 Иван Гончаров, обыкновенная история, часть 2-я, глава 6-я. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. Утро было прекрасное. Знакомое читателю озера в селегрочах чуть-чуть ребело от лёгкой зыби. Глаза невольно зажимались от слепительного блеска солнечных лучей, сверкающих то алмазными, то изумрудными искрами в воде. Плакучие берёзы купали в озере свои ветви и кое-где берега поросли осокой, в которой прятались большие жёлтые цветы, покоевшиеся на широких плавучих листьях. На солнце набегали иногда лёгкие облака, вдруг оно как будто отвернётся от горачей, тогда и озеро, и роща, и село всё мгновенно потемнеет, одна даль ярко сияет. Облако пройдёт, озеро опять заблестит, нивы обольются точно золотом. Анна Павловна с пяти часов сидит на балконе. Что её вызвало? Восход солнца? Свежий воздух или пение жавранка? Нет. Она не сводит глаз с дороги, что идёт через рощу. Пришла аграфена просить ключей. Анна Павловна не поглядела на неё, и, не спуская глаз с дороги, отдала ключи и не спросила даже зачем. Явился повар, она тоже, не глядя на него, отдала ему множество приказаний. Другой день стол заказывался на 10 человек. Анна Павловна осталась опять одна. Вдруг глаза её заблестали, все силы её души и тело перешли в зрение, на дороге что-то зачернело, кто-то едет, но тихо, медленно. А, это вос спускается с горы, Анна Павловна нахмурилась. Вот кого-то понесла нелёгкая, проворчала она, нет, чтобы объехать кругом, все лезут сюда. Анна с неудовольствием опустилась опять в кресло и опять с трепетным ожиданием устремила взгляд на рощу, не замечая ничего вокруг. А вокруг было, что заметить. Декорация начала значительно изменяться. Полуденный воздух, наколённый знойными лучами солнца, становился душен и тяжёл, вот и солнце спряталось, стало темно, и лес, и дальние деревни, и трава, всё облеклось в безразличный какой-то зловещий цвет. Анна Павловна очнулась и взглянула вверх. Боже мой, с запада тянулась точно живое чудовище, чёрное, безобразное пятно с медным отливом по краям, и быстро надвигалось на село и на рощу, простирая, будто огромные крылья по сторонам. Всё затосковало в природе, коровы понурили головы, лошади обмахивались хвостами, раздували носды и фыркали, встряхивая гривой. Пыль под их копытами не поднималась вверх, но тяжело, как песок рассыпалась под колёсами. Туча надвигалась грозно, вскоре медленно прокатился отдалённый гул. Всё притихло, как будто ожидало чего-то небывалого. Куда девались эти птицы, которые так резво порхали и пели при солнышке, где насекомые, что так разнообразно жужжали в траве? Всё спряталось и безмолстовало, и бездушные предметы казалось разделяли зловещие предчувствия. Деревья перестали покачиваться и задевать друг друга сучьями. Они выпрямились, только изредко наклонялись верхушками между собой, как будто взаимно предупреждая себя шопотом об близкой опасности. Туча уже обложила горизонт и образовала какой-то свинцовый непроницаемый свод. В деревне все старались убраться вовремя по домам. Наступила минута всеобщего торжественного молчания. Вот от лесу, как передовой весник пронёсся свежий ветерок, повеял прохладой в лицо путнику, прошумел по листьям, захлопнул маходом ворота в избе и, вскрутя пыль на улице, затих в кустах. Следом за ним мчится бурный вихрь, медленно двигая по дороге столб пыли. Вот ворвался в деревню, сбросил несколько гнилык досок с забора, снес соломенную кровлю, взвил юбку у несущей воду крестьянки и погнал вдоль улицы Петухов и Кур, раздувая им хвосты. Пронёсся. Опять безмолвие. Всё суетится и прячется, только глупый баран не предчувствует ничего. Он равнодушно жует свою звачку, стоя посреди улицы и глядит в одну сторону, не понимая общей тревоги, да пёрышка с соломенкой, кружась по дороге, силятся поспеть за вихрем. Упали две-три крупные капли дожжя, и вдруг блеснуло молния. Старик встал за завалинки и поспешно повёл маленьких внучат в избу. Старуха крестясь торопливо закрыла окно. Грянул гром и заглушая людской шум торжественно, царственно прокатился в воздухе. Испуганный конь оторвался от канавязи и мчит со сверёвкой в поле. Тщетно преследует его крестьянин. А дождь так и сыпле, так и сечёт всё чаще и чаще, и дробит в кровле и окна сильнее и сильнее. Беленькая ручка боязливо высовывает на балкон предмет нежных забот, цветы. При первом ударе грома Анна Павловна перекрестилась и ушла с балкона. «Нет, уж сегодня нечего видно ждать», сказала она со вздохом, от грозы где-нибудь остановился разве к ночи. Вдруг послышался стук колёс, только не отроще, а с другой стороны кто-то въехал на двор, у Адуевы замерло сердце. «Как же оттуда?» думала она. «Разве не хотел ли он тайком приехать? Да нет, тут не дорога!» она не знала, что подумать. Но вскоре всё объяснилось, через минуту вошёл Антон Иванович. Волосы его серебрились просидью, сам он растолстел, щёки отекли, от бездействия и объедения. На нём был тот же сюртук, те же широкие панталоны, «Уж я вас ждала?» ждала Антон Иванович. Начала Анна Павловна. «Думала, что не будете? Отчаялась было? Грех это думать! Кому другому, матушка? Так, меня не ко всякому залучишь, только не к вам. Замешкался не по своей вине, ведь я нынче на одной лошадке разъезжаю. А что так?» спросила Ростейна Анна Павловна, подвигаясь к окну. «Чего матушка? Стину, Павла Саюча, пегошка захромала, угораздила нелёгкая кучера положить через канавку старую дверь от амбара. Бедные люди, видите? Не стало новой дощечки. А на двери-то был гвоздик или крючок, что ли, лук кава их знает. Лошадь как ступила, так в сторону и шарахнулась, и мне чуть было шеи, не сломало пострелы и такие. Вот с тех пор и хромает. Ведь есть же скорейды такие. Вы не поверите, матушка, что это у них в доме. Вновь богодельнее лучше содержит народ. А в Москве, на Кузнячном мосту, что год, то тысяч десять и просадят». Анна Павловна слушала его Ростейна, и слегка покачала головой, когда он кончил. «А ведь я, Сашенький, письмо получила Антон Иванович». Перебила она, пишет, что около двадцатого будет, так я и не вспомнилась от радости. Слышал, матушка, Прошка сказывал. Да я сначала-то не разобрал, что он говорит. Подумал, что уж и приехал, с радостью меня Индов подбросила. «Дай бог вам здоровье, Антон Иванович, что любите нас? Ещё оба не любить. Да ведь я Александра Федоровича на руках носил. Всё равно, что родной. Спасибо вам, Антон Иванович. Бог вас наградит. А я другую ночь почти не сплю, и людям не даю спать. Неравно приедет, а мы все дрыхнем. Хорошо будет!» Вчера и третьего дня дорозче пешком ходила, и нынче бы пошла до старость, проклятое одолевает. Ночью без сонницы и стомила. «Садитесь, Антон Иванович. Да вы все перемокли. Не хотите ли выпить и позавтракать? Обедать-то может быть поздно придётся. Станем поджидать, дорогого гостя. Так разве закусить? А то я уж признаться завтракать-то завтракал. Где это вы успели?» А на перепутье у Марья Карповна остановился, ведь мимо их приходилось. Больше для лошади, нежели для себя, ей дал отдохнуть. Шутка ли по нынешней жаре, двенадцать верст махнуть. Там, кстати, и закусил. Хорошо, что не послушался. Не остался, как не удерживали. А то бы гроза захватила там на целый день. Что, каково поживает Марья Карповна? «Слава Богу, кланится вам!» Покорно благодарю. А дочка-то Софья Михайловна с муженьком-то что? «Ничего, матушка, уж шестой ребёночек в походе. Недея через две ожидают. Просили меня побывать около того времени. А у самих в доме бедность такая, что и не глядел бы. Кажись, да детей ли бы, так нет, туда же! Что вы ей Богу? В покоях косяки все покривились. Пол так и ходит под ногами, через крышу течёт. И поправить-то не на что. А на стол подадут супу в отрушек, добараненные. Вот вам и всё. А ведь как усердно зовут? Туда же за моего Сашеньку наровила ворона. Этакая. Куда ей, матушка, заэтакого сокола? Жду, не дождусь, как бы взглянуть. Чай красавец какой. Я что-то смекаю Анна Павловна. Не высватывал ли он там себе какую-нибудь книжну или графиню? Да не едет ли просить Вашего благословения дозвать на свадьбу? Что вы, Антон Иванович, сказала Анна Павловна, млее от радости. Право? Ах, вы голубчик мой, дай вам Бог здоровья. Да, вот было из ума вон. Хотела вам рассказать, да и забыла. Думаю, думаю, что такое? Так на языке и вердится. Вот ведь чего доброго так бы и прошло. Да не позавтракать ли вам прежде? Или теперь рассказать? Все равно, матушка, хоть во время завтрака я не прора, ни уни кусочка, ни словечко бишь. Ну вот, начала Анна Павловна, когда принесли завтрак, и Антон Иванович уселся за стол. И вижу я, а что ж вы сами-то разве не станете кушать? Спросил Антон Иванович. И, да еды ли мне теперь, мне и кусов бугорла не пойдет, давеча и чашки чаю не допила. Вот я вижу во сне, что я будто сижу, а так, напротив меня, Аграфена стоит с подносом. Я и говорю будто ей, что же, мол, говорю, у тебя Аграфена поднос-то пустой. А она молчит, а сама смотрит все на дверь. Ах, матушки мои, думаю, у вас нет сама про себя. Что же это Анна уставила туда глаза? Вот и я стала смотреть. Смотрю, вдруг Сашенька и входит, такой печальный, подошел ко мне и говорит, да так, словно на его говорит, прощайте, говорит маменька, я еду далеко, вон туда, и указал на озеро, и больше говорить не приеду. Куда же это мой дружочек, спрашиваю я, а сердце так и ноет у меня, он будто молчит, а сам смотрит на меня так странно, да жалостно. Да откуда ты взялся, голубчик, будто спрашиваю я опять, а он сердечный, вздохнул и опять указал на озеро. Из омута молвил чуть слышно, от водяных. Я так вся и затряслась и проснулась, подушка у меня вся в слезах и наеву-то я не могу опомниться, сижу на постели, а сама плачу, так и заливаюсь, плачу. Как встала, сейчас затеплила лампадку перед Казанской Божьей Матерью, а вось она милосердная, заступница наша, сохранит его от всяких бед и напасти. Такое сомнение навело ей Богу, не могу понять, что бы это значило, не случилось бы с ним чего-нибудь, гроза же, это хорошо, Матушка, плакать во снег добру, сказал Антон Иваныч, разбивая яйцо от орелку. Завтра непременно будет. А я было думала, не пойти ли нам после завтрака дорощи навстречу ему, как-нибудь бы дотащились, да вон ведь грязь какая вдруг сделалась. Сегодня не будет, у меня есть примета. В эту минуту по ветру донеслись отдаленные звуки колокольчика и вдруг смолкли. Анна Павлона притаила дыхание. Сказала она, облегчая грудь вздохом, а я было думала, вдруг опять. Господи Боже мой, не как колокольчик! Сказала она и бросилась к балкону. Отвечал Антон Иваныч, это же ребенок тут близко пасется с колокольчиком на шее, я видел дорогой, еще я пугнул его, а то врожь бы забрел, что вы не велитесь треножить. Вдруг колокольчик звенел как будто под самым балконом и заливался все громче и громче. «Ах, патюшки, так и есть, сюда, сюда едет, это он, он», кричала Анна Павловна. «Ах, бегите, Антон Иваныч, где люди, где аграфена, никого нет, точно в чужой дом едет, Боже мой!» Она совсем растерялась, а колокольчик звенел уж как будто в комнате. Антон Иваныч выскочил из-за стола. «Он, он», кричал Антон Иваныч. «Ваны, ей все и на козлах, где же у вас образ, хлеб, соль, дайте скорее, что же я вынесу к нему на крыльцо, как можно без хлеба и соли, примета есть. Что это у вас за беспорядок? Никто не подумал, да что ж, вы сами-то Анна Павловна стоите, не идете навстречу, бегите скорее! Не могу», проговорила она с трудом. «Ноги отнялись!» И с этими словами опустилась в кресло. Антон Иваныч схватился стола ломать хлеба, положил на тарелку, поставил солонку и бросился было в дверь. «Ничего не приготовлено», ворчал он. Но в те же двери навстречу ему ворвались трилокея и две девки. «Едет, едет, приехал», кричали они, бледные и спуганные, как будто приехали девочки. В след за ними явился и Александр. «Сашенька, друг ты мой», воскликнула Анна Павловна и вдруг остановилась и глядела в недоумении на Александра. «Где же Сашенька», спросила она, «Да это я маменька», отвечала он, целую у нее руку. «Ты», она поглядела на него пристально. «Ты, точно ты мой друг», сказала она и крепко обняла его. Потом вдруг опять посмотрела на него. «Да что с тобой, ты не здоров?» спросила Анна с беспокойством, не выпуская его из объятий. «Здоров, маменька!» «Здоров! Что ж с тобой стало, голубчик ты мой? Таким ли я отпустила тебя?» она прижала его к сердцу и горько заплакала. Она целовала его в голову, щеки, в глаза. «Где же твои волоски? Как шелк были?» приговарив Анна сквозь слезы, глаза и словно две звездочки, щеки, кровь с молоком, весь ты был как наливное яблочка. Знаете, извели лихие люди, позавидовали твоей красоте, да моему счастью, а дядя-то чего смотрел, а еще отдала с рук на руки, как путному человеку, не умел сберечь сокробища, голубчик ты мой!» старушка плакала и осыпала ласками Александра. «Видно, слезы-то во снени к добру», подумал Антон Иванович. «Что это вы, матушка, над ним словно над мертвым вопитей?» шепнул он. «Нехорошо примета есть». «Здравствуйте, Александр Федорыч», сказал он. «Привел Бог еще и на этом свете увидеться». Александр молча подал ему руку. Антон Иванович пошел посмотреть, все ли вытащили из кибитки, потом стал сзывать дворню, здороваться с дворным. Но все уже толпились в передней и в сенях. Он всех расставил в порядке и учил кому как здороваться, кому поцеловать у баря на руку, кому плечо, кому только полуплатье и что говорить при этом. Одного парня совсем прогнал, сказав ему «ты пойди прежде рожу, вымой до носу три». Евсей, подпаясанный ремнем, весь в пыли, здоровался с дворней, она кругом обступила его. Он дарил утербурские гостинцы, кому серебряное кольцо, кому березвую табакерку. Увидя Аграфену, он остановился как окаменелый и смотрел на нее молча с глупым восторгом. Она поглядела на него сбоку из подлобья, но тот, чест же невольно изменила себе, засмеялась от радости. Потом заплакала было, но вдруг отвернулась в сторону и нахмурилась. «Что молчишь?» — сказала она, «Экой болван и не здоровается!» Но он не мог ничего говорить. Он с той же глупой улыбкой подошел к ней, она едва дала ему обнять себя. «Принесла нелегкая!» — говорила она сердита, глядя на него по временам украдкой. Но в глазах его улыбки ее выражалась величайшая радость. «Чай Петербургские-то свертели там вас с барином! Виш усище, какие отрастил!» Он вынул из кармана маленькую бумажную коробочку и подал ей. Там были бронзовые серги. Потом он достал из мешка пакет, в котором завернут был большой платок. Она схватила и проворно сунула, не поглядев и то и другое в шкаф. «Покажите, гостиница, Аграфена Ивановна!» — сказали некоторые из дворни. «Ну, что тут смотреть? Чего не видали? Падите отсюда! Что вы тут набились?» — кричала она на них. «А вот еще!» Выговорил ей всей, подавая ей другой пакет. — Покажите, покажите! — приставали некоторые. Аграфена рванула в башку и оттуда посыпалась несколько колод, игранных, но еще почти новых карт. — Вот нашел, что привести! — сказала Аграфена. — Ты думаешь, мне только и дело, что играть? — Как же! Вы думал, что стану я с тобой играть? Она спрятала ей карты. Через час Евсей опять сидел уже на старом месте, между столом и печкой. — Господи, какой покой! — говорил он, то поджимая, то протягивая ноги. То ли дело здесь. А у нас в Петербурге просто каторжное житье. — Нет для чего перекусить, Аграфена Ивановна. С последней станцией ничего не ели. Ты еще не отстал от своей привычки. — На! Видишь, как принялся. Видно вас там не кормили совсем. Александр прошел по всем комнатам, потом по саду, останавливаясь у каждого куста, у каждой скамьи, ему сопутствовала мать. Она вглядываясь в его бледное лицо вздыхала, но плакать боялась. Ее напугал Антон Иванович. Она расспрашивала сына о житье-бытье, но никак не могла добиться причины, от чего он стал худ, бледен и куда девались волосы. Она предлагала ему и покушать и выпить, но он, отказавшись от всего, сказал, что устал с дороги и хочет уснуть. Анна Павлона посмотрела, хорошо ли посла на постель, побронила девку, что жестко, заставила переслать при себе и до тех пор не ушла, пока Александр улекся. Она вышла на цыпочках, погрозила людям, чтобы не смели говорить и дышать, вслух и ходили-бы без сапог. Потом велела послать к себе Евсея. С ним пришла яграфена. Евсея поклонился барони в ноги и поцеловал у нее руку. Что это с Сашенькою сделалось? Спросила нагрозно, на кого похож, а? Евсея молчал. Что ж ты молчаешь? сказала Аграфена. Слышишь, барон, не тебя спрашивает, от чего он так похудел? сказал Анна Павловна. Куда вылазки-то и у него одевались? Не могу знать, сударня, сказал Евсея. Барское дело! Не можешь знать. А что ж ты смотрел? Евсея не знал, что сказать, и все молчал. Нашли кому поверить, сударня, промолвила Аграфена, глядя с губью на Евсея. Тобро бы человеку! Что ты там делал? Говори-ка, барони, вот уже будет тебе! Я ли сударня не усердствовал? Боязливо сказал Евсея, глядя-то на бароню, то на Аграфену. Служил верой и правдой, хоть извольте у Архипча спросить. У какого Архипча? У тамошнего дворника. Виш, ведь что городит? заметила Аграфена. Что вы его, сударня, слушаете? Верить бы его в хлеб, вот и стал бы знать. Готов не то, к ма, что своим господам исполнять их барскую волю. Продолжал Евсея. Хоть умереть сейчас, я образ сниму со стены. Все вы хороши на словах, сказал Анна Павловна. А как дело делать, так вас тут нет? Видно, хорошо смотрел за барином, допустил до того, что он голубчик мой здоровье потерял. Смотрел и грозила ему. Я ли не смотрел, сударня, в 8 лет из барского белья только одна рубашка пропала, а то у меня и изношенный, это целый. А куда она пропала? Гневно спросила Анна Павловна. У прачки пропала. Я тогда докладывал Александру Федорычу, чтобы вычесть у ней. Да они ничего не сказали. Виш, мерзавка, заметила Анна Павловна. Полистилась на хорошее табелье. Как не смотреть, продолжал Евсей. Дай Бог всякому так свою должность справить. Они бывало еще почевать и зволят, а я в булочную сбегаю. Какие он булки кушал? Белые с хорошие. Знаю, что белые, да сдобные? Э, так и ведь, стоп, сказала Аграфена, и слово-то путем не умеет молвить, а еще Петербургский. Никак нет. Отвечал Евсей. Постные. Ах ты, злодей, этакой душа-губец-разбойник, сказала Анна Павловна, покраснев от гнева. Ты это не догадался, сдобных-то было покупать ему, осмотрел. Да они из сударня не приказывали. Не приказывали. Ему голубчику моему все равно, что не подложи, все скушает, а тебе и этого в голову не пришло. Ты разве забыл, что он здесь кужал все сдобные булки? Покупать постные булки. Верно, ты деньги-то в другое место относил. Вот я тебя. Ну, что еще говори? После как откушают чай, продолжал Евсей, арабев, в должность пойду, а я за сапоги целое утро чищу, все перечищу, и наираза по три вечером снимут опять вычищу. Как сударня не смотрел. Да я ни у одного из господ таких собок не видовал. У Петра Ивановича хуже вычины даром, что трое лакеев. От чего же он такой? — сказал несколько смягчившийся Анна Павловна. — Должно быть отписание, сударня. — Много писал? — Много. Каждый день. — Что же он писал? Бумаги что ли какие? — Должно быть бумаги. — А ты что не унимал? — Я унимал, сударня. Не сидите, мол, говорю Александр Федорович, извольте идти гулять, погода хорошая, много господ гуляет. — Что за писание? Грудку нацадите, маменько мол, к неводце станут. — А он что? — Пошел, говорят, вон, ты дурак. — И подлинно дурак. — промолвил аграфена, Евсеев взглянул при этом на нее, потом опять продолжал глядеть на бароню. — Ну, а дядя-то разве не унимал? — спросила Анна Павловна. — Куда, сударня, придут? Да колеса станут без дела так и накинутся. Что, говорят, ничего не скажешь, здесь, говорят, не деревня, надо работать, говорят, а не до баку лежать. Все, говорят, мечтаешь, а то еще и выбранят. — Как выбранят? — Провинция, говорят, и пойдут, и пойдут, так броняться, что иной раз не слушал бы. — Что б ему пусто было? — сказала Плюнов Анна Павловна. — Своих бы пострелять народил, да и ругал бы. — Чем бы унять, а он? — Господи, боже мой царь — воскликнула Анна. — На кого нынче надеется, коли и родные своих уже дикого зверя? — Собака, и та бережет свои щенят, а тут дядя извел родного племянника. — А ты, дурачина, этакой, не мог дядюшке-то сказать, чтобы не изволил таклая цына барина, а отваливал бы прочь. Кричал бы на жену свою мерзавку, этакую. — Видишь, нашел кого ругать, работай, работай. Сам бы оклевал над работой. Собака, прости, Господи, холопа нашел работать. За этим последовало молчание. — Давно ли Сашенька стал так худ? — спросила она потом. — Вот уж года три, — отвечал Евсей. Александр Федорович стали больно скучать, и пища мало принимали. Вдруг стали худеть, худеть, та или словно свечка. — От чего же скучал-то? — Бог их ведает сударня. Петр Иванович изволь ли говорить им что-то об этом. — Я было послушал, да мудрёно не разобрал. — А что он говорил? — Евсей подумал с минуту, стараясь, по-видимому, что-то припомнить, и шевелил губами. — Называли, и как-то они их — да забыл. — Анна Павловна и Аграфена смотрели на него и дожидались с нетерпением ответа. — Ну, — сказала Анна Павловна. Евсей молчал. — Ну, же, Розине мол, и что-нибудь, прибавила Аграфена. — Пара не дожидается. — Ра, кажись, Розачара ванной, — выговорил наконец Евсей. — Анна Павловна посмотрела с недоумением на Аграфену. Аграфена на Евсея, Евсей на них обеих, Евсе молчали. — Как? — спросила Анна Павловна. — Роза, Розачарованный, точно так, вспомнил. Решительным голосом отвечал Евсей. — Что это, ещё за напасть такая? Господи, болезнень, что ли? — спросила Анна Павловна с тоской. — Ах, да не испорчен ли, значит, сударыня, торопливо промолвила Аграфена. Анна Павловна побледнела и плюнула. — Что б тебе типунный язык? — сказал Анна. — Ходил ли он в церковь? Евсей несколько замялся. — нельзя сказать, сударыня, что больно ходили? — нерешительно отвечал он. — Почти можно сказать, что и не ходили, там господа по честь мало ходят в церковь. — Вот оно от чего? — сказала Анна Павловна со вздохом и перекрестилась. — Видно Богу неугодны были одни мои молитвы. Сон-то и нелжив. Точно из омота вырвался голубчик мой. Тут пришёл Антон Иванович. — Обед простыни-то, Анна Павловна! — сказал он. — Не пора ли будить Александра Фёдоровича? — Нет-нет, Боже, сохрани! — отвечал Анна. — Он не велел себя будить. — Кушайте, говорит, одни. У меня аппетиту нет. Я лучше усну, говорит. Сон подкрепит меня. Разве вечером захочу? — Так вы вот что сделаете, Антон Иванович. Уж не прогневайтесь на меня, старуху. Я пойду, затеплю лампадку, допомолюсь, пока Сашенька почевает. Мне не до еды, а вы откушайте одни. — Хорошо, матушка, хорошо, исполню. Положитесь на меня. — Да уж окажите, благодиания. — продолжала она. — Вы, наш друг, так любите нас. Позовите Евсея и расспросите путём, от чего это Сашенька стал задумчивый и худой и куда делись его волоски. Вы, мужчина, вам оно ловчее, не огорчили ли его там? Ведь есть, я такие злодеи на свете. Всё, узнайте. — Хорошо, матушка, хорошо, я депытаюсь, всю поднаготную выведую. Пошлите-ка ко мне Евсея, пока я буду обедать, всё исполню. — Здоров, Евсея! — сказал он, садясь за стол и за такая салфетку за галстук. — Как поживаешь? — Здравствуйте, сударь. — Что, наш за житьё плохой? — Вот вы так подобрели здесь, Антон Иванович плюнул. — Не сглазь, брат, долго ли до греха? — прибавил он и начал есть щи. — Ну, что вы там как? — спросил он. — Да такс, не больно хорошо. — Чай провизи это хорошее, ты что ел? — Что возьмёшь в лавочке студени до холодного пирога вот и обед. — Как в лавочке? — А своя-то печь. — Дома не готовили, там холостые господа стола не держат. — Что ты? — сказал Антон Иванович, положив ложку. — Право и баринут из трактира просили? — Эка, это гангская житьё, а! Не похудеть! — Нак, выпей. — Похорнейши вас благодарю, судор, за ваше здоровье. Затем последовало молчание. Антон Иванович ел. — Почём там огурцы? — спросил он, положив себе на тарелку огурец. — сорок копеек десяток. — Полно! — Ей, Богус, до чего судор срам сказать, иной раз из Москвы солёные-то огурцы возят. — Ах ты, господи! — Ну, не похудеть! — Где там этого огурца увидишь? — продолжал ей всей, указывая на один огурец. — И во сне не увидишь, мелочь, дрянь. Здесь и глядеть бы не стали, а там господа кушают. В редком доме судор хлеб пекут. А этого там, чтобы капусту запасать, салонину солить, грибы мочить — ничего в заводе нет. — Антон Иванович покачал головой, но ничего не сказал, потому что рот у него был битком набит. — Как же! — спросил он, проживав. — Всё в лавочке есть. — А чего нет в лавочке? Так тут же где-нибудь в колбасной есть. А там нет. Так в кондитерской. А уж чего в кондитерской нет? Тагади в Аглицкий магазин. У французов всё есть. — Молчание. — Ну, а по чём паросята? — спросил Антон Иванович, взяшая на тарелку почти полпаросёнка. — Не знаю покупывали. — Что-то дорого, рубля два, кажись. — Ай-ай-ай-ай, не похудеть. Экэ-дераговизна! Их хорошие-то господа мало и кушают. Всё больше чиновники. — Опять молчание. — Ну, как же вы там, плохо? — спросил Антон Иванович. — И не дай бог, как плохо. Вот здесь квас-то какой. Там и пиво-то же же. А от квас-то к целый день в животе словно что кипит. Только хороша одна вакса. — Уж вакса, так и не наглядишься. И запах какой. Так бы и съел что-то. Ей-богус. — Молчание. — Ну, так, как же, спросил Антон Иванович, проживав. — Да такс. Плохо ели. — Плохо. Александр Фёдорович кушали так. Самую малость. Совсем отвыкли от еды. Обедом и фунта хлеба не скушают. — А, не похудеть, — сказал Антон Иванович. — всё от того, что дорого, что ли? — И дорого. Да и обыча нет наедаться каждый день до сета. Господа кушают словно украдкой, по одному разу в день, и то, коли и успеют, часу в пятом, иной раз в шестом, а то так чего-нибудь перехватят, да темы кончат. Это у них последнее дело. Сначала все дела делают, а потом и кушать. — — Вот же тьёто, — говорил Антон Иванович, — не похудеть. Дива, как вы там не умерли! — И весь век, так? — — Нет, по праздникам, Господа, как соберутся иногда, так не дай Бог, как едят. Поедут в какой-нибудь немецкий трактир, до рублей сто слыш и проедят, а пьют, что Боже, упаси их уже нашего брата. Вот бывало у Петра Ивановича соберутся гости, сядут за стол, часу в шестом, а встанут утром в четвертом часу. — Антон Иванович выторощил глаза. — Что ты? — сказал он. — — И всё едят. — Всё едят. — Хоть бы посмотреть, не по нашему. — Что же они едят? — Да что, соударненно, что смотреть. Не узнаешь, что и ешь, немцы накладут в кушенье Бог знает чего, и в рот-то взять не хочется. И перед, что у них не такой, подливают в соус чего-то из-за морских склянок. Раз угостил меня повар Петра Ивановича барским кушенем, так три дня тошнила. Смотрю, оливка в кушене думал, как и здесь, оливка, раскусил, глядь, а там рыбка маленькая, противно стало, выплюнул, взял другую, и там тоже, да во всех. — Ах вы, чтоб вас проклятое. Как же это они нарочно кладут туда? Бог их ведает. Я спрашивал, ребят, смеются, говорят, так, слышь, родятся. И что за кушенье? Сначала горячее подадут, как следует с пирогами, да только уж пироги и снаперсток, возьмешь в рот вдруг штук шесть, хочешь поживать, смотришь, уж там их и нет, и растаяли. После горячего вдруг чего-то сладко водадут, там говядины, а там мороженого, а там травы какой-то, а там жаркое, и не ел бы, так петь, что у вас и не топилось? Ну, как не похудеть? — промолвил Антон Иванов, вставая из-за стола. — Благодарю тебя, Боже мой, начал он вслух с глубоким сдохом, яконасытил мяеси небесных благ, что я, замололся язык-то земных благ, и не лиши меня небесного твоего царствия. — Убирайте со стола, господа, не будут кушать. К вечеру приготовьте другого просенка. — Или нет ли индейки? — Александр Федорович любит индейку. — Он чай проголодается. — А теперь принесите ко мне посвежее сенца, в светелку я вздохну, часок другой, там к чаю разбудите. — Коли, чуть там Александр Федорович зашевелится так того, растолкайте меня. — Ну что, Антон Иванович? спросила она. — Ничего, матушка покорна, благодарю за хлеб за соль, и уснул так сладко, сен такое свежее, душистое. — На здоровье, Антон Иванович, ну а что говорит Евсея, вы спрашивали? — Как не спрашивать, все выведал, пустое, все поправится, дело-то все выходит от того, что пища там была, слышь, плоха. — Пища? — Да, судите сами, огурцы, сорок копеек десяток, поросенок, два рубля, о кушине, все кондитерское, и не наешься досота, как не похудеть. — Не беспокойтесь, матушка, мы его поставим здесь на ноги вылечим. Вы верите-ка заготовить побольше на стойке березовой, я дам рецепт. Мне от прокофья оставича достался, до утром и вечером, и давайте пумки или подвея, и перед обедом хорошо, можно со святой водой, у вас есть? — Есть есть, вы же привезли. — Да, ведь в самом деле я. Куша не выбирайте пожирнее, я уж кушу навелел поросенка или индейку зажарить. — Благодарствуйте, Антон Иванович. — Не, матушка, не велеть ли еще цыплят с белым соусом? — Я велю. — А зачем вам самим? — А я-то на что? Похлопачу, дайте мне. — Похлопачите, помогите, отец родной. Он ушел, а она задумалась. Женский инстинкт из сердца матери говорили ей, что не пища, главная причина задумчивости Александра. Она стала искусно выведывать намеками стороной, но Александр не понимал этих намеков и молчал. Так прошли недели две-три. Поросят, цыплят и индейек пошло на Антона Ивановича множество, а Александр все был задумчив, будь и волосы не росли. Тогда Анна Павловна решилась поговорить с ним напрямки. — Послушай, друг мой, Сашенька, — сказала она однажды, — вот уж с месяц, как ты живешь здесь, а я еще не видала, чтобы ты улыбнулся хоть раз. Ходишь словно туча, смотришь землю, или тебе ни что не мило на родной стороне. Видно, на чужой милее, тоскуешь по ней, что ли? Сердце мое надрывается, глядя на тебя. — Просталась. Расскажи ты мне, чего тебе не достает? Я ничего не пожалею. Обидел ли кто тебя? Я доберусь до того. — Не беспокойтесь, маменька, — — сказал Александр. — Это так ничего. Я вошел в лето, стал рассудительнее от того и задумчив. — А худто от чего? — А волосы-то где? — Я не могу рассказать. — От чего? — Всего не перескажешь, что было в восемь лет. Может быть и здоровье немного расстроилось. — — Что ж у тебя болит? — Болит и тут, и здесь. Он указал на голову и сердце. Анна Павловна дотронулся до его лба. — Жару нет, — сказала она. — Что ж бы это такое было? Стреляет что ли в голову? — Нет. Так, Сашенька, пошлем за Иваном Андреевичем. — Кто это Иван Андреевич? Новый лекарь, года два, как приехал. Дока такой, что чудо, лекарств почти не прописывает. Сам делает какие-то крохотные зернышки и помогают. Вон у нас Фома животом страдал. Трой сутки ревмаривел. Он дал ему три зернышка, как рукой сняла. Полечись, голубчик. — Нет, маменька, он не поможет мне. Это так пройдет. — Да, чего же ты скучаешь? Что это за напасть такая? Так. — Чего тебе хочется? — И сам не знаю. Так, скучаю. — Эка, иди во Господи, — сказала Анна Павловна. — Пища, ты говоришь, тебе нравится. Удобство все есть и чин хороший. Чего бы кажется, а скучаешь? — Сашенька, — сказала Анна, помолчав, тихо, — не пора ли тебе жениться? — Что, нет, я не женюсь. А у меня есть на примете девушка, точно куколка, розовенькая, нежненькая. Так, кажется, косточки в косточку мужжучок и переливаются. Таля такая тоненькая, стройная, училась в городе, в пансионе. За ней 75 душ, до 25 тысяч деньгами, и приданая славная, в Москве делали, и родня хорошая. А, Сашенька, я уж с матерью раз за кофеем разговарилась, да шутя и забросила словечка, у ней кажется, и ушки на макушке от радости. — Я не женюсь, — повторил Александр. — Как, никогда? — Никогда. — Господи, помилуй, что ж из этого будет? — Все люди, как люди, только ты один Бог знает, на кого похож. А мне-то бы радость какая! Привел бы Бог понянчить внучат? — Право, женись на ней, ты ее полюбишь. — Я не полюблю, маменька, я уж отлюбил. — Как отлюбил, не женясь? — Кого ж ты любил там? — Девушку. — Что ж, женился? — Она изменила мне. — Как изменила? — Ведь ты еще не был женат на ней. — Александр молчал. — Хороши же, там у вас девушки, да свадьбы любят. Изменила, мерзавка этакая. — Счастье-то само просилась к ней в руки, да она не умела ценить негодница. Увидала бы я ее, я бы ей в рожу наплевала. Чего дядя-то смотрел? Кого это она нашла лучше, посмотрела бы я. — Что ж, разве одна она полюбишь в другой раз? — Я и в другой раз любил. — Кого же? — Вдову. — Ну, что ж, не женился? — Той я сам изменил. Анна Павловна глядел на Александра и не знала, что сказать. — Изменил, — повторила она. — Видно, беспутная какая-нибудь, прибавила потом. — Подлинно, омут, прости, господи, любят до свадьбы, без обряда цирковного меняют. — Что это делается на белом свете, как поглядишь? — Знать скоро света представления. — Ну, скажи, не хочется ли тебе чего-нибудь? Может быть, пища тебе не по вкусу, я из города Повара выпишу? — Нет, благодарю, все хорошо. — Может быть, тебе скучно одному, я за соседями пошлю? — Нет, нет, не тревожьтесь, маменька, мне здесь покойно, хорошо, все пройдет, я еще не осмотрелся. — Вот и все, чего могла добиться Анна Павловна. — Нет, думала она, без Бога видно ни на шаг. Она предложила Александру поехать с ней к обедне в ближайшее село, но он проспал два раза, обудить она его не решалась. Наконец, она позвала его вечером кофсеночной. — Пожалуй, — сказал Александр, и они поехали. Мать вошла в церковь и стала у самого Клироса, Александр Дверей. Солнце уж садилось и бросало косвенные лучи, которые то играли по золотым окладам икон, то освещали темные и суровые лики святых и уничтожали своим блеском слабое и робкое мерцание свеч. Церковь бела почти пусто, крестьяне были на работе в поле, только в углу, у выхода теснилась несколько старух, повязанных белыми платками, иные пригорюнившись с щекой на руку, сидели на каменной ступеньке предела, и по временам испускали громкие и тяжкие вздохи, Бог знает о грехах ли своих или о домашних делах. Другие припав к земле долго лежали ниц, молясь. Свежий ветерок врывался сквозь чугунную решетку в окно, и то приподнимал скани на престоле, то играл с едиными священника или перевертывал лист книги и тушил свечу. Шаги священника и дьячка громко раздавались по каменного полу в пустой церкви. Голоса их уныл и разносились по сводам. Вверху, в куполе, звучно, кричали галки и чирикали воробьи, перелетавшие от одного окна к другому, и шум крыльев их, и звон колоколов заглушал иногда службу. Пока в человеке кипят жизненные силы, думал Александр, пока играют желания и страсти, он занят чувственно, он бежит того успокоительного, важного и торжественного созерцания, к которому ведет религия. Он приходит искать утешения в ней с угасшими, растраченными силами, с сокрушенными надеждами, с бременем лет. Мало по малу, при виде знакомых предметов, в душе Александра пробуждались воспоминания. Он мысленно пробежал свое детство и юношество до поездки в Петербург. Вспомнил, как, будучи ребенком, он повторял за матерью молитвы, как она твердила ему об ангеле-хранители, который стоит на страже души человеческой и вечно враждует с нечистым. Как она, указывая ему на звезды, говорила, что это очи Божьих Ангелов, которые смотрят на мир и считают добрые и злые дела людей, как небожители плачут, когда в итоге окажется больше злых, нежели добрых дел, и как радуются, когда добрые дела превышают злые. Показывая на синеву дальнего горизонта, она говорила, что это сион. Александр вздохнул, очнувшись от этих воспоминаний. «Ах, если б я мог еще верить в это», думал он. «Младенческие верования утрачены. А что я узнал нового, верного? Ничего, я нашел сомнения, толки, теории и от истины еще дальше прежнего. К чему этот раскол, это умничание? Боже, когда теплота, веры, не греет сердце, разве можно быть счастливым? Счастливее ли я?» Все ночное кончилось. Александр приехал домой еще скучнее, нежели поехал. Анна Павловна не знала, что и делать. Однажды он проснулся ранее обыкновенного и услыхал шорах за своим изголовьем. Он оглянулся, какая-то старуха стоит над ним и говорит. Она точас исчезла, как скоро увидела, что ее заметили. Под подушкой у себя Александр нашел какую-то траву, на шею у него весела ладонка. «Что это значит?» спросил Александру матери. «Что за старуха была у меня в комнате?» Анна Павловна смутилась. «Это Никитешна!» сказал она. «Какая Никитешна?» «Она вот видишь, мой друг, ты не рассердишься. Да что такое, скажите? Другим помогает. Она только пошепчет на воду, да подышит на спящего человека всю и пройдет. В третьем году, ковдове Сидорихи, примолвила Аграфена, летал по ночам огненный змеи в трубу. Тут Анна Павловна плюнула. Никитешна, продолжала Аграфена, заговорила змея, перестал летать. «Ну а Сидориха что?» спросил Александр. «Родила? Ребенок был такой худой, да черный, на третий день пер?» Александр засмеялся, может быть, в первый раз после приезда в деревню. «Откуда вы ее взяли?» спросил он. «Антон Иванович привез?» отвечал Анна Павловна. «Охота вам слушать этого дурака. Дурака? Ах, Сашенька, что ты это? Не грехли, Антон Иванович дурак. Как это у тебя язык-то поворотился? Антон Иванович благодетель, друг наш! Вот возьмите мамень-каладанку и отдайте ее нашему другу и благодетелю, пусть он повесит ее себе на шею. С тех пор он стал запираться на ночь. Прошло два-три месяца. Мало-помало, уединение, тишина, домашняя жизнь и все сопряженные с ней материальные благо помогли Александру войти в тело. Олень, беззаботность и отсутствие всякого нравственного потрясения во дворили в душе его мир, которого Александр напрасно искал в Петербурге. Там, бежавший от мира идеи искусств, заключенный в каменных стенах, он хотел заснуть сном крота, но его беспрестанно пробуждали волнения зависти и бессильные желания. Всякое явление в мире науки и искусства, всякая новая знаменитость будили в нем вопрос, почему это не я, зачем не я? Там на каждом шагу он встречал в людях невыгодные для себя сравнения. Там он так часто падал. Там увидал, как в зеркале свои слабости. Там был неумолимый дядя, преследовавший его образ мыслей, лень и ни на чем неоснованное слово любе. Там изящный мир и куча дарований, между которыми он не играл никакой роли. Наконец там жизнь стараются подвести под известные условия, прояснить ее темные и загадочные места, не давая разгула чувством, страстям и мечтам, и тем лишая ее поэтической заманчивости, хотят издать для нее какую-то скучную, сухую, однообразную и тяжелую форму. А здесь какое приволье он лучше, умнее всех? Здесь он всеобщий идол на несколько верст кругом, при том здесь на каждом шагу перед лицом природы, душа его отверзалась мирным успокоительным впечатлением. Говар струй, шепот листьев, прохлада и под час самое молчание природы, все рождало думу, будило чувство. В саду, в поле, дома его посещали воспоминания детства и юности. Анна Павловна, сидя иногда под для него, как будто угадывала его мысли. Она помогала ему возобновлять в памяти дорогие сердцу мелочи из жизни или рассказывала то, чего он вовсе не помнил. Вот эти липы, говорила она указывая насад, сажал твой отец, я была беремен на тобой, сижу бывало здесь на балконе, досмотрю на него, он поработает, поработает, да взглянет на меня, а под так градом и льет с него. А, ты тут молвит, то-то мне так весело работать и опять примется. А вон лужок, где ты играл бывало с ребятишками, такой сердитый был, чуть что-нибудь тебе и закричишь благим матом. Однажды агашка, вот что теперь за кузьмой, его третья изба, а так улицы, толкнула как-то тебя, донос до крови и расшибий, отец порол, порол ее, я на силу умолила. Александр мысленно дополнял эти воспоминания другими. Вон на этой скамье под деревом, думал он, я сиживал с Софией и был счастлив тогда, а вон там, между двух кустов сирени, получил от нее первый поцелуй. И все это было перед глазами. Он улыбался этим воспоминанием и просиживал по целым часам на балконе, встречая или провожая солнце, прислушиваясь к пению птиц, к плеску озера и к жужжанию невидимых стекомых. Боже мой, как здесь хорошо! Говорил он под влиянием этих кротких впечатлений. Вдали отцу и ты от этой мелочной жизни, от того муравейника, где люди в кучах за оградой не дышат утренней прохладой, невешним запахом лугов. Как устаешь там жить и как отдыхаешь душой здесь в этой простой, несложной, неимудренной жизни. Сердце обновляется, грудь дышит свободнее, а ум не терзается мучительными думами и нескончаемым разбором тяжебных дел с сердцем и то и другое в ладу. Не над чем задумываться беззаботно, без тягостной мысли с дремлющим сердцем и умом и с легким трепетом скользишь взглядом от рощи к пашне, от пашни к холму и потом выружаешь его в бездонную синеву неба. Иногда он переходил к окну, выходившему на двор и на улицу в село. Там другая картина. Картина теньеровская полная хлопотливой семейной жизни. Барбос от зной растянется у коныры, положив морду на лапы. Десятки курс встречают утро, кудахтая в запуске, петухи дерутся. По улице гонят стада в поле, иногда отставшая от стада корова тоскливы мучит, стоя среди улицы и оглядываясь во все стороны. Мужики и бабы с гроблями и косами на плечах идут на работу. Ветер по временам выхватит из их говора 2-3 слова и донесет до окна. Там крестьянская телега с громом проедет по мостику. За ней ленива проползет вос с сеном. Белакуры и жестковолосые ребятишки, подняв рубашонки, бродит полужим. Глядя на эту картину, Александр начал постигать поэзию серенького неба, сломанного забора, калитки, грязного пруда и трепока. Узкий щегольской фраг он заменил широким халатом домашней работы. И в каждом явлении этой мирной жизни, в каждом впечатлении и утро, и вечера, и трапезы, и отдыха присутствовала недремлющее око материнской любви. Она не могла радоваться, глядя, как Александр полнел, как на щеки его возвращался румянец, как глаза оживлялись мирным блеском. «Только волоски не растут», говорила она, «а были как шелк». Александр часто гулял по окрестностям. Однажды он встретил толпу баб и девок, шедших в лес за грибами, присоединился к ним и проходил целый день. Воротясь домой, он похвалил девушку Машу за проворство и Маша Зита была во двор ходить за барином. Ездил он иногда смотреть полевые работы и на опыте узнавал то, о чем часто писал и переводил для журнала. «Как мы часто врали там», думал он, качая головой, и стал вникать в дело глубже и пристальнее. Однажды в ненасную погоду попробовал он заняться делом, сел писать и остался доволен началом труда. Понадобилась до справа какая-то книга, он написал в Петербург, книгу выслали. Он занялся не шутя. Выписал еще книг. Напрасно Анна Павловна пустилась уговаривать его не писать, чтобы не надсадил грудку. Он и слушать не хотел. Она подослала Антона Ивановича. Александр не послушал и его, и все писал. Когда прошло месяце три-четыре, а он от писания не только не похудел, а растолстел больше, Анна Павловна пыталась. Так прошло года полтора. Все бы хорошо, но Александр к концу этого срока стал опять задумываться. Желани у него не было никаких, а какие и были, так их немудрено было удовлетворить. Они не выходили из пределов семейной жизни. Ничто его не тревожил, ни забота, ни сомнения, а он скучал. Ему мало-помал он надоел тесный домашний круг, и стали докучны, а Антон Иванович опротивил, надоел и труд, и природа не пленяла его. Он сиживал молчаливу окна, и уже равнодушно глядел на отцовские липы, с досадой слушал плеск озера. Он начал размышлять о причине этой новой тоски и открыл, что ему было скучно, по Петербургу. Удалясь от минувшего, он начал жалеть о нем. Кровь еще кипела в нем сердце билось, душа и тело просили деятельности. Опять задача. Боже мой, он чуть не заплакал от этого открытия. Он думал, что это сколько пройдет, что он приживется в деревне, привыкнет, нет. Чем дольше он жил там, тем сердце пущеныло, и опять просилась в Омут, теперь уже знакомый ему. Он помирился с прошедшим, оно стало ему мило, ненависть, мрачный взгляд, угрюмость, неледимость смягчились уединением, размышлением. Минувшее предстало ему в очищенном свете и сама изменится наденько, чуть не в лучах. И что я здесь делаю? С досадой говорил он. За что вяну? Зачем гаснут мои дарования? Почему мне не блестать там своим трудом? Теперь я стал рассудительнее. Чем дядюшка лучше меня? Разве я не могу отыскать себе дороги? Ну, не удалось до сих пор, не за свое убрался, что ж. Опомнился теперь пора, пора! Но как огорчит мой отъезд матушку? А между тем, необходимо ехать. Нельзя же погибнуть здесь. Там тот и другой, все вышли в люди. А моя карьера афартуна? Я только один отстал. Да за что же? Да почему же? Он метался от тоски и не знал как сказать матери, а намерение ехать. Но мать вскоре избавила его от этого труда. Она умерла. Вот наконец, что писал он к дяди и тетке в Петербург. К тетке. Перед моим отъездом из Петербурга вы, мотант, со слезами на глазах напутствовали меня драгоценными словами, которые врезались в моей памяти. Вы сказали если когда-нибудь мне нужна будет теплая дружба искреннее участие, то в вашем сердце всегда останется уголок для меня. Настала минута, когда я понял всю цену этих слов. В правах, которые вы мне так великодушно дали над вашим сердцем, заключается для меня залог мира, тишины, утешения, спокойствия, может быть счастья всей моей жизни. Месяце три назад скончалась матушка. Больше не прибавлю ни слова. Вы по письмам ее знаете, что она была для меня и поймете, чего я лишился в ней. Я теперь бегу отсюда навсегда. Но куда одинокий странник направил бы я путь свой, как не в те места, где вы? Скажите одно слово, найду ли я в вас то, что оставил года полтора назад? Не изгнали ли вы меня из памяти? Согласитесь ли вы на скучную обязанность исцелить вашу дружбу, которая уже не раз спасала меня от горя новую и глубокую рану? Всю надежду возлагаю на вас и другую могучую союзницу деятельность. Вы удивляетесь, не правда ли? Вам странно слышать от меня это. Читать эти строки, писанные в покойном, не свойственном манятоне. Не удивляетесь и не бойтесь моего прощения, к вам приедет не сумасброд, не мечтатель, не разочарованный, не провинциал, а просто человек, каких в Петербурге много и каким бы давно мне пора быть. Предупредите, особенно дядюшку на этот счет, когда посмотрю на прошлую жизнь, мне становится неловко, стыдно и других и самого себя, но иначе и быть не могло. Вот когда только очнулся в 30 лет. Тяжкая школа, одиная в Петербурге и размышления в деревне, прояснили мне вполне судьбу мою. Удалясь на почтительное расстояние от уроков дядюшки и собственного опыта, я уразумел их здесь, в тишине, яснее, и вижу, к чему бы они давно должны были повести меня, вижу, как жалко и неразумно уклонялся я от прямой цели. Я теперь покоен, не терзаюсь, не мучусь, но не хвастуюсь этим. Может быть, это спокойствие проистекает, пока и загоизма. Чувствую, впрочем, что скоро взгляд мой на жизнь уяснится до того, что я открою другой источник спокойствия, чище. Теперь я еще не могу не жалеть, что я и уже дошел до того рубежа, где увы, кончается молодость и начинается пора размышлений, поверка и разборка всякого волнения, пора сознания. Хотя может быть, мнение моего о людях и жизни изменилось и немного, но много надежд улетело, много миновалось желаний словом иллюзии утрачены. Следовательно, не во многом и не во многих уж придется ошибиться и обмануться, а это очень утешительно с одной стороны. И вот я смотрю яснее вперед. Самое тяжелое позади, волнения не страшны, потому что их осталось немного. Главнейшие пройдены и я благословляю их. Стыжусь вспомнить, как я, воображая себя страдальцем, проклинал свой жребий, жизнь, проклинал какое жалкое ребячество и неблагодарность. Как я поздно увидел, что страдания очищают душу, что они одни делают человека сносным и себе и другим возвышают его. Признаю теперь, что не быть причастным страданием, значит не быть причастным всей полноте жизни. В них много важных условий, которых разрешение мы здесь, может быть, и не дождемся. Я вижу в этих волнениях руку промысл, который, кажется, задает человеку нескончаемую задачу — стремиться вперед, достигать свыше предназначенной цели при ежеминутной борьбе с обманчивыми надеждами, с мучительными преградами. Я вижу, как необходимо эта борьба и волнения для жизни, как жизнь без них была бы не жизнь, а застой, сон. Кончается борьба, смотришь, кончается и жизнь. Человек был занят, любил, наслаждался, страдал, волновался, сделал свое дело и, следовательно, жил. Видите ли, как я рассуждаю? Я вышел из тьмы и вижу, что все прожитое мною до сих пор с каким-то трудным приготовлением к настоящему пути, мудренную наукою для жизни. Что-то говорит мне, что остальной путь будет легче, тише, понятнее. Темные места осветились, мудреные узлы развязались сами собой, жизнь начинает казаться благом, а не злом. Скоро скажу опять, как хороша жизнь. Но скажу не как юноша, упоенной минутным наслаждением, с полным сознанием ее истинных наслаждений и горечи. Затем и не страшна и смерть. Она не представляется пуголом, а прекрасным опытом. И теперь уже в душу веет неведомое спокойствие. Ребяческих досад, вспышек укол от его самолюбия, детской раздражительности и комического гнева на мир и людей, похожего на гнев, мозь кинослона, как не бывало. Я сдружился опять, с чем давно раздружился, с людьми, которые мимоходом замечу и здесь же, как в Петербурге только пожжуще, погрубее, посмешнее. Но я не сержусь на них и здесь, а там и подавно не стану сердиться. Вот вам обращик моей кротости. К нам ездит чудак Антон Иванович гостить. Делит, будто бы, мою горе. Завтра он поедет на свадьбу к соседу делить радость. А там как кому-нибудь исправлять должность по вивальной бабке. Но ни горе, ни радость не мешают ему, у всех есть раза по четыре в день. Я вижу, что ему все равно умерли или родился или женился человек и мне непротивно смотреть на него недосадно. Я терплю его, не выгоняю. Добрый признак. Неправда ли, мотант? Что вы скажете про чтя, это похвальное слово к самому себе? К дяде. Любезнейший, добрейший дядюшка и вместе с тем ваше превосходительство. С какой радостью узнал я, что карьера ваша совершена достохвально? Сфортуную вы уж поладили давно. Вы действительный статский советник. Вы директор канцелярий. Осмелюсь ли напомнить вашему превосходительству обещание везде, когда понадобится служба, занятия или деньги обратись ко мне? Говорили вы. И вот мне понадобились и служба и занятия. Понадобятся, конечно, и деньги. Бедный провинциал осмеливается просить место и работы. Какая участь ожидают мою просьбу? Не такая ли, какая постигла некогда письмо заезжалого, который просил похлопотать о своем деле? Что касается творчества, о котором вы имели жестокость упомянуть в одном из ваших писем, то не грех ли вам тревожить давно забытые глупости, когда я сам краснею за них? Эх, дядюшка, эх, ваше превосходительство! Кто же не был молот и отчасти глуп? У кого не было какой-нибудь странной, так называемой заветной мечты, который никогда не суждено сбываться? Вот мой сосед справа воображал себя героем и сполином, ловцом пред Господом. Он хотел изумить мир своими подвигами, и кончилось тем, что он вышел пропорщиком в отставку, небывший на войне, и мирно разводит картофель и сеет репу. Другой, слева, мечтал по-свому переделать весь свет и Россию, а сам, пописав некоторое время бумаги в палате, удалился суда и до сих пор не может переделать старого забора. Я думал, что в меня вложен свыше творческий подар и хотел поведать миру новые неведомые тайны, не подозревая, что это уже не тайны, и что я не пророк. Все мы смешны, но скажите, кто, некраснее за себя, решится заклимить позорную броню эти юношеские, благородные, пылкие, хоть и не совсем умеренные мечты? Кто не питал в свою очередь бесплодного желания, не ставил себя героем доблестного подвига, в честные песни, громкого повествования? Чье воображение не уносилось к баснословным героическим временам? Кто не плакался, чувствуя высокому и прекрасному? Если найдется такой человек, пусть он бросит камень в меня, я ему не завидую. Я краснею за свои юношеские мечты, но чту их, они залог чистоты сердца, признак души, благородной, расположенной к добру. Вас, я знаю, не убедят эти доводы, вам нужен довод положительный, практически. Извольте, вот он, скажите, как узнавались и обработывались бы дарования, если б молодые люди подавляли в себе эти ранние склонности, если б не давали воли и простора мечтам своим, оследовали рабский указанному направлению, не пробуя сил. Наконец, не есть ли это общий закон природы, что молодость должна быть тревожна, кипуча, иногда сумасбродна, глупа и что у всякого мечты со временем улягутся, как улеглись теперь у меня? А ваша собственная молодость разве чужда этих грехов? Вспомните, поройтесь в памяти. Вижу отсюда, как вы с вашим покойным никогда не смущающимся взором, качаете головой и говорите, нет ничего? Позвольте же уличить вас, например, хоть в любви, отрекаетесь, не отречетесь, улика у меня в руках. Вспомните, что я мог исследовать дело на месте действия. Театр ваших любовных похождения перед моими глазами и это озеро, на нем еще растут желтые цветы, один высушив надлежащим образом честь имею припроводить при всем к вашему превосходительству для сладкого воспоминания. Но есть страшнее против ваших гонений на любовь вообще и на мою фасобенности. Это документ, вы хмуритесь? И какой документ побледнели? Я похитил эту драгоценную ветхость у тетушки. Снимение ветха и груди и везу с собой как вечную улику против вас и как защиту себе. Трепещите, дядюшка. Мало того, я в подробности знаю всю историю вашей любви. Тетушка рассказывает мне каждый день за утренним чаем и за ужином на сон грядущей по интересному факту, а я вношу все эти драгоценные материалы в особый мемуар. Я не примену вручить вам его лично вместе с моими трудами по части сельского хозяйства, которыми занимаюсь здесь уже с год. Я с своей стороны долгом считаю уверять тетушку в неизменности ваших к ней чувствований, как она говорит. Когда удостоюсь получить от вашего превосходительства благоприятный по моей просьбе ответ, то буду иметь честь и вице к вам с приношением сушеной молины и меду и с представлением нескольких писем, которыми обещают меня снабдить соседи по своим надобностям, кроме заезжалого, умершего до окончания своего процесса. Конец 6 главы 2 части Иван Гончаров Обыкновенная история Epilogue Это звукозапись LibriVox является общественным достоянием. Вот что спустя года 4 после вторичного приезда Александра в Петербург происходило с главными действующими лицами этого романа. В одно утро Петр Иванович ходил взяты вперед по своему кабинету. Это уже был непрежний, бодрый, полный и стройный Петр Иванович поднятою головою и прямым станом. От летлей, от обстоятельствлей, но он как будто опустился. Движения его были не так бодры, взгляд не так тверд и самоуверен. В бакенбардах и висках светилось много седых волос. Видно было, что он отпраздновал 50-летний юбилей своей жизни. Он ходил немного сгорбившись. Особенно странно было видеть на лице этого бесстрастного и покойного человека, каким мы его до сих пор знали, более нежели заботливое, почти тоскливое выражение, хотя оно имело свойственные Петру Ивановичу характер. Он как будто был в недоумении. Он делал шаг 2 и вдруг останавливался посреди комнаты или скорыми шагами отмеривал 2-3 конца от одного угла до другого. Казалось, его посетила непривычная дума. На кресле, близь стола, сидел невысокого роста полный человек с крестом на шее, в застегнутом наглухо в фраке, положив одну ногу на другую. Не доставало только в руках трости с большим золотым наболдашником той классической трости, по которой читатель бывал и сейчас узнавал доктора в романах и повестях. Может быть, доктору и пристала это булава, с которую он от нечего делать прогуливая цепешком и по целым часам просиживает у больных, и часто в лице своем соединяет две-три роли, медика, практического философа, друга-дома и тому подобное. Но все это хорошо там, где живут на раздолье, на просторе, болеют редко и где доктор больше роскошь, чем необходимость. А доктор Петра Ивановича был петербургский доктор. Он не знал, что значит ходить пешком, хотя и предписывал больным мацион. Он член какого-то совета, секретарь какого-то общества и профессор, и врач нескольких казенных заведений, и врач для бедных, и непременный посетитель всех консультаций. У него и огромная практика. Он не снимает даже перчатки с левой руки, не снимал бы и с правой, если бы не надо было щупать пульса, не растёгивает никогда фрака и почти не садится. Доктор Ушнираз перекладывал от нетерпения то левую ногу на правую, то правую на левую. Ему давно пора ехать, а Пётр Иванович всё ничего не говорит. Наконец. «Что делать, доктор?» спросил Пётр Иванович, вдруг остановясь перед ним. «Ехать в Кейсинген?» отвечал доктор. «Одно средства. У вас припадки стали повторяться слишком часто. «Э-э, вы всё обо мне?» перебил Пётр Иванович. «Я вам говорю о жене. Мне за 50 лет, а она в цветущей паре ей надо жить. И если здоровье её начинает угасать с этих пор, вот уж и угасать», заметил доктор. «Я сообщил вам только своя опасение на будущее время, а теперь ещё нет ничего. Я только хотел сказать, что здоровье её, или не здоровье, а так она, как будто не в нормальном положении. Не всё ли равно? Вы вскользь сделали ваши замечания, да и забыли, а я с тех пор слежу за ней пристально и с каждым днём открываю в ней новые решительные перемены. И вот три месяца не знаю покоя. Как я прежде не видал, не понимаю. Должность и дела отнимают у меня и время, и здоровье, а вот теперь пожалуй и жену». Он опять пустился шагать по комнате. «Вы сегодня расспрашивали её?» спросил он, помолчав. «Да, но она ничего в себе не замечает. Я сначала предполагал физиологическую причину. У неё не было детей, но кажется нет? Может быть причина чисто психологическая? Ещё легче», заметил Пётр Иванович. «А может быть и ничего нет? Подозрительных симптомов решительно никаких. Это так. Вы засиделись слишком долго здесь, в этом болотистом климате. Ступайте на юг, освежитесь, наберитесь новых впечатлений и посмотрите, что будет. Лето проживите в Кистингене, возьмите курс ввод, аусень в Италии, зиму в Париже уверяю вас, что накопление слизей, раздражительности как не бывало» Пётр Иванович почти не слушал его. «Психологическая причина», сказал он в полголоса и покачал головой. «То есть, вот видите ли, почему я говорю психологическая?» сказал доктор. «Иной, не зная, вас мог бы подозревать тут какие-нибудь заботы или не заботы, оподавленные желания, иногда бывают нужда, недостаток, и я хотел навести вас на мысль, нужда. Желание» перебил Пётр Иванович. «Все ее желания предупреждаются, я знаю ее вкус, привычки, а нужда. Вы видите наш дом, знаете как мы живем? Хорош дом, славный дом», сказал доктор. «Чудесный, повар, и какие сигары. А что этот приятель ваш, что в Лондоне живет, перестал присылать вам Херис? Что ты нынешний не видать у вас? Как коварна судьба, доктор. Уж я ли не был осторожен с ней» начал Пётр Иванович с несвойственным ему жаром взвешивал, кажется, каждый свой шаг. «Нет, где-нибудь да подкосит, и когда же, при всех удачах на такой карьере, а» он махнул рукой и продолжал ходить. «Что вы тревожитесь так?» сказал доктор. «Опасно решительно ничего нет. Я повторяю вам, что сказал в первый раз, то есть, что организм ее не тронут, разрушительных симптомов нет, молокровие, некоторый упадок сил, вот и все. «Безделиться» сказал Пётр Иванович. «Нездоровье ее отрицательное, а не положительное» продолжал доктор. «Бут одна она. Посмотрите на всех нездешних уроженцев, на что они похожи. Ступайте, пайте отсюда. А если нельзя ехать, развлекайте ее, не давайте сидеть, угождайте, вывозите, больше движения и телу, и духу, и то и другое у ней в неестественном усыплении. Конечно, со временем оно может пасть на легкие или «Прощайте, доктор, я пойду к ней» сказал Пётр Иванович и скорыми шагами пошел в кабинет жены. Он остановился у дверей, тихо раздвинул на жену беспокойный взгляд. Она «Что же особенного» заметил в ней доктор. Всякий, увидев ее в первый раз, нашел бы в ней женщину, каких много в Петербурге. Бледна это правда, взгляд у ней матовый, блуза свободной ровно стелится по плоским плечам и гладкой груди, движения медленны, почти вялы. Но разве румянец, блеск глаз и огонь движений отличительные признаки наших красавиц? А прелесть форм? Ни Фидии, ни Проксите, не нашли бы здесь венер для своего резца? Нет, ни пластической красоты надо искать в северных красавицах, они не статуи. Им не дались античные позы, в которых увековечилась красота греческих женщин. Да не ищи его и строить этих поз, ни от тех безукоризненно правильных контуров тела. Чувственность не льется из глаз их жарким потоком лучей, на полуоткрытых губах не млеет та наивно сладострасная улыбка, какую горят уста южные женщины. Нашим женщинам дана вудел другая, высшая красота. Для резца неуловим этот блеск мысли в чертах лиц их. Это борьба в воли с страстью, игра, не высказываемых языком движений души с бесчисленными тонкими оттенками лукавства, мнимого простодушия, гнева и доброты, затаённых радостей и страданий. Всех этих мимолетных молний, вырывающихся из концентрической души. Как бы то ни было, но видевший в первый раз Лизавета Александровна не заметил бы в ней никакого расстройства. Тот, только кто знал ее прежде, кто помнил свежесть лица ее, блеск взоров, под которым трудно рассмотреть цвет глаз ее, так тонули они в роскошных трепещущих волнах света, кто помнил ее пышные плечи и стройный бюст, тот с болезненным изумлением, взглянул бы на нее теперь с сердца его сжалось бы от сожаления, если он не чужой ей, как теперь оно сжалось, может быть у Петра Ивановича, в чем он боялся признаться самому себе. Он тихо вошел в кабинет и сел под линию. Что ты делаешь? Спросил он. Вот просматриваю расходную книжку. Отвечала она. В образе, Петр Иванович, в прошедшем месяце на один стол вышло около полутора тысячи рублей. Это ни на что не похоже. Он, не говоря ни слова, взял у ней книжку и положил на стол. Послушай, начал он. Доктор говорит, что здесь моя болезнь может усилиться. Он советует ехать на воды, за границу. Что ты скажешь? Что мне сказать? Тут, я думаю, голос доктора важнее моего. Надо ехать, если он советует. А ты? Желал ли бы ты сделать это твой аж? Пожалуй. Но, может быть, ты лучше хотел бы остаться здесь? Хорошо, я останусь. Что же из двух? Спросил Петр Иванович с некоторым нетерпением. Распоряжайся и собой, и мной, как хочешь. Отвечала она с унылым равнодушием. Велишь? Я поеду. Нет, останусь здесь. Отдаваться здесь нельзя. Заметил Петр Иванович. Доктор говорит, что и твоё здоровье несколько пострадало от климата. С чего он взял? Сказал Олизавета Александровна. Я здорово, я ничего не чувствую. Продолжительное путешествие, говорил Петр Иванович. Тоже может быть для тебя утомительно. Не хочешь ли ты пожить в Москве у тётки, пока я буду за границу? Хорошо, я, пожалуй, поеду в Москву. Или не съездить ли нам обоим на лето в Крым? Хорошо и в Крым. Петр Иванович не выдержал. Он встал с дивана и начал, как у себя в кабинете, ходить по комнате, потом остановился перед ней. Тебе всё равно где-нибудь? Спросил он. Всё равно. Отвечала она. От чего же? Она ничего не отвечая, на это взяла опять расходную тетрадь со стола. Воле твоя, Петр Иванович. Заговорила она. Нам надо сократить расходы. Как тысяча пятьсот рублей на один стол? Дал у ней тетрадь и бросил под стол. Что это так занимает тебя? Спросил он. Или денег тебе жаль? Как же не занимать? Ведь я твоя жена. Ты же сам учил меня. А теперь упрекаешь, что я занимаюсь. Я делаю своё дело. Послушай, Лиза. Сказал Петр Иванович после краткого молчания. Ты хочешь переделать свою натуру? Осилить волю? Это нехорошо. Я никогда не принуждал тебя. Ты не уверишь меня? Чтобы эти дрязги он указал на тетрадь? Могли занимать тебя. Зачем ты хочешь стеснять себя? Я предоставлю тебе полную свободу. Боже мой, зачем у меня свобода? Сказал Лиза Александровна. Что я стану с ней делать? Ты до сих пор так хорошо, так умно распоряжался и мной, и собой, что я отвыкла от своей воли. Продолжай вперёд. А мне свобода не нужна? Молчали. Давно, начало опять Петр Иванович, я не слыхал от тебя Лиза никакой просьбы, никакого желания, каприза. Мне ничего не нужно? Заметила она. У тебя нет никаких особенных скрытых желаний. Спросил он с участием, пристально глядя на неё. Она колебалась, говорить или нет. Петр Иванович заметил это. Скажи, ради Бога скажи. Я исполню их как закон. Ну хорошо, отвечала она. Если ты можешь это сделать для меня, то уничтожь наши пятницы. Эти обеды утомляют меня. Петр Иванович задумался. Ты и так живёшь в запертий, сказал он, помолчав. А когда к нам перестанут собираться приятели по пятницам, ты будешь совершенно в пустыне. Впрочем, изволь, ты желаешь этого будет исполнено. Дедай мне свои счёты, книги, дела. Я займусь. Сказала она и потянулась под стол поднять расходную тетрадь. Петру Ивановичу это показалось худоскрытым притворством. Лиза. Супрёком, сказал он. Книжка осталась под столом. А я думал, не возобновишь ли ты некоторых знакомств, которые мы совсем оставили? Для этого я хотел дать бал, чтобы ты рассеялась, выезжала бы сама. Говорила Лиза Вета Александровна. Ради Бога не нужно. Как можно? Бал. Что же это так пугает тебя? В твои лета бал не теряет своей занимательности. Ты ещё можешь танцевать? Нет, Петр Иванович, прошу тебя, не затевай. Заговорила она с живостью. Заботится о туалете, одеваться, принимать толпу и езжать. Боже, схрани. Ты, кажется, весь век хочешь проходить в Блузе. Да, если ты позволишь, я бы не сняла её. Зачем ты не поделался? И трата денег и лишние хлопоты без всякой пользы. Знаешь что? Вдруг сказал Петр Иванович, говорят на нынешнюю зиму ангажирован суда Рубинии. У нас будет постоянная итальянская опера. Я просила ставить для нас ложу. Как ты думаешь? Она молчала. Лиза, напрасно, сказала она робка, я думаю и это будет мне утомительно. Я устаю. Петр Иванович и облакотясь на него смотрел как бы это сказать стаской, не стаской, астревогой, с беспокойством и с боязнью на неё. От чего, Лиза, это начал было он и не договорил. Слово равнодушие не сошло у него с языка. Он долго молча глядел на неё. В её безжизненно матовых глазах, в лице лишённом игры живой мысли в её ленивой позе и медленных движениях он прочитал причину того равнодушия, о котором боялся спросить. Он угадал ответ, тогда ещё когда доктор только что намекнул ему о своих опасениях. Он тогда опомнился и стал догадываться, что огрождая жену методически от всех уклонений, которые могли бы повредить их супружеским интересам, он вместе с тем не представил ей в вознаградительных условий за те, может быть непривилегированные законам радости, которые бы она встретила вне супружества, что домашний её мир был не что иное как крепость, благодаря методе его не преступная для соблазна, но зато в ней встречались на каждом шагу рогатки и патрули против всякого законного проявления чувства. Методичность и сухость его отношения к ней простёрлись без его ведома и воли дохолодной и тонкой тиранией, и над чем? над сердцем женщины. За эту тиранию он платил ей богатством, роскошью всеми наружными сообразными с его образом мыслей условиями счастья. Ошибка, ужасная, тем более ужасная, что она сделана была не от незнания, не от грубого понятия а сердце, он знал его а от небрежности, от эгоизма. Он забывал, что она не служила, не играла в карты, что у ней не было завода, что отличный стол и лучшее вино почти не имеют цены в глазах женщины, а между тем он заставлял её жить этой жизнью. Петр Иванович был добр, и если не по любви к жене, то по чувству справедливости он дал бы Бог знает что, чтобы поправить зло, но как поправить? Ни одну ночь провел он без сна с тех пор, как доктор сообщил ему своя опасение насчет здоровья жены, стараясь отыскать средства, примирить её сердце с настоящим её положением и восстановить угасающие силы. И теперь, стоя у Камина, он размышлял о том же. Ему пришло в голову, что может быть в ней уже таится болезнь, что она убита бесцветной и пустой жизнью. Холодный пот выступал у него на лбу, он терялся в средствах, чувствуя, что для изобретения их нужно больше сердца, чем головы. А где ему взять его? Ему что-то говорило, что если б он мог пасть к её ногам с любовью заключить её в объятия и голосом страсти сказать ей, что жил только для неё, что цель всех трудов, суеты, карьеры, стяжания, была она, что его методический образ поведения с ней внушён был ему только пламенным, настойчивым, ревнивым желанием укрепить за собой её сердце. Он понимал, что такие слова были бы действием гальванизма на труп, что она вдруг процвела бы здоровьем, счастьем и наводы не понадобилось бы ехать. Но сказать и доказать две вещи разные, чтобы доказать это надо точно иметь страсть, а порывшись в душе своей Пётр Иванович не нашёл там и следа страсти. Он чувствовал только, что жена была необходима ему. Это правда, но наравне с прочими необходимостями жизни, необходимо по привычке. Он, пожалуй, не прочь бы притвориться, сыграть роль любовника, как не смешно в 50 лет вдруг заговорить языком страсти, но уманишли женщину страстью, когда её нет. Достанет ли потом столько героизма и умения, чтобы дотянуть на плечах эту роль до той черты, за которой умолкают требования сердца? И не убьёт ли её окончательно оскорблённая гордость, когда она заметит, что то, что несколько лет назад было бы волшебным напитком для неё, подносится ей теперь как лекарство? Нет, он, по-своему отчётливо взвесил и обсудил этот поздний шаг и не решился на него. Он думал сделать, может быть, тоже, но иначе, так как это теперь было нужно и возможно. У него уже три месяца шевелилась мысль, которая прежде показалась бы ему нелепостью, а теперь другое дело. Он берёк её на случай крайности, крайность настала, и он решился исполнить свой план. Если это не поможет, думал он, тогда нет спасения, будь что будет. Пётр Иванович решительными шагами подошёл к жене и взял её за руку. Ты знаешь, Лиза, сказал он, какую роль я играю в службе, я считаюсь самым дельным чиновником в министерстве. Нынешний год буду представлен в тайные советники, и, конечно, получу. Не думай, чтобы карьера моя кончилась этим, я могу ещё идти вперёд, и пошёл бы. Она смотрела на него с удивлением, ожидая к чему это поведёт. Я никогда не сомневалась в твоих способностях, сказала она, я вполне уверена, что ты не остановишься на половине дороги, а дойдёшь до конца? Нет, не пойду, я на днях подам в отставку. В отставку, спросила она с изумлением, выпрямившись. Да, зачем? Слушай ещё. Тебе известно, что я расщёлся с своими компаньонами и завод принадлежит мне одному. Он приносит мне до 40 тысяч чистого барыша, без всяких хлопот. Он идёт как заведённая машина. Знаю, так что ж, спросила Лизавета Александровна, я его продам. Что ты, Пётр Иванович, что с тобой? С возрастающим изумлением, говорила Лизавета Александровна, глядя на него с испугом. Для чего всё это? Я не опомнюсь, понять не могу. Неужели не можешь понять? Нет. В недоумении сказала Лизавета Александровна, ты не можешь понять, что глядя как ты скучаешь, как твоё здоровье терпит от климата. Я подорожу своей карьерой, заводом, не увезу тебя вон отсюда, не посвящу остатка жизни тебе, Лиза. Неужели ты считала меня неспособным к жертве? Прибавил он супрёкам. Так это для меня? Сказала Лизавета Александровна, едва приходя в себя. Нет, Пётр Иванович, живое заговорила она, сильно встревоженная. Ради Бога никакой жертвы для меня. Я не прямую её слышишь ли? Решительно не пряму. Чтобы ты перестал трудиться, отличаться, богатеть, и для меня, Боже, сохрани. Я не стою этой жертвы. Прости меня, я была мелка для тебя, ничтожно, слаба, чтобы понять и оценить твои трудные труды. Тебе не такую женщину надо было? Ещё великодушие. Сказал Пётр Иванович, пожимая плечами. Мои намерения неизменны, Лиза. Боже, Боже, что я наделала? Я была брошена как камень на твоём пути, я мешаю тебе. Что за странная моя судьба? Прибавила она почти с отчаянием. Если человеку не хочется, не нужно жить, неужели Бог не жалится, не возьмёт меня в мишах тебе. Напрасно. Ты думаешь, что эта жертва тяжела для меня? Полно жить этой деревянной жизнью. Я хочу отдохнуть, успокоиться. А где я успокоюсь, как ни наедине с тобой? Мы поедем в Италию. Пётр Иванович, сказала она, почти плача. Ты добр, благороден. Я знаю, ты в состоянии на великодушное притворство. Но, может быть, жертва бесполезна, может быть, поздно. А ты бросишь свои дела? Пощадей меня, Лиза, и не добирайся до этой мысли. Возразил Пётр Иванович. Иначе ты увидишь, что я не из железа создан. Я повторяю тебе, что я хочу жить не одной головой. Во мне ещё не всё застыло. Она глядела на него пристально, с недоверчивостью. И это искренно, спросила она, помолчав. Ты точно хочешь покоя, уезжаешь не для меня одной? Нет и для себя. А если для меня? Я ни на что, ни за что. Нет, нет, я не здоров, устал, хочу отдохнуть. Она подала ему руку, он с жаром поцеловал её. Так едем в Италию? Спросил он. Хорошо, поедем. Отвечала она монотонно. У Петра Ивановича как гора влечь. Что-то будет, подумал он. Долго сидели они, не зная, что сказать друг другу. Не известно, кто первый прервал бы молчание, если бы они оставались ещё вдвоём. Но вот в соседней комнате послышались старопливые шаги. Явился Александр. Как он переменился? Как пополнел, оплешивел? Как стал Румян? С каким достоинством он носит своё выпуклое рюшка и орден на шее. Глаза его сияли радостью. Он с особенным чувством поцеловал руку у тётки и пожал дядину руку. Откуда? Спросил Пётр Иванович. Угадайте. Отвечал Александр значительно. У тебя сегодня какая-то особенная прыть. Сказал Пётр Иванович, глядя на него вопросительно. Бьюсь об заклад, что не угадаете. Говорил Александр. Лет десять? Или двенадцать назад? Однажды я помню, вот это же вбежал ко мне. Заметил Пётр Иванович. Ещё разбил у меня что-то. Тогда я сразу догадался, что ты влюблён. А теперь уже ли опять? Нет, не может быть, ты слишком умён, чтобы он взглянул на жену и вдруг замолчал. Не угадываете? спросил Александр. Дядя глядел на него и всё думал. Уж не женишься ли ты? Сказал он нерешительно. Угадали. Торжественно воскликнул Александр. Поздравьте меня. В самом деле, на ком? спросили и дядя и тётка. На дочери Александра Степановича. Неужели? Да ведь она богатая невеста, сказал Пётр Иванович. И отец? Ничего. Я сейчас от них. От чего отцу не согласиться? Напротив, он со слезами на глазах выслушал моё предложение, обнял меня и сказал, что теперь он может умереть спокойно, что он знает, кому вверяет счастье дочери. Идите, говорит, только по следам вашего дядюшки. Он сказал это? Видишь, и тут не без дядюшки. А что сказала дочь? спросила Лизавета Александровна. Да, она... Так, как, знаете все девицы? отвечал Александр. Ничего не сказала, только покраснела, а когда я взял её за руку, так пальцы её точно играли на фортепиано в моей руке, будут дрожали. Ничего не сказала. Заметила Лизавета Александровна. Неужели вы не взяли на себя труда выведать об этом у ней до предложения? Вам всё равно? Зачем же вы женитесь? Как зачем? Не всё же так шататься. Одиночество наскучило. Пришла пара-матант, усестся на месте, основаться, обзавестись своим домком, исполнить долг. Невеста же хорошенькая, богатая. Да вот, дядюшка скажет вам, зачем жениться. Он так обстоятельно рассказывает. Петр Иванович тихонько от жены махнул ему рукой, чтобы он не ссылался на него и молчал. Но Александр не заметил. А может быть, вы не нравитесь ей? Говорила Лизавета Александровна. Может быть, она любить вас не может? Что вы на это скажете? Дядюшка, что бы сказать? Вы лучше меня говорите. Да вот, я приведу ваши же слова. Продолжал он, не замечая, что дядя вертелся на своем месте и значительно кашлял, чтобы замять эту речь. Женишься по любви? Говорил Александр. Любовь пройдет и будешь жить привычкой. Женишься не по любви и придешь к тому же результату. Привыкнешь к жене. Любовь-любовью, а женить бы женить бы. Эти две вещи не всегда сходятся, а лучше, когда не сходятся. Неправда ли дядюшка? Ведь вы так учили? Он взглянул на Петра Ивановича и вдруг остановился, видя, что дядя глядит на него с верепа. Он с разинутым ртом в недоумении поглядел на тетку, потом опять на дядю и замолчал. Лизавета Александровна задумчиво покачала головой. Ну, так ты женишься? Сказал Петр Иванович. Вот теперь пора, с Богом. А то хотел было в 23 года. Молодость, дядюшка, молодость, то-то молодость. Александр улыбнулся и потом улыбнулся. Что ты? спросил Петр Иванович. Так, мне пришла в голову одна несообразность. Какая? Когда я любил! отвечал Александр в раздумье, тогда женить бы не давалось. А теперь женишься? Да любовь не даётся. Прибавил дядя, и оба они засмеялись. Из этого следует дядюшка, что вы правы, полагая привычку главным. Петр Иванович опять сделал ему зверское лицо. Александр замолчал, не зная, что подумать. Женишься на 35-м году, говорил Петр Иванович, это в порядке. А помнишь, как ты тут бесновался в конвульсиях, кричал, что тебя возмущают неравные браки, что невесту влекут как жертву, убранную цветами и алмазами, и толкают в объятия пожилого человека большую частью некрасивого, с лысиной, покажи-ка голову. Молодость, молодость, дядюшка, не понимал сущности дела, говорил Александр, заглаживая рукой волосы. Сущность дела, продолжал Петр Иванович, а бывало помнишь, как ты был влюблен в эту, как ее, Наташу, что ли, бешеная ревность, порывы, небесное блаженство, куда все это девалось? Ну, ну, дядюшка, полноте, говорил Александр краснея, где колоссальная страсть, слезы Дядюшка, что? Полно придаваться искренним излиянием, полно рвать желтые цветы, одиночество наскучило. О, если так, дядюшка, я докажу, что не я один любил, бесновал, соревновал, плакал. Позвольте, позвольте, у меня имеется письменный документ. Он вынул из кармана бумажник и порывшись довольно долго в бумагах, вытащил какой-то ветхий почти развалившийся жилтевший листок бумаги. Вот, мотант, сказал он, доказательство, что дядюшка не всегда был такой рассудительный, насмешливый и положительный человек. И он ведал искренние излияния и передавал их ненагербовые бумаги, и при том особыми чернилыми. Четыре года таскал я этот лоскуток с собой и все ждал случая уличить дядюшку. Я было и забыл о нем, да вы же сами напомнили, что за вздор я ничего не понимаю, сказал Петр Иванович, глядя на лоскуток. А вот, вглядитесь, Александр поднес бумажку к глазам дяди. Вдруг лицо Петра Ивановича потемнело. Отдай, отдай, Александр! Закричал он торопливо и хотел схватить лоскуток, но Александр проворно отдернул руку. Лизавета Александровна с любопытством смотрела на них. Отдам, говорил Александр, пока не сознаетесь здесь при тетушке, что и вы когда-то любили, как я, как все. Или иначе этот документ передается в ее руки в вечный упрек вам. Варвар! Закричал Петр Иванович. Что ты делаешь со мной? Вы не хотите? Ну, любил. Подай. Нет, позвольте, что вы бесновались, ревновали. Ну, ревновал. Говорил морще с Петр Иванович. Плакали? Нет, не плакал. Не правда? Я слышал от тетушки. Признавайтесь. Язык не ворочается, Александр. Вот разве теперь заплачу? Матант, извольте документ. Покажите, что это такое? Спросила она, протягивая руку. Плакал, плакал, подай! Отчаянного запил Петр Иванович. Над озером? Над озером. Ирвали желтые цветы? Тебя совсем. Подай! Нет, не все. Дайте честное слово, что вы придадите в вечному забвению моей глупости и перестанете колоть мне ими глаза. Честное слово. Александр отдал лоскуток. Петр Иванович схватил его, зажег спичку и тут же жжег бумажку. Скажите, мне, по крайней мере, что это такое? Спросила Лизавета Александровна. Нет, милая, этого и на страшном суде не скажу. Закричал Петр Иванович. Да неужели я писал это? Быть не может. Вы, дядюшка! Перебил Александр. Я, пожалуй, скажу, что тут написано. Я наизусть знаю. Ангел, обожаемое мною, Александр на век посоримся! Закричал Петр Иванович сердита. Краснеют, как преступление! И чего? сказала Лизавета Александровна. Она пожалуй, плечами и отвернулась от них. В этой любви так много! Глупого! сказал Петр Иванович мягко, вкратчиво. Вот у нас с тобой и по мину не было об искренних излияниях, о цветах, о прогулках при Луне. А ведь ты любишь же меня! Да, я очень! Привыкла к тебе! Рассеянно отвечала Лизавета Александровна. Петр Иванович начал в задумчивости гуарды. Что, дядюшка? спросил Александр шопотом. Это так и надо? Петр Иванович мигнул ему, как будто говоря, молчи. Петру Ивановичу простительно так думать и поступать. Сказала Лизавета Александровна. Он давно такой, и никто, я думаю, не знал его другим. А от вас, Александр, я не ожидала этой перемены. Она вздохнула. О чем же вы вздохнули, мотант? спросил он. О прежнем Александре. Отвечала она. Неужели вы желали бы, мотант, чтобы я остался таким, каким был лет десять назад? Возразил Александр. Дядюшка правду говорит, что это глупая мечтательность. Лицо Петр Ивановича начала свирепеть. Александр замолчал. Нет, не таким. Отвечала Лизавета Александровна, как десять лет, а как четыре года назад. Помните, какое хорошо были там? Я, кажется, тоже мечтал там. Сказал Александр. Нет, не мечтали. Там вы поняли, растолковали себе жизнь. Там вы были прекрасны, благородны, умны. Зачем не остались такими? Зачем это было только на словах, на бумаги? Они надели. Это прекрасное. Мелькнуло, как солнце из-за туч, на одну минуту. Вы хотите что теперь я не умен и не благороден? Боже, сохрани нет. Но теперь вы умны и благородны по-другому, не по-моему. Что делать, мотант? Сказал с громким сдохом Александр. Век такой. Я иду наравне с веком. Нельзя же отставать. Вот я сошлюсь на дядюшку, приведу его слова. Александр. Сверепо сказал Петр Иванович. Пойдем на минуту ко мне в кабинет. Мне нужно сказать тебе одно слово. Они пришли в кабинет. Что это за страсть пришла тебе сегодня? Ссылаться на меня. Сказал Петр Иванович. Ты видишь, в каком положении жена. Что такое? С испугом спросил Александр. Ты ничего не замечаешь? А то, что я бросаю службу, дела, все и едут с ней в Италию. Что вы, дядюшка? В изумлении воскликнул Александр. Ведь вам нынешний год вынешние советники? Да видишь, тайная советница то плоха. Он раз-а-три задумчиво прошелся взад и вперед по комнате. Нет, сказал он. Моя карьера кончена. Дело сделано. Судьба не велит идти дальше. Пусть. Он махнул рукой. Поговорим лучше о тебе. Сказал он. Ты, кажется, идешь по моим следам. Приятно бы, дядюшка. Прибавил Александр. Да, продолжал Петр Иванович. В тридцать с небольшим лет колешский советник, хорошее казенное содержание, посторонними трудами зарабатываешь много денег, да еще вовремя женишь, сын обогатый. Да, адуивы делают свое дело. Ты весь у меня только не достает боли в пояснице. Да уж иногда колет, сказал Александр, затронувшись до спины. Все это прекрасно. Разумеется, кроме боли в пояснице. Продолжал Петр Иванович. Я признаюсь, не думал, чтобы с тебя вышло что-нибудь путное, когда ты приехал сюда. Ты все забирал себе в голову замогильные вопросы. Улетал в небеса. Но все прошло, и слава Богу. Я сказал бы тебе, продолжай идти во всем по моим следам. Только, только что, дядюшка. Так. Я хотел бы тебе дать несколько советов о том, что я не знаю, что ты делаешь с моей женой. Что такое? Это любопытно. Да нет, продолжал Петр Иванович помолчав. Боюсь, как бы хуже ни наделать. Делай, как знаешь сам, а вот догадаешься. Поговорим лучше о твоей жениди. Говорят, у твоей невесты 200 тысяч приданово, правда ли? Да, 200 отец даёт, до 100 от матери осталось. Так это 300? Закричал Петр Иванович и сказал, что все свои 500 душ отдает нам теперь же в полное распоряжение с тем, чтобы выплачивать ему 8 тысяч ежегодно. Жить будем вместе. Петр Иванович скачил, скресил с несвойственной ему живостью. Постой, постой! Сказал он, ты оглушил меня. Так ли я слышал? Повтори, сколько? 500 душ и 300 тысяч денег. Повторил Александр. Ты не шутишь? Какие шутки, дядюшка? Мне не заложено? спросил Петр Иванович тихо, не двигаясь с места. Нет, дядя, скрестив руки на груди, смотрел несколько минут с уважением на племянника. И карьера! И фортуна! Говорил он почти про себя, любуясь им. И какая фортуна! И вдруг! Всё, всё! Александр! Горда торжественно прибавил он Ты моя кровь! Ты отдуев! Так и быть обними меня! И они обнялись. Это в первый раз, дядюшка, сказал Александр. И в последний, отвечал Петр Иванович. Это не обыкновенный случай. Ну, неужели тебе и теперь не нужно призренного металла? Обратись же ко мне хоть однажды. Ах, нужно, дядюшка, издержек множества. Если вы можете дать 10-15 тысяч на силу в первый раз, провозгласил Петр Иванович. И в последний, дядюшка, это не обыкновенный случай, сказал Александр. Конец книги Обыкновенная история Иван Александрович Гончаров.