной он не может равнодушно видеть и описывает ее трогательно. Без всяких преувеличений и фраз можно сказать, что ружье молния игром в руках охотника и на определенном расстоянии делает его владыкой жизни и смерти всех живущих тварей. И он пользуется своим владычеством. Ему весело прекратить быстрый бег зайца метким выстрелом, от которого колесом завертится русак с разбега и потом растянется на снегу. Песною прилетит из дальних стран юные трепетное поколение, но его поджидает смолнией игромом в руках Сергей Оксаков и прилетит все это живое для того, чтобы быть убитым. Пролетная птица торопится без памяти, спешит без оглядки к своей цели, к местам обетованным, где надо бы на ей приняться ведь гнезда и выводить детей. Но Оксаков не позволит ей делать этого. Оксаков ее убьет. Обстоятельный, неповерхностный знаток природы, проникнувший в ее интимную жизнь, и в то же время ласковый убийца ее живых тварей, он не изыскан в своей детской привязанности к ней. Ему дорога не только поэзия, но и проза природы. Он так доверяет ей, что не может себе представить, чтобы она была неэстетично. Да и ни нашей условной эстетики мерятся с природой. Разбирать, что в ней хорошо и что нет. Ему дорога не только поэзия, но и хорошо и что нет. Практический натуралист он вовсе не не сходит к природе, любит ее, но почти не любуется ею. Совсем не нужно ему, чтобы она была красива, как не нужно, чтобы красиво была мать. Поэтому в изображении весны он ничего не скроет, не утаит, не забудет сказать, что обтояли кучи, что зачернили проталины как грязные пятна на белой скатерти. Он разделяет все праздники, все торжественные дни природы, ее веселье и скорби. Он с нею обращается бережно и породственному. Отрадно ему быть членом ее великой семьи, переживать с нею всю ее жизнь. И когда пойдет река, в обожденное весною, забьется и затрепещит его собственное сердце. Около полугода река как будто не существовала. Она была продолжением снежных сугробов и дорог. По реке ходили, ездили, скакали, как по сухому месту, и почти забыли про ее существование. И вдруг широкая полоса этого гордого, неподвижного, снежного пространства пошелилась, откололась и пошла и пошла. Какая радость! И если описание выходит у него красиво, торжественно, то как будто сам описатель здесь ни при чем. Оксаков так не любит пустых эффектов, так щепетильно точен, трезв в своем художественном воспроизведении природы, что боится как бы нечаянно не оговорить ее, не ошибиться в какой-нибудь детали, касающейся кулика или платиться. Он тщательно собирает раньше все свои осведомления, а потом уже повествует. Так что если бы сама природа была заинтересована в том, чтобы ее описали она не избрала бы для этого ничьих других уст кроме Оксакова, лишь тогда была бы она спокойна, что никаких искажений не произойдет. К тому же, собственно, о том впечатлении, которое производит на него природа, он по большей части целомудренно умалчивает. Оксакову не до того. Он озабочен тем, чтобы верно описать ее дело не в нем, а в ней. Конечно, не всегда наш честный добросовестный пейзажист может удержаться на этой высоте стыдливой уединенности. И он знает, он говорит о том, что природа существует не только сама по себе и для себя, что при зрелище ее улягут сомнимые страсти, утихнут мнимые бури, рассыплются самолюбивые мечты, разлетятся несбыточные надежды. Есть однако примиритель, вечно юный и живой, чудотворец и целитель, ухожу к нему порой, ухожу я в мир природы, в мир спокойствия, свободы, в царство рыб и куликов, природные воды на простор степных лугов в тень прохладную лесов и в свои молодые годы. Природа успокаивает, лечит его, навевает на него минуты благодатные и светлые, подобно тому, как никто по его словам, не старый, не малый, не пройдет мимо реки или пруда, гуляет вольная рыба и в эти минуты каждый забудет свою трудовую и трудную жизнь. Душа превращается как будто тогда в глубокое, невозмутимо тихое, прозрачное озеро, отчетливо отражающее в себе голубое небо над ним раскинувшееся и весь мир его окружающий. Он наивно убежден, что всех должны интересовать детали ужения, охоты, всякая мелочь великой природы. Он ревнует ее к людям и кажется ему старику, что теперь она уже не та. Чем дольше природа живет с людьми, тем сильнее меняет она свой облик. И вот старица почти высохла, да и вообще прежде полноводнее и больше в них водилось рыбы. Нет, ты уже не та теперь, не такая, какую даже и я зазнал тебя свежей, цветущей, не измятой отовсюду набежавшим разнородным народонаселением. Да, свершилось пророчество. Помнут луга, порубят лес, прят в водах лазурь небес и тук земли неистощенный всосуд чужие семена. Он не переносит это характерно для него стихии в ее бурных явлениях. Он боится грозы, большой воды и смиренно и лукаво говорит, что не станет спорить с любителями величественных и грозных образов и соглашается, что не способен к принятию грандиозных впечатлений. Но от природы тихой и спокойной как его собственная душа он себя не отделяет. Недаром он имел за собою не только деда, как будто выросшего прямо из земли и в землю вросшего, но и отца, безхитростного любителя природы и только мать его было по-видимому к ней равнодушно. В единой великой семье природы животные и люди для Оксакова как будто одинаковы и он отушевленно заступается за честь тетеревов, ибо он справедлив, как самоестество, которому смешон и притязателен кажется наш неисправимый антропоцентризм. И в мире рыб тоже бывают события, а любовь все лезней и утки или такование тетеревов мало чем отличается от романов человеческих. От этих рыб и куликов от этого чернолесия и краснолесия мир во всяком случае сделался богаче, населеннее. Оксаков раздвинул пределы художественной повести, ввел в нее не одних людей, как это было прежде, но и представителей царства животного. Он проник в их интересы, нравы, он сумел их индивидуализировать. И хотя смотрел на них преимущественно глазами охотника, на потребу и по тех, у которого созданы все эти живые существа, мишени для выстрелов, тем не менее он изобразил их и такими, какими они оказываются для самих себя. Не с литературой подошел в природе. Естественным сыновним голосом позвал он ее, и она ответила ему всем разнообразием своих голосов и тембров, так что он услышал, как такуют тетерева, пищат рябчики, хрепят вальтшнепы, воркуют голуби, взвизгивают и чокают дрозды, заунывно, мелодически перекликаются иволги, стонут кукушки, постукивают дятлы, трубят желны, трещат сойки и все многочисленное крылатое, мелкая певчая племя наполняет воздух разными голосами и оживляет тишину лесов. Та тихая жизнь, похожая на озеро, который жил Оксаков, имеет свое обаяние, мирную прелесть, Германа и Даротеи. И может быть в ней духовно-скудной и слишком нечеловеческий безмятежный процветает за то с особой усилой растительность, прозябание. Вот перед нами прошла милая чита. Домик их блистал опрятностью и чистотой, привлекал уютностью, дышал спокойствием. В этом гнезде жизни жизни как такой оживало все простое, элементарное, непритязательное. И от того подарит бывало им горшок каких-нибудь засыхающих цветов. Они у них оживут, позеленеют и обыкновенно разрастутся так, что прежний хозяин выпросит их назад. Как будто в воздухе было нечто успокоительное и живительное, от чего и животному и растению было приветно. Животному и растению но человек ему что скажет это мирная обитель. Нам вот о чем свидетельствует Оксаков. Заезжая иногда в этот уединенный уголок и посмотря несколько часов на эту бесцветную скромную жизнь, я всегда поддавался ее впечатлению и спрашивал себя, не здесь ли живет истинное счастье человеческое, чуждое, не разрешимых вопросов, неудовлетворимых требований, чуждое страстей и волнений. Долго звучал во мне гармонический строй этой жизни. Долго чувствовал я какое-то грустное умеление, какое-то сожаление о потере того, что иметь казалось так что было под руками. Но когда задавал я себе вопрос, не хочешь ли быть Васильем Васильевичем я пугал вся этого вопроса и умилительное впечатление мгновенно исчезало. Именно это и может послужить исходной точкой для критики самого Оксакова, его семейной повести. Он сам отшатнулся от заводе сонного прозибания. Его отпугнул избыток идиллического и Оксаков, который жизнь домашним кругом ограничить захотел. И в этой сфере создал страницы, на которых приветливым огнем камелька светит и теплится даже самая их ограниченность. Оксаков не поднялся на горные вершины человеческого. Зато человеческая долина написана им с художественной простотой и красотой хрустальными словами, которые льются так легко, так доверчиво к сердцу и пониманию читателя. Вы слышите в них то, что запало когда-то в детскую душу Оксакова. Чудные голоса святочных песен, уцелевшие звуки глубокой древности, от голоски неведомого мира. И чистым звуком звучит этот сплошной русский язык, непрерванный, не смущенный ни одним чужаком, ни одним пришельцем из речи иностранной. Оксакова оскорбляет какой-то бусурманской дикостью даже слово «бург» в названии любимой оренбургской губернии. Для всего, что наш писатель думал и чувствовал, он нашел соответственные выражения у себя, в кровищах собственного языка. Ему не нужно было переизжать границу этому глубокому в своей ограниченности, оседлому жителю России. Зачем бы в самом деле понадобились ему чужие и чуждые слова? Для понятий отвлеченных? Но он так далек от умозрительного, он совсем не теоретик, верный питомец осезательности. Характерно, что в молодые годы он страстно любил театр, эту воплощенную наглядность, этот предел конкретного в искусстве. Он долго жил и кругом него колокатали события, а он, сидя тихо и смирно с удочкой на берегу озера или речного залива, сохранял душевный покой. Мир со своими волнениями не тревожил его. С отраческих лет мы видим предсобою этого смирного и тихого рыбака, этого чистого сердца, почтительного к людям, любителя природы, проникнутого духом честности и благоваления. И теплой волной уколышит он умеленное сердце и возрастает наша вера в человека. Ведь сам он так много в жизни, так искренне почитал и прошлое и настоящее. Так стыдно и больно было ему замечать темное в других, например, в своем любимце Гоголе. И когда заслоненный более яркими, более кипучими фигурами новой жизни, замедленной походкой старости уходит от нас этот добрый сторожил. У нас надолго идет в душе какой-то чистый и светлый след и грезятся зеленые берега Бугу Русалана и выросший на них ружейный охотник Оренбурской губернии в окружении своих родных, с которыми сроднил он и всякого русского читателя. Конец 16 секции Юлий Айхенвальд силуэты русских писателей выпуск 1 секция 17 Огарев это запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии Бледный спутник блестящего светила Огарев известен большинству русских читателей не сам по себе авариоле Герцена и он памятен не своими стихами а как соратник последнего в борьбе за свободу объединенный с ним знаменитой на воробьевых горах но если золотые крупинки чистой меланхолической поэзии, хотя и затерянные во множестве стихов по выражению самого автора усталых и вялых дают право на бессмертие то несомненно Огарев никогда не будет чужим и лишним в доме родной литературы у него есть свои образы порою величественные и волнующие у него есть своя мелодия нежные вздохи серенады или романса и вообще в той сфере чувства и мысли которую ему отделили музы для него не щедрые он как линский их не постыдил вы найдете у него и жанр часто подернутой дымкой сатиры вы найдете у него и своеобразный визаж серебряный мороз нашей зимы в его лирике и эпосе например в неаконченной поеме африка загораются и огоньки художественной энергии и тогда в эти исключительные моменты стих его льется полнозвучные горда однако самый склад его внутреннего мира не благоприятствует развитию его силы возникает параллелизм своеобразная гармония между акварельной окраской таланта и призрачным бледноликим характером его объектов в самом деле краски яркие и слова торжествующие и смелые нужны тому кто живет настоящим и смотрит вперед ну и к себе устремляется за ним в бесконечную даль будущего огорев же весь в прошлом никто из русских поэтов так часто не вспоминает так много не помнит как именно огорев молясь на прошлое он называет даль воспоминания святою он постоянно озирается его идеал его счастье, его любовь отстали от него и он, как орфей оглянулся на свою эвредику эвредика через это исчезла из тех пор неутешный певец и супруг в своей тоске все смотрит на дорогу уже пройденную не сводит глаз сушедшего спрошедшего прачное ложе грезится ему в спальне старинной, под сенью ветхаю и на это ложе опускается не живая и прекрасная нет в час приведений одиноко садится на него печальная тень садится и плачет и русой косою в безмолвьи ночей с потухших очей глаза потухшие как будто дороже о гореву чем горящие портреты говорят его сердцу больше чем живые чем живущие люди образы и тени вытесняют собой непосредственное и трепетное ощущение его память богаче его действительности он схватывает настоящие не в его жизненной теплоте он ценит его лишь по стольку поскольку в нем зреет смерть поскольку оно сделается прошлым и как все на свете превратится в воспоминание тогда он обернется на него и вчерашнее далекое, былое предстанет ему в свете и дорогом и тогда он будет думать о мелькнувшей перед ним женщине в белом платье жизнь должна сперва умереть, чтобы потом лишь начаться для него среди живых и сам живой он недовольствуется теми кто есть он не может обойтись без умерших без ушедших и его собственный гладбище и он в преромантическом свете Луны бродит вокруг этих нравственных могил и вызывает уснувшие призраки родные тени мертвецов его сердце не бьется для данной минуты оно больно тем, что имеет только историю он опаздывает поспевает за жизнью при этом, однако, он слышит как легко стучит оплитый деревянный башмачок молодой неополитанки при этом он знает как жгуча страсть и пьяно вино как прекрасном мгновенье дорожу я прекрасным мгновеньем и он бы выпил его до дна и затем разбил бы в дребезге бокал своей жизни но у него не достает для этого решимости и силы он только советует это сделать другим например, в следующих прекрасных стихах живите мало странно вам Ромео умер с ним джульетто Шекспир знал жизнь как бог мы с нам верим в юный лето но сухость жизнь наводит нам блаженны те что в утре дней в последнем замерлил обзание в тени развесистых ветвей под вечер майский при журчании бегущих вод и соловей им пел надгробное рыдание а ворон тронуть их смел и робка мимо пролетел сам же он полон без предметных желаний давно угасшего стремления его сердце безотчетно ноет и не сознает чего оно хочет а горев ищущий без объекта исканий можно ли в таком случае найти не знаю сам чего ищу какую тайну знать хочу вот что-то белое луной озарено передо мной быть может призрак мертвеца быть может этот тень отца или образ матери моей шепнуть мне хочет в мгалеве твей слова любви или угроз вообще горев представляет что юный жар под дуновением жизненного холода превратился не более как в теплое и который пережил самого себя свои страсти и желания лист за листом я рвал заветные тетради и все и все изорвано теперь он поэт хандры жизни прожитый и жизнь тогда ему дороже всего когда она запустения унылый внутренний мир находит себе печальное соответствие во внешней природе и вот мы читаем осенний день был сер и сыр и мелкий дождь ежеминутно на землю капал мокрый мир смотрел уныло притутно казалось пусто сад притих замолк деревья в гул протяжный и желтый лист срываясь с них печально мок на почве влажный и только утки как всегда плескались глупо упруда вечное осень тяжко должен чувствовать себя человек остановилась круга обращения времен и весна ни разу больше не возвращается она неподвижная прошлая и огорев болезненно лелеет его как мать безумная в слезах с молоденцем мертвым на руках это поразительный образ но к огореву он не подходит в отношении что наш поэт вовсе не безумен и мертвенность ребенка он вполне сознает безумная мать считает своего младенца живым он для нее ничем не отличается от живого между тем как огорев слишком ясно видит ту линию которая отделяет прошлое от настоящего прошлое он именно в этом его качестве и чувствует оно не облеклось для него вплоть и кровь оно одетав свой траур и не имеет иллюзии и красок текущего момента велик был бы тот человеческий дух в котором бы ничто не умирало который знал бы одно настоящее и переживал бы вечное теперь нунг агореву эта вечность совсем чужда его душа только памятлива но не бессмертно прошлое не сливается в ней с настоящим в одно глубокое впечатление в одно сверхвременное переживание прошлое у него остается бледно и если бы агореву предложили заменить эту бледность отмерших элементов духа живыми переливами настоящего он бы на это не согласился у него для настоящего как мы уже сказали нет силы он не хочет реальности он вместо нее взял бы сновидение агорев всегда предпочтет мертвое и он сознательно и рассудочно скажет все что пройдет то будет мило я в этом тайны наконец иной не вижу мой мудрец рассудочность вообще искажает его меланхолию как и всю его поэзию и было бы лучше если бы он был просто сантиментален и наивен если бы не было этого вмешательства рассуждений и еще этих инкрустаций неглубокого юмора агорев отлично сам себя понимал и объяснил в своих стихах не читатель, а сам он вскрывает свою оглядчивость свою привязанность к прошедшему его дух всегда обращенный к прошлому уже этим обнаруживает свою несомостоятельность агореву нужны чужая помощь чужое благословение хотя бы они шли из могилы, из страны иной он постоянно говорит и просит о дружбе ему необходим другой он не мужествен и он один не может быть а великами но тот кто может быть в мире один в первом же стихотворении он жалуется на то что он и его друзья не встретили участия агорев словно без родителей, без руководителей заблудился растерялся в жизни особенно, конечно в русской жизни которая своей грубостью так мучила его чуткою может быть слишком халеную душу и он тоскливо оглядывается кругом нет ли проводника от того он и знает что значит слово мать я знаю в нем есть мир любви чудесный я знаю мать прискорбно потерять и сиротой до кончить путь безвестной от того же часто встречается у него и мотив семьи, детей он любит ребенка но не столько в его настоящей прелести в оптенцию жизни как будущий отчаг воспоминаний ведь огореву мы уже знаем это жизнь и вообще-то дорога неактуальная а только в ее прошлой или будущей возможности огореву отраден старый друг старый дом опять знакомый дом опять знакомый сад он часто сидит у камина седою отживший быть может со связкой давнишних пожелтевших писем от возлюбленной которая умерла для него утомленного разбитого не столько седою устолью годов сколько воспоминаниями так желанно все уютное и приветливое все ласкающее негой отдыха устал этот человек вместе старый и молодой но вас удручает избыток утомления эта душа похожая на опустелый барский дом который оживает только лунной ночью когда он отдается воспоминанием и портреты на стенах его старинных покоев начинают свою безмолвную беседу и мы выносим такое впечатление что поэзия Огарева бедная полными аккордами в лучших своих образцах похожа на кладбище которое он так характерно для себя любил и охотно посещал кладбище где тиши стало тишина имеет свою печальную отраду и на нем пышно разрастаются цветы но все же кладбище не сад и кто может тот уходит с него в жизнь конец 17 секции Огарев Юлий Айхенвайд силуэты русских писателей выпуск первый секция 18-я Гончаров эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии незадолго до смерти называя себя близким кандидатом в покойнике Гончаров трогательно просил во имя своего честного служения Перу чтобы не нарушали его последние воли не печатали его личные переписки и судили о нем только по его литературным произведениям он хотел отойти в потомство исключительно как автор как творец обломого и обрыва он хотел чтобы мерилом его оценки служили не мимолетные изъяснения случайных писем а то что он обдумывал целыми годами и во что вложил свою душу свои творческие замыслы исполнить эту естественную и психологически законную волю следовало бы даже в том случае если бы она набрасывала покров на интересные черты для его характеристики но в действительности этого нет умственная и нравственная физиономия Гончарова достаточно ясно отразилась в его художественных творениях и нам вовсе не нужна его переписка для того чтобы знать кто он в заключительной главе обломого мы видим даже его внешность перед нами является литератор полный с апатическим лицом задумчивыми как будто сонными глазами а в том классическом и для всех открытом письме которое представляет собой фрегат паллада он много рассказывает о себе о своей жизни и на картину чужой природы на описание всего путешествия налагает яркий отпечаток своей личности он смотрит на нас из своих произведений так что мы можем прочесть их, но и его самого он даёт нам свою внутреннюю автобиографию тем разительнее то глубокое недоразумение в силу которого Гончарова нередко называют писателем объективным таков эпитет который издавно придавали ему русские критики между тем в своей романы Гончаров свою натуру перенёс всецело и нисколько не отрешился я когда же выписал других людей у него и помину нет той строгой объективности которая подавляет в художнике его сочувствия и неприязни и безо всякого заметного посредничества ставит нас лицом к лицу с жизнью и людьми мы слишком ясно видим кого и что он любит кому он отказывает в своей симпатии рисуя фигуры Волохова и Тушина он не скрывает к которой из них лежит его сердце он явно разделяет бабушкину мораль и не писатель-объективист провожает веру в обрыв участвевой мольбою боже прости ее, что она обернулась Гончаров необычайно субъективен в произведениях своего пера он и не пытается достигнуть писательского беспристрастия и даже не умея индивидуализировать слага заставляет свои персонажи говорить пластическим языком самого автора ведь молодой Адуев и райский Штольц в своих последних беседах с Ольгой обломов в своих тирадах против столичной жизни все они выражаются одинаково все они употребляют те же красивые, стройные образные фразы которые спокойно и медлительно текут из уст самого писателя на тех многочисленных страницах, где он прерывает нить непосредственного действия для своих рассуждений и характеристик иногда Гончаровская речь или отдельная фраза неосторожно вложенная в уста какого-нибудь героя виско поражает своим несоответствием говорящему лицу вспомните например как Татьяна Марковна в обрыве определяет остроту острота фальшива принаридит с красным словцом смехом ползет как змей в уши, наравит подкрасть куму и помрачить его разве это бабушкин речи если возникло все-таки по ранению Гончарову иллюзия объективного творчества то это объясняется лишь тем что он пожалуй был объективен то есть спокоен как человек, а не как художник что внутренний мир его, которого он ничем и не старался заслонить сам то был тих и созерцателен старанился огня и страсти жизнь переносил легко и окрашивал ее в светлые краски Прирожденную безмятежность духа не будем смешивать с художественной объективностью не дадим себя убоюкать невозмутимому красноречию Гончарова, от которого он щедро уделяет и своим героям рассеем чары этого плавного стиля, который напоминает комнату с мягкой мебелью и портьерами, устлонную пушистыми коврами уделивается голкий шум жизненных шагов умеряются диссонансы и волнения страстей И вот, вглядываясь в Гончарова, поскольку он отразился в своих романах мы видим, что он никогда не спешит, не торопится. Что это организация внутренне оседлая, привязанная к данному укладу жизни хотя во имя высшего идеала во имя нравственной красоты и осуждающая в себе эту цепкую привязанность. Затаённая, насказывающаяся в юморе, барение двух моментов центра стремительного и центробежного, столкновение домоседа и путешественника, вот что характеризует Гончарова. Конечно, это разладится и двойственность или меньшей степени свойственно каждому человеческому существу, но у нашего писателя она приобретает особую силу и значительность потому что начало центра стремительное, земное жизни тяготенье не только досталось ему впрочное, неизбывное наследство от целого ряда домовитых поколений, но и нашло себе в его собственном сердце исключительно благодарную, хотя уже и облагороженную почву. И потому Гончаров прежде всего несравненный мастер жанра и в этой сфере заключается его главная сила, сюда принадлежат его лучшие страницы. Он любит человека в его домашней обстановке в окружении разнообразных мелочей повседневного мирно текущего быта среди вещей уютного родного угла. Он поет комнаты, певец дома. Его привлекает маленький сонный городок и его незатейливые домики с мизонинами и садиками, где живут, хотя и сонные, но все-таки милые человеческие души, где он встречает женщину весь век проведшую в своем переулке без суматохи, без страстей и волнений. Он с наслаждением рисует натюрморт и тех, кто близок к ней по несложности своего психического мира. Слуг, агафью Матвеевну, эту царицу хозяйства, простодушную Марфеньку. Его занимает жизнь светлая, открытая, где прозрачные дома и души. Ему близка, ему дорога обломовка, где царит природа прирученная, где небо приближено к земле и сама поэтическая луна очень походит на медный вычищенный таз. Обломовка во всех ее видах и оттенках. И он сам говорит, что унес ее почву с собой в тропические страны и там вспоминал ее тишину, ее волшебские пейзажи. В русской литературе он является художником Фламандской школы. Его тешит ее пестрый сор. Его интересует самый обряд жизни, и по этой обыденности он умеет извлекать теплое и задушевное из хозяйственной прозы. Он освещает ее ласковым огоньком своего добродушного юмора, который распространяет и на самого себя. Гончаров сознает свою врожденную слабость к вещам, к комфорту, к порядку, ради которого отвергается даже величавая и грозная зрелище бурей в океане. Он сознает ее и посмеивается над нею далекий от всякого педантизма, не склонный возводить свое удобство в неприкосновенный догмат. И здесь начинает уже свою работу второе начало его духа. Центробежная. Он любит свой кабинет надежной кровлей, свое покойное кресло. Но в нем живут и мечты путешественника. В нем свежи и пленительные впечатления от рассказов моряка Якубова. И его, казалось бы, упорного домоседа зовут к себе даже не края соседней Европы. Ему чудятся Азия, мир про отца Адама, юная Колумбова земля. Его манят плавучие наезды в те древние и новые места, где в небесах другие блещат звезды, где свет льет со звездие Креста. И вот он покидает безопасное жилище для кругосветного плавания на парусном судне, вверяет морским волнам и случайностям пути свое здоровье и жизнь. И таким моментом и поэзией его существование было это путешествие. Но и оно служило писателю главным образом ту службу, что дало ему новые узоры для жанра, грандиозного жанра, предметом которого сделал почти весь мир. Всюду куда не заносит Гончарова судьба и корабль? Он подмечает все типическое, характерное, внешнечеловеческое. Его интересуют лица, голоса, манеры, одежды, жилища, яства. Все то разнообразие наружных форм и проявлений общежития, в какое облекается человек на протяжении земель и морей. В Лондоне, чем смотреть на сфинксы и обелиски мертвого британского музея, Гончарова нравится лучше простоять целый час на трёстке и наблюдать живые уличные сценки. В капской земле, в Китае, в Японии, в Индии, в Сибири, везде он присматривается к тому, как люди разговаривают между собой, чем они окружают себя. Что едят? Везде тяготеет он к одним и тем же впечатлением домашнего быта и привлекательных мелочей жизни. Везде посвящает своё роскошное сомнение обедов, вещей, комнатной обстановки. Он взял с собой в кругосветное путешествие всю свою палитру жанриста, и даже разновидность бессмертного Захара возит он с собой в лице своего вестового Фадеева, к которому нет-нет-довозвращается от созерцания экзотических красот. И хотя природа тропиков вдохновила его на удивительные описания, но в то же время он не стесняется применять к ней все те же будничные сближения. Сравнивает Юпитер с золотой пуговицей, горизонт с занавеской, цвет моря, с цветом ботвиньи. И вы чувствуете, что не в природе для него центр тяжести, что он предпочитает за ходу южного солнца человеческое лицо и милопрозаические вещи. Его занимает не столько буря в Тихом океане, сколько тот хаос, который она произвела в его каюте, и те ухищрения, с какими Фадеев приносит пищу во время качки. Прежде чем отправиться в путешествие, которое должно было спасти его от вечных будней, от мелких, надоевших явлений, гончаров впал в страшное и глубоко характерное для него сомнение. Хватит ли души вместить вдруг неожиданно развивающуюся картину мира? Ведь эта дерзость почти титаническая, где взять силы, чтобы воспринять массу великих впечатлений, и когда воргутся в душу эти великолепные гости, не смутиться ли сам хозяин среди своего пира? Что же, вышел ли обличитель и певец обломовки с листью из этого испытания? Не подавил ли его своим величием тот мир, который он объезжал на знаменитом фрегате? Мир всколыхнул его душу и сторг из нее прекрасные слова художественного удивления перед тропической ночью, перед чистым созвездием Южного Креста. Иногда чаровал его иллюзией волшебной сказки. Но в общем, гончаров остался глубокого переворота в нем не совершилось, и ничто ни одно грандиозное зрелище не вывело его надолго из его ясного настроения и неизменной душевной трезвости. Восторженного не ищите на страницах гончарова. И кроме того, он объехал кругом света. Но синтез света не получился в его наблюдательной душе. Мир раздробился, раскололся для него на мелочи и житейские детали, прошел перед его глазами длинной вереницей обыкновенных людей и будничных событий. Игончаров не звел его к уровню нормальных человеческих сил и взглядов, описал его доступными для всех красками, изобразил его в ряде приветливых картинок. Величественные силы Вселенной не подавили в нем способности к неожиданной шутке, и он мог с улыбкой говорить о космическом. Вот, например, он начинает речь о зреющих чудесах индийской природы. Он видит ее творческие мечты, как вдохновенные мысли на лице художника. Здесь можно слышать, как растет трава. И он надеется услышать, как растет хоть сладкий картофель или табак. Мир стал прозаичен и путешественник имеет право относиться к нему без трепета. В Гонконге, на меже Индии и Китая нельзя даже поездить на слоне, потому что единственный слон занят, работает на Сахарном заводе. Если бесподобный жанр составляет лучшую эстетическую заслугу Гончарова, и если несложные и однородные люди выписаны им с необыкновенной рельефностью, то с другой стороны, чем выше поднимается наш писатель над уровнем некультурного, первобытного элементарного человека, тем бледнее становится его кисть. У него не достает драматизма, диалога, непосредственные изобразительности, и он заменяет ее теми общими характеристиками и рассуждениями, которые так растягивают его романы и лишают их энергии и действия, отнимают у них всякий рисунок, архитектонику, и делают их похожими на обломого. Когда он подходит к натуре более или менее сложный, его в значительной степени покидает художник, и с ним остается умный человек. В такой натуре он тонко подметит и колоритно опишет то простое и внешнее, что в ней есть. То, чем она приближается к Захару или Кагафьям Отвевне, но более высокие проявления ее духа не найдут себе с его стороны искусного освещения и чистой художественной обработки. Такие люди выходят у него бледными, иногда без признаков жизни, как штольц. Волнения такой души отличаются у него сочиненностью, и Гончаров нам рассказывает о них, но их не живописует. Оттого для изображения своих героев он неуклонно пользуется методом прямолинейного контраста, и одному одуеву противопоставляет другого. Обломово упрекает штольцам, веру оттеняет Марфенькой. Почти каждую фигуру он сначала пространно характеризует, готовит к ней читателя, а затем как бы оправдывает эту характеристику соответственным диалогом. Он не решается представить героя собственным силом и выяснить его физиономию без своей авторской помощи, одной только выразительностью разговоров и действий. И если эти разговоры возвышаются над сферой жизненных мелочей и обыденных интересов, если в них не бьется жилка Гончаровского юмора, но ищет в себе отпечаток книжности, слишком красивы и округлены, слишком высокопарны и общи, таковые в особенности беседы райского с беловодовой, с верой, таковые беседы обломала со штольцем и штольцем с Ольгой. В них нет дыхания жизни и нет индивидуальности, и сам Гончаров и его видели в этом его умение и склонность рисовать типы, дар обобщения. Но едва ли затипичная, они не приняли бледного, неопределенного, расплывающегося. Великие художники-реалисты дают типы в оболочке конкретного и индивидуального. Родовые черты выясняются из личных, субъективные и частные, являются в свете общего, и перед нами встает живая и особенная личность. У Гончарова мы видим разные, очень интересные схемы человека, но не видим типов, опять-таки в том лишь случае, когда он удаляется от простых героев незатейливого жанра, хотя и последние, иногда как Марфенька утрированы в своей цельности. Знаменательно, что Грибоедово он делал упрек в реальности деталей, в излишней яркости калорита, в преобладании временных моментов над общечеловеческими чертами. Для него очень характерно, что при всей его любви к человеческому лицу, он не всегда умеет рисовать его отчетливыми штрихами. Он напишет меткий портрет какого-нибудь Евсея, начистищего сапоги. Ярким петном набросает необъятные бакенбарды Захара, говорящий нос или всесметающую руку его жены. Он одним взмахом кисти, одним выражением за человека страшно. Сделает для нас живую фигуру гарнизонного полковника, толстого, коротенького, с налившимся кровью лицом глазами. Но когда эта кисть должна воспроизвести лицо более одухотворенное, тогда художник ограничивается безцветными общими масками и не дает нам физиономии. Про Лизу, одну из героин обыкновенной истории, мы узнаем только, что она была хорошенькая девушка высокого роста. Главный деятель истории Александр Адуев представлен нам как белакурый молодой человек в цвете лет, здоровья и сил. Жена старшего Адуева, молодая, прекрасная женщина, это все приметы, а не живые и разнообразные человеческие лица. Ольга Ильинская в первый раз выступает перед нами просто как прекрасная женщина, и только потом она изображается несколько явственнее. И есть главного своего героя обломала, Гончаров описывает так. Это был человек лет 32-3 от роду, среднего роста, приятной наружности, с темно-серыми глазами, но с отсутствием всякой определенной идеи, всякой сосредоточенности в чертах лица. Конечно, это не описание и физиономии мы опять-таки не видим, не видим того обломала, которому автор посвятил столько внимания и страниц. Все эти лица несколько напоминают того бесцветного Алексеева, который приходил в гости к обломову. Такую же схематичностью, как и большинство героев Гончарова, отличается и целиком одной из его произведений, обыкновенная история. Здесь противопоставление слишком резко для того, чтобы оно было жизненным. И мы в конце концов имеем не историю человеческой души, а историю карьеры. Несмотря на значительный объем этого романа, на обилие эпизодов и теоретическую помощь автора, который по своему обыкновению не остается в тени, несмотря на такую обстоятельность рассказа, мы все-таки как, собственно, идеалист обратился в пошляка. Перед нами зрелый и молодой человек, зрелые и молодые речи, перед нами схема опытности и схема увлечений, но жизненной конкретности и глубины нет перед нами и нет истинного психологического анализа. Когда в войне и мире Николай Ростов, пылки юноша-рыцарь мало-помалу делается банальным патриотом и помещиком, который бьет своих крестьян, то нас это не удивляет. Так незаметно и так естественно подвигался он в своем росте, так психологически правильно ввел его толстой пожизненный, действительно обыкновенной дороге. Между тему Гончарова, одуев племянник, должен как бы олицетворять свою молодость, но как всякое олицетворение, всякая аллегория, он не оказался ни типом, ни индивидуальностью, он вышел бледен и неубедителен. Больше жизни в его антитезе, одуеве старшим, но и в нем жизненно только то, что относится к сфере жанра деловитости, прозы. И как везде у Гончарова, здесь наиболее конкретны и неподражаемо хороши фигуры несложных людей, влюбленные слуги, стариккостяков, для которого высшее удовольствие жизни провести вечер в бане, в беседах о торговле или о представлении света. Приживальщик Антон Иванович со своим счастливым аппетитом. И так как для жанра все одинаково важно, то не забыт чаровым и барбос, который во время отъезда одуева из родного гнезда казалось спрашивал глазами, скажут ли мне наконец, что у нас сегодня за суматоха? И надо всеми этими картинками быта, над этим противопоставлением столицей губернскому городу, где всякому известна чужое время припровождение, и кто, куда и зачем идет. Над этой идиллией оседлости лежит освещение гончаровского юмора, который вообще скрашивает и ходульность иных героев и книжность иных сцен. Благодаря этому юмору этой всегда готовой улыбке. Вы чувствуете себя с гончаровым свободно и легко. Он не предъявляет строгих требований к человеку, не зовет его далеко от будничной сферы, и сам имеет слабости и признает их в другом. Он спокоен. Никогда ничем не возмущается и сам причастен тем грехам, над которыми посмеивается. Сам привязан душой и телом к той обломовке, которую выставил на всенародное позорище. Конец 18 секции. Продолжение следует. Юлий Айхенвальд, силуэты русских писателей, выпуск 1 секция 19 гончаров окончания. Эта запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Мирный и уравновешенный, слегка насмешливый, в меру эпикуреец, остроумный и добрый, гончаров, точного рации с поволжья всем доступен, никого не подавляет, никого не гонит в нем нет местицизма и мрачных глубин Достоевского, нет пророчества и исканий Толстого. Ясное и тихое озеро напоминают его произведения. Он не любит бурей, не способен к ней и у стами райского так много и красноречиво толкует о страсти именно потому, что сам ее не испытал, да испытать и не хочет. Ведь бурей и страсти, говорит он в фрегате паллада, не норма природы и жизни, а только переходный момент беспорядок и зло, процесс творчества, черная работа для выделки спокойствия и счастья в лаборатории природы. Да, он не метежен, не просит бурей, он слишком знает, что в бурях нет покоя. Пафос события нет в его произведениях. Он знает скорбь жизни, но не описывает ее трагизма. Он его не видел. И когда в Сибири, ему встретился несчастливец мужик, которого по его собственным словам одолела горе, у которого 25 лет назад убили отца, который потерял двух жен, у которого сгорела 8-летняя дочь, у которого дважды украли скопленные великим деньги. Когда Гончаров встретил этого мученика, ему стало жутко. «Это страдания и ова», думал я, глядя на него с почтением. Но Дармидон, так звали мужика, не унывал. Возил приезжих, сбывал сена на прииске, и Гончаров слышал, как он весело, крикнул сыну емщику. Вези по старой дороге. Но, не рисуя зловещих сторон жизни, Гончаров часто показывает её трогательные и задушевные картины. Он умеет с тихой улыбкой на сердце затрогивать добрые и чуткие струны сердца, и у него есть сцены полные нежности и ласки. Вот чужая женщина, которая не выдержала сурового прощания крестит его сиротку и целует его и он плачет, обнимая её, потому что ему послышался голос матери, возник на минуту её нежный образ. Вот поэтический мельком брошенный силуэт Сони Углицкой в воспоминаниях. Вот Тит Никоныч из обрыва, который любит обеих девиц как родных дочерей и потихоньку от бабушки готовит им драгоценные подарки. Вот Лиза из обыкновенной истории, к которой не вернётся Александр, которая, несмотря на близкую осень, несмотря на то, что ей очень холодно, не хочет уезжать с дачи, где она с ним видалась. И умоляющим голосом говорит отцу «Погодите, ещё воротятся красные дни». Но отец ей отвечает Прадуева с приятелем. «Они не воротятся». «Не воротятся?» сказала она, вопросительно печальным голосом, потом подала отцу руку, и тихо, склонив голову, пошла домой, оглядываясь по временам назад. Есть писатели, для которых любовь сильнее смерти, которые любовь окрашивают в трагический цвет. Вот не принадлежит к их числу. Он знает страстность Марины или жены Козлова, которая по-книжному говорит, что она топит стыд в поцелуях. Но любовь для него либо нежное варкование Адуева и Наденький, Ветенкиева и Марфенький, либо спокойное чувство Адуева дяди к своей жене, либо подвиг спасения одного из любящих другим. Именно последняя едва ли не самая мирная разновидность любви составляет один из главных моментов обломого и обрыва. Ольга хочет разбудить обломого, вдохнуть энергию в его усталую душу. Вера хочет вернуть на пути истинной заблудшую овцу Марка Волохова. Обе они не столько любят, сколько спасают, и Гончаров не осознает, что именно поэтому обе они терпят Фиаско, которое, впрочем, кончается вполне благополучно браком. Неудачных спасительниц в свою очередь спасают другие герои. Ольга нашла, что доброта, ум и благородство обломого недостаточны для счастья. Она имела жестокость в сцене разрыва сказать ему о нежность, где ее нет. И, когда обломов, уверенный, что она его любит и не перенесет разлуки с ним в трогательной заботе о ней воскликнул, возьми меня, как я есть, люби во мне, что есть хорошего. То на этот крик сердца она отрицательно покачала головой и успокоила его, чтобы он не боялся за нее и за ее горе. И, действительно, ее таска скоро утихла, и она рассказала Штольцу весь свой роман с Ильей все подробности вплоть до поцелуя, в котором Штольц и его любила она рассудочной любовью, великодушно дал ей отпущение. Ольга также повествует другому о своей любви, рассказывает о своем романе не только бабушке, и не только райский знает о нем, но и Тушину, она сама шепчет на ухо о тайне обрыва. Для гончарого характерного вообще, что подобные тайны имеют в его глазах особенную внешнюю важность и подобные беды всегда по его мнению грозят девушке. Он очень часто говорит о них, и говорит почти как филистер. Безусловный поклонник законного брака, он оберегает девушку от падения столь тщательно. Что это делается наконец грубо и оскорбительно, и во всяком случае не имеет ничего общего с действительным целомудрием. То, например, что Ольга посетила Обломова в его холостой квартире, возводится и автором и героем на степень события чрезвычайного. И особенное внимание обращено на то, что Ольга вышла из этой квартиры в гордом сознании своей невинности. Марфенька, наедине с кузеном райским, тоже, если верить гончарого, подвергалась большой опасности. А когда она вроще слушает свекентивом Соловья и затем упрекает юнушу за его смелость, а сама про себя говорит, что свою сердечную байну она ошипнула бы бабушке на ушко, а потом спрятала бы голову под подушку на целый день. И когда она поучает еще, что векентив тоже должен был бы свой секрет сказать на другое ушко бабушке и у ней спросить «люблю ли я вас?» То от этого избытка добродетели, которая сама себя так сознает и выдвигает «Вам становится неловко и за Марфеньку, и за чарова, подсказавшего эти ей, к счастью, совсем неправдоподобные слова, не девственные и не девичьи». Точно так же читатель вовсе не расположен нравственно сопровождать бабушку Татьяну Марковну в ее безумном хождении, которым она хотела заглушить угрызение совести за свой давний грех. Наконец, райский, учитывший вере-померанцевый букет после событий в беседке и сама вера до обрыва такая гордая и замкнутая, а после него столь склонная исповедоваться в том, до чего никому, кроме нее самой и дело нет, все это вопреки намерения Гончарова не только не производит впечатление чистоты, но и достигает противоположного эффекта. Понятно, что на почве такой общительности и такой неуединенности чувства, любовь не пронесется ураганом, не из пепелит человека. К тому же и любовь это, как мы уже сказали, не имеет беззаветного и безумного характера. Оттого неразделенность чувства оскорбляет большее самолюбие, чем сердце, и сердце остается неразбитым. Я ее любви Гончаров рассказал так ласково и тепло, рассказал, как она во время болезни обломован, написав крупными буквами на бумажке Илья, бежала в церковь, подавала бумажку Валтарь, поминуть за здравие, как она закладывала свой жем, чем она, как она, бежала в церковь, бежала в церковь, бежала в церковь, как она закладывала свой жемчуг для того, чтобы слаще кормить его, выхаленного и нежного барина. Чувство этой несложной натуры Гончаров изобразил так же классически, как изображает он все несложное, все близкое к элементарному содержанию жизни. И в самом обломове центральной фигуре своего творчества, он рельеф не всего показал не то, что нет его с людьми высших духовных запросов, а то, чем он соприкасается с непосредственностью жизни и ее немудрствующих сынов. Обломов больше всех воплощает собой консервативное центра стремительное начало жизни, но в то же время он исполнен глубокого идеализма и светится своей душевной частотой. В нем дорого и мило то, что он неделец, что он, созерцатель и кроткий голубь, не мог ужиться в такой среде, где необходимо дело, и где даже юные, и каста-дива, поющие девушки вроде Ольги, предварительным условием и доказательством любви настойчиво признают хозяйственную поездку в деревню или посещение казенной палаты. Но порывы своего героя автора оставил в стороне. Илья Муромец, который есть в Илье Обломове, описан больше в том периоде, когда он сиднем сидит, чем когда он совершает под виде духа. Лучшие мазки своей кисти Гончаров отдал на изображение оседлости Обломова. Вот ее представил он в красках гиперболических и в то же время элементарных. То мертвое озеро жизни, которое характеризует со другим словом Обломовщина, ведь она страшна, это тина, засасывающая живых людей. То зло безсилие, беспомощности и равнодушие, которое укладывает людей в простой и широкий гроб сонного празебания. Это зло Гончаров взял в самом обыденным его проявлении. Он значительно упростил его, не звел его к физической лени. Для того, чтобы быть Обломовым, вовсе не надо лежать по целым дням, не расставаться с халатом, плотно ужинать ничего не читать и брониться с Захаром. Можно вести самый подвижный образ жизни, можно странствовать по Европе, как это делает Штольц, и все-таки быть Обломовым. Гончаровская Обломовщина не танка. Она имеет слишком физиологический характер, и автор заручился даже медицинским свидетельством о болезни Обломова, о толщении его сердца. В Ванегине и Бельтове, даже в Райском, в лишних людях Тургенева и Чехова, Обломовские черты одухотворены, и там они более глубоки, живут исключительно во внутреннем мире, не проступают так грубо наружу, как у идеальнее страх перед жизнью, которая трогает, везде достает. У Гончарова физический Обломов заслоняет собою Обломова души, и те общие черты, которыми автор рисует постепенное духовное замирание и оцепенение своего героя, расплываются перед нами в туман. Если та среда, в которую у нас переносит сон Обломова и объясняет многое в его судьбе и характере, то все же, кроме среды существует и сам человек, и вот личную драму этого человека, который отказался не только от живой деятельности, но даже и от книг и газет, который не живет, а лежит. Драму этого человека Гончаров мало уяснил и показал ее почти исключительно с ее внешней стороны. И его Обломов вышел наименее интересным и глубоким из всех многочисленных разновидностей Обломовского типа. То, что есть в истории о погибшем Обломове гористного и грустного, относится к Илье простому, к чистому и благородному человеку, а вовсе не к жертве общества или сраженному герою какой-нибудь непосильной борьбы. К тому Обломову, который во след Гончарову находил поэзию в самой жизни, и которой со своей ленью и беспомощностью несравненно симпатичнее и милее деятельного и деловитого штольца, мягкими красками изображена его смерть и его могила, над которой дремлю твет весерений, посаженные дружеской рукой его жены. У каждого мертвого есть свой живой, который ходит за его могилой, или по крайней мере помнит о нем. Но над Прахом Обломова особенно витает участие живых, потому что отдаленность этого человека от суталокей борьбы сохранила в нем то природное золото чистого сердца, ту хрустальную, прозрачную душу, о которых штольц говорил Ольге. И вот эта кроткая, привязанная к безмятежной и тихой жизни, и от нее безвременно оторванная. Это прекрасное и не злобивое, что было в Обломове, Гончаров подметил с великой любовью и написал его художественно с грустью и теплотой. Именно это, безотносительное к высшим сторонам духа, это обыкновенная история человеческой судьбы, вот что наиболее привлекает в знаменитом романе. Для того чтобы понять и оценить Гончарова мы должны вникнуть только в этот роман и в остальные его билетристические вещи. Но бесполезно для нас та авторская исповедь, которую он написал по поводу Обломова и по поводу других своих произведений под заглавием «Лучше поздно, чем никогда». Если нам не нужны письма Гончарова, то не нужен и тот надуманный комментарий, который он дал к правственному художественному тексту. Мы имеем право не считаться с ним и обойдя его стать лицом к лицу с самим художником. Тем более, что и комментарии его далеко не всегда правильны. Должно быть, под влиянием публицистической критики он захотел в названные исповеди увидеть в большинстве созданных им лиц символы общественных отношений и эпох. И даже в наденьке в данной истории показать не живую индивидуальность, а этап в развитии русской девушки. Между тем по собственному признанию он творил эти лица чисто художнически, без всякой тенденции. Они выяснялись перед ним как люди, а не как представители социальных течений. И вообще, где Гончаров касается явлений общественных, поскольку они выходят за пределы установившегося быта, переступают традиционную обломовку, там он делается просто резонером. Вспомните, например, как в обрыве он характеризует Волохова. Он повествует, как будто от лица веры, но слишком явно здесь авторское намерение. Вера не могла бы говорить о поверхностных и односторонних увлечениях Марка. Это не девичье, это хорошо знакомое нам специальное выражение. Он округленный и укоризненно, вовсе необъективно толкует в романе о материалистических воззрениях Волохова. Он придал ему мальчишеские черты, а в своем позднейшем комментарии удивляется, как эта передовая русская молодежь приняла образ Волохова на свой счет. Доровитые деятели в крестьянской реформе, в земских делах, в гребных учреждениях, где успели приобрести громкие имена. Неужели это Волоховый? Восклецает он. Гончаров не понял, что русское общество могло пенять ему за самый замысел изобразить именно эту, Волоховскую сторону прогрессивного явления. Не говоря уже о том, что и сделано это изображение неубедительно и неправдоподобно. Волохову, например, приписаны на мировоззрение теории, которые он будто бы не мог поступиться даже в минуту увлечения и страсти. Гончаров не понял, что Тушин, на которого он указывает, как на истинного представителя новой молодежи, нисколько не проникнут элементом критики, протеста, а ведь именно этот элемент и составлял главное и существенное в нигилизме. И если иногда он принимал заивные и комические формы, то в основе его все-таки лежало глубокое и честное возмущение чёрной неправдой дореформенной России позором крепостничества. Эту внутреннюю сущность, эту историческую и этическую подкладку новой социальной силы надо было показать, если уж автор хотел вывести на рождавшееся движение. Тушин, энергичный деятель в своем лесном царстве, прекрасный хозяин, но ведь нехозяйственные доблести, не заводы и фабрики, которые у Гончарова являются неизменными атрибутами положительных героев. Не они и служат двигателями развития. Волоховский протест мелочен и смешен. Но Гончаров в своем ограниченном общественном исповедании не заметил той волны серьезного и вдумчивого места, которая всколыхнула застоявшуюся жизнь и которая, между прочим, увлекла и девушек из почтенных, как он характерно выражается, семейство. Впрочем, Гончаровская вера, как мы уже видели, вовсе и не была увлечена, она больше спасала и не она шла к Волохову, а напротив, звала его к себе, к бабушке, к отцу Василию, к брачному другу. Извала не потому, чтобы непосредственно верила во все это, как ее сестра, а потому что ее спокойный духовный творец наделил ее большим запасом трезвого ума. Объяснение, которое дает Гончаров своим персонажам иногда удивительны по своей мелкости. Для того, например, чтобы оправдать Штольца, он говорит о положении астзейских немцев. Адуеву дяди вменяет послугу то, что он, директор, тайный советник решился сделать с заводчиком. В борьбе дяди с племянником житейской трезвости с идеализмом видит, между прочим, борьбу с пустой тратой времени на визиты, на ненужное гостеприимство и так далее. Это критическое «терра-тер» вызывает одно лишь недоумение. Но еще важнее то, что комментатор клевещет на художника, в своем объяснительном очарке Гончаров рисует дело так, как будто он сочувствует положительному дяди, и укоризненно отождествляет идеализм Александра с праздной, мечтательной и аффектационной стороной у старых норалов. Но если так, если критик Гончаров держится такого взгляда, то почему же у романиста Гончарова чахнет жена старшего Адуева в своем пышном доме с умным и заботливым мужем, который не видит разницы между привычкой и любовью? Почему она также ждет голоса огня и страсти, который оживил бы ее? Почему она с грустью смотрит на успокоившегося Александра? Нет. Как раз это сочувствие идеалистическим порывом младшего Адуева предает лучший ларит обыкновенной истории. И нам нет дела до того, что автор, поэт, слишком удачно и искусно выдававший себя за прозаика, впоследствии старался возвысить дядю над племянником. Неторжество жизни совершается на последних страницах обыкновенной истории, а слышится на них печальное веение близких похорон. Гибнет жена Адуева и жертвой пошлости на веке падает счастливый жених Александр. Именно это конечная неудовлетворенность прозаическим ходом существования. Это победа Центробежного начала над оседлостью спасает романы Гончарова от господства пошлости и нетребовательного оптимизма. Счастливая Ольга устала от счастья и она тоскует, что она не дает ей и ей стал знакома грусть души в опрошающей жизнь о ее тайне. И на фрегате полада прославивший его путешественник убедился, что одна природа, да животная, хотя и своеобразная жизнь, не наполнит человека, не поглотят внимания, остается большая пустота. Питарная Агафья Матвеевна, неразвитая и невежественная, над трупом обломого уразумела свою жизнь задумалась над ее значением и эта задумчивость легла тенью на ее лицо, зажгла смысл в ее глазах, и вечной, разумной и сознательной грустью отуманила ее сердце. Она поняла, что проиграла ее жизнь, что Бог вложил в ее жизнь душу и вынул опять, что засветилось в ней солнце и померкла навсегда. Навсегда, правда, но зато навсегда осмыслилась и жизнь ее. Теперь уж она знала, зачем она жила, и что жила не напрасно. На дописаниям вещей в жизни, которые радуют глаза человека и получают от него душу, над будничными событиями и лицами, над сонной атмосферой хозяйственного уголка поднялся благородный строй души и помыслов Гончарова. Недаром от всех его произведений веет какой-то высокой порядочностью и частотой. Он с любовью нарисовал уютность и тишину быта, полную чашу дома, гладость семейного очага. Он не мог изжить обломовки. Он слишком знал идиллию, капую, нежище и усыпительное начало жизни. Но сквозь это житейское, удобное и спокойное просвечивает, возвышаясь над ним задумчивая печаль, пушкинская светлая печаль. И когда Гончаров рассказывает, как гибал корабль Диана и как угасают человеческие души, нам видно бедное человечество, расходующиеся по мелочам. Осиненный поэзий и тихой мечтательности выступает перед нами образ писателя, который тонко любил жизнь, любил ее всю, во всех ее мелочах и подробностях. Но и грустил над нею и тосковал неудовлетворимой тоскою избранников. Конец 19 секции