 Иван Тургенев, дворянское гнездо, глава сороковая. Эта звука записи Бривокт является общественным достоянием. 40. А между тем внизу в гостиной шел преферанс. Мария Дмитриевна выиграла и была в духе. Человек вошел и доложил о приезде Паншена. Мария Дмитриевна уронила карты и завозилась на кресле. Павлона посмотрела на нее с полоусмешкой, потом обратила взоры на дверь. Появился Паншен в черном фраке, в высоких английских воротничках, застегнутый до вверху. Мне было тяжело повиноваться, но вы видите, я приехал. Вот что выражало его не улыбавшееся только что выбритое лицо. Помилуйте, Вальдемар! Воскликнула Мария Дмитриевна, прежде вы без докладу входили. Паншен ответил Марии Дмитриевне одним только взглядом. Вежливо поклонился ей, но кручки не подошел. Она представила его в Варваре Павловне. Он отступил на шаг, поклонился ей также Вежливо, но с оттенком изящества и уважения и подсел к карточному столу. Преферанс скоро кончился. Паншен осудомился Ализавете Михайловне, узнал, что она не совсем здорово, изъявил сожаление, потом он заговорил с Варварой Павловной, дипломатически взвешивая и отчеканивая каждое слово, почтительно выслушивая ее ответы до конца. Но важность его дипломатического тона не действовал на Варвару Павловну, не сообщалась ей. Напротив, она с веселым вниманием глядела ему в лицо, говорила развязно, и тонкие ее носы слегка трепетали как от сдержанного смеха. Мария Дмитриевна начала превозносить ее талант. Паншен учитива, насколько позволяли ему вратнички, наклонил голову, объявил, что он был в этом заранее уверен и завел речь чуть ли не о самом метр нихи. Варвара Павловна прищурила свои барахотные глаза и, сказавше в пол голоса, да ведь вы тоже артист, он конфрейр, прибавила еще тише Вене и качнула головой в сторону фортепиана. Это одно брошенное слово Вене мгновенно, как бы по волшебству, изменило всю наружность Паншена. Азабоченная осанка его исчезла, он улыбнулся, оживился, расстегнул фраг и повторяя Какой артист, увы, вот вы, я слышал, артистка истинная, направился вслед за Варварой Павловной к фортепиана, заставьте его спеть роман, с как луна плывет, воскликнула Мария Дмитриевна, вы поете, промолвила Варвара Павловна, озарив его светлым и быстрым взором, садитесь. Паншен стал отговариваться, садитесь, повторила она, настойчиво пустучав по спинке стула. Он сел, кашлянул, оттянул воротнички и спел свой романс. Шамо, — проговорил Варвара Павловна, — вы прекрасно поете. Вузов ведь юстиль, — повторите. Она обошла вокруг фортепиана и стала прямо напротив Паншена. Он повторил романс, придавая мелодраматическое дрожание своему голосу. Варвара Павловна пристально глядела на него, облакотясь на фортепиана и держа свои белые руки в уровень своих губ. Паншен кончил. — Шамо, шамо, — это идея. — сказала она, с спокойной уверенностью знатока. — Скажите, вы написали что-нибудь для женского голоса? — Для мецо-сапхана. — Я почти ничего не пишу, — возразил Паншен. Я ведь это только так, между делом. — А разве вы поете? — пою. — О, спойте нам что-нибудь, — проговорила Мария Дмитриевна. Варвара Павловна отвела рукой волосы от заалевшихся щек и встряхнула головой. — Наши голоса должны идти друг к другу, — промолвила она, обращаясь к Паншену. — Споемте дуэт. Знаете ли вы Сон-Джелозу? Или Ля Чи Дарем? Или Мираля Бьян Калуна? — Я фел когда-то Мираля Бьян Калуна, — отвечал Паншен, — да давно, забыл. — Ничего, мы прорепетируем в полголоса. Пустите меня. Варвара Павловна села за фортепиано. Паншен стал возле нее. Они спели в полголосу дуэт, причем Варвара Павловна несколько раз его поправляла. Потом спели громко, потом два раза повторили Мираля Бьян Калуна. Голосу Варвары Павловны утратил свежесть, но она владела им очень ловко. Паншен сперва рабел и слегка фальшивил, потом вошел в азарт, и если пел небезукоризненно, то шевелил плечами, покачивал всем тулвищем и поднимал по временам руку как настоящий певец. Варвара Павловна сыграла две-три тальберговские фищицы, и, какетливо, сказала французскую ориетку. Марья Дмитриевна уже не знала, как выразить свое удовольствие. Она хотела несколько раз послать за Лизой. Гидеоновский также не находил слов, и только головой качал. Но вдруг неожиданно зевнул, и едва успел прикрыть рот рукой. Зевок этот не ускользнул от Варвары Павловны, она вдруг повернулась спиной квартопиана, промолвила «Асэдэ мюзик, комса, будем болтать» и скрестила руки. «Уй, асэдэ мюзик!» Весело повторил Паншин и завязал с ней разговор, бойкий, легкий на французском языке. Совершенно как в лучшем парижском салоне, думала Марья Дмитриевна, слушая их уклончивые и вертлявые речи. Паншин чувствовал полное удовольствие, глаза его сияли, он улыбался, сначала он проводил люкой полицию, хмурил брови, и отрывистов вздыхал, когда ему случалось встретиться глазами с Марей Дмитриевной, но потом он совсем забыл о ней и отдался весь наслаждению полусветской, полухудожественной болтовни. Варвара Падловна показала себя большой философкой. На все у ней являлся готовый ответ, она ни над чем, не колебалась, не сомневалась ни в чем, заметно было, что она много и часто беседовала с умными людьми разных разборов. Все ее мысли, чувства вращались около Парижа. Паншин навел разговор на литературу. Оказалось, что она, так же как и он, читала одни французские книжки. Жорж Санд приводил ее в негодование, Бальзака она уважала, хоть он ее утомлял. Всю из криби видела великих сердцевецов, обожала дюма и феваля. В душе она им всем предпочитала Польде Кока, но, разумеется, даже имени его не упомянула. Собственно говоря, литература ее не слишком занимала. Говора Павловна очень искусна, избегала всего, что могло хотя отдаленно напомнить ее положение, о любви в ее речах и помину не было. Напротив, они скорее отзывались строгостью к увлечениям страстей, разочарованием, смирением. Паншин возражал ей, она с ним не соглашалась, но странное дело, в то самое время, как из уст ее исходили слова осуждения, часто сурового, звук этих слов ласкал и нежил, и глаза ее говорили, что именно говорили эти прелестные глаза, трудно было сказать, но то были не строгие, неясные и сладкие речи. Паншин старался понять их тайный смысл, старался сам говорить глазами, но он чувствовал, что у него ничего не выходило. Он сознавал, что Варвара Павловна в качестве настоящей заграничной львицы стояла выше его, а потому он и не вполне владел собой. У Варварой Павловны была привычка во время разговора чуть-чуть касаться рукава своего собеседника. Этим мгновенное прикосновение очень волновали Владимира Николаевича. Варвара Павловна обладала умением легко сходиться со всяким. Двух часов не прошло, как уже Паншин оказалось, что он знает ее век, а Лиза, та самая Лиза, которую он все-таки любил, который он накануне предлагал руку, исчезла как бы в тумане. Подалечай, разговор стал еще не принужденнее. Мария Дмитриевна позвонила Казачка и велела сказать Лизе, чтобы она сошла вниз, если ее голове стало легче. Паншин, услышав имя Лизы, пустился толковать о самопожертвовании, о том, кто более способен на жертвы мужчина или женщина. Мария Дмитриевна тотчас пришла в волнение, начала утверждать, что женщина более способна, и говорила, что она, это в двух словах докажет, запуталась и кончила каким-то довольно неудачным сравнением. Варвара Павловна взяла тетрадь нот, до половины закрылась ею, и, нагнувшись в сторону Паншина, покусывая бисквит с спокойной улыбочкой на губах и во взоре в полголоса промолвила. Паншин немножко испугался и удивился смелости Варвары Павловны, и он не понял, сколько презрения к нему самому таилось в этом неожиданном излиянии. И, позабыв ласки и преданность Марии Дмитриевны, позабыв обеды, которыми она его кормила, деньги, которые она ему давала взаймы, он с той же улыбочкой и тем же голосом возразил несчастной. Варвара Павловна бросил на него дружелюбный взгляд и встала. Лиза вошла. Марфа Тимофеевна напрасно ее удерживала. Она решилась выдержать испытания до конца. Варвара Павловна пошла ей навстречу вместе с Паншином, на лице которого появилось прежне дипломатическое выражение. «А как ваше здоровье?» спросил он Лизу. «Мне лучше теперь, благодарствуйте». Отвечала она. «А мы здесь немного занялись музыкой. Жаль, что вы не слыхали Варвары Павловны. Она поет превосходно. А на артист коммунсуме. Пойдите-ка сюда, маше». Раздался голос Марии Дмитриевны. Варвара Павловна тот час спокойностью ребенка подошла к ней и присела на небольшой табурет у ее ног. Мария Дмитриевна позвала ее для того, чтобы оставить, хотя на мгновение, свою дочь наедине с Паншином. Она все еще в тайне надеялась, что-то опомнится. Кроме того, ей в голову пришла мысль, которую ей непременно захотелось высказать. «Знаете ли?» Шепнула она Варваре Павловне. «Я хочу попытаться помирить вас с вашим мужем. Не отвечаю за успех, но попытаюсь. Он меня, вы знаете, очень уважает». Варвара Павловна медленно подняла глаза на Марию Дмитриевну и красиво сложила руки. «Вы были бы моей спасительницей, мотант?» Проговорила она печальным голосом. «Я не знаю, как благодарить вас за все ваши ласки. Но я слишком виновата перед Федором Ивановичем. Он простить меня не может». «Да разве вы в самом деле?» начала было с любопытством Мария Дмитриевна. «Не спрашивайте меня». Перебила ее Варвара Павловна и потупилась. «Я была молода, легкомысленно. Впрочем, я не хочу оправдываться. Ну все-таки, отчего же не попробовать? Не отчаивайтесь». Возразила Мария Дмитриевна и хотела потрепать ее по щеке, но взглянула ей в лицо и орабела. «Скромна, скромна!» подумала она. «А уж точно львица! Вы больны?» говорил между тем Паншен и Лизи. «Да, я не здорово. Я понимаю вас!» промолвил он после довольно продолжительного молчания. «Да, я понимаю вас. Как? Я понимаю вас!» повторил значительно Паншен, который просто не знал, что сказать. Лиза смутилась, а потом подумала «пусть». Паншен принял таинственный вид и умолк с строгостью посматривая в сторону. «Однако уже, кажется, 11 часов пробила», заметила Мария Дмитриевна. Гости поняли намек и начали прощаться. Варвара Павловна должна была обещать, что приедет обедок на следующий день и привезет Аду. Гидионовский, который чуть было не заснул, сидя в углу, пытался проводить до дома. Паншен торжественно расклонился со всеми, а на крыльце, подсаживая Варвару Павловну в карету, пожал ей руку и закричал вслед. Гидионовский сел с ней рядом, она всю дорогу забавлялась тем, что ставила, будто не нарочно, кончик своей ножки на его ногу. Он конфузился, говорил ей комплименты, она хихикала и делала ему глазки, когда свет от уличного фонаря западал в карету. Сыгранный ей самой Вальс звенел у ней в голове, волновал ее, где бы она ни находилась, стоила ей только представить себе огни, больную залу, быстрое окружение под звуки музыки и душа в ней так и загоралась. Глаза странно меркли, улыбка блуждала на губах, что-то грациозно-вакхическое разливалось по всему телу. Приехавший домой Варвара Павловна легко выскочила из кареты, только львицы умеют так выскакивать, обернулась к гидионовскому и вдруг расхохоталась звонкин-хохотом прямо ему в нос. Любезная особа, думал статский советник, пробираясь к себе на квартиру, где ожидал его слуга со стклянкой Ападальдока. Хорошо, что я степенный человек, только чему же она смеялась? Марфа Тимофеевна всю ночь просидела у изголовья Лизы. Конец 40-й главы Иван Тургенев Дворянское гнездо главы 41-я и 42-я. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. 41 Лаврецкий провел полтора дня в Васильевском и почти все время пробродил по окрестностям. Он не мог оставаться долго на одном месте, тоска его грызла. Он знал все терзания непрестанных, стремительных и бессильных порывов. Вспомнил он чувство, охватившее его душу на другой день после приезда в деревню. Вспомнил свои тогдашные намерения и сильно негодовал на себя. Что могло оторвать его от того, что он признал своим долгом единственной задачей своей будущности? Жажда счастья. Опять-таки жажда счастья. Видно Михалевич прав. Ты захотел вторично изведать счастья в жизни. Говорил он сам себе. Ты позабыл, что и то роскошь незаслуженная милость, когда оно хоть однажды посетит человека. Оно не было полно. Оно было ложно, скажешь ты. Да предъяви же свои права на полное истинное счастье. Оглянись, кто вокруг тебя блаженствует, кто наслаждается. Вон мужик едет на козьбу. Может быть он доволен своей судьбою. Что ж, захотел ли бы ты поменяться с ним? Вспомнимать свою. Как ничтожны малы были ее требования и какова выпала ей доля. Ты, видно, только похвастался перед Паншиным, когда сказал ему, что приехал в Россию за тем, чтобы пахать землю. Ты приехал волочиться на старости лет за девочками. Пришла весть о твоей свободе и ты все бросил. Все забыл, ты побежал как мальчик за бабочкой. Образ Лизе беспрестанно представлялся ему посреди его размышлений. Он с усилием изгонял его как и другой неотвязанный образ другие невозмутимые, красивые и ненавистные черты. Старик Антон заметил, что барину не по себе. Вздохнувши несколько раз за дверью, да несколько раз на пороге, он решился подойти к нему, посоветовал ему напиться чего-нибудь тепленького. Лаврецкий закричал на него, велел ему выйти, а потом извинился перед ним. Но Антон от этого еще больше опечалился. Лаврецкий не мог сидеть в гостиной. Ему так и чудилось, что прадет Андрей, презрительно глядит с полотна нахилова своего потомка. Эх, ты, мелко плаваешь! Казалось, говорили его на бок скрученные губы. Неужели же, думал он, я не слажу с собой, поддамся этому вздору? Тяжело раненые на войне всегда называют вздором своей раны. Не обманывать себя человеку, не жить ему на земле. Мальчишка я, что ли, в самом деле? Ну да, увидал вблизи, в руках почти держал возможность счастья на всю жизнь. Оно вдруг исчезло. В лотереи повернись к лесу еще немного, и бедняк, пожалуй, стал богочем. Не бывать так не бывать и кончено. Возьмусь за дело, стиснув зубы, да и велю себе молчать. Благо, мне не в первый раз брать себя в руки. И для чего я бежал, зачем сижу здесь, забивший как страус голову в куст? Страшно бедев глаза взглянуть. Вздор! Закричал он громко. Прикажи сейчас закладывать тарантаз. Да, подумал он опять. Надо велеть себе молчать, надо взять себя в ежовые рукавицы. Такими-то рассуждениями старался помочь Лаврецке своему горю. Но оно было велико и сильно. И сама, выжившая не столько из ума, сколько изо всякого чувства, а проксея покачала головой и печально проводила его глазами, когда он сел в тарантаз, чтобы ехать в город. Лошади скакали, он сидел неподвижно и прямо и неподвижно глядел вперед на дорогу. 42 Лиза накануне написала Лаврецкому, чтобы он явился к ним вечером, но он сперва отправился к себе на квартиру. Он не застал дома ни жены, ни дочери. От людей он узнал, что она отправилась с ней в гостином. Это известие и поразило его и взбесило. Видно, Варвара Павловна решилась не давать мне жить. Подумал он, с волнением злобы на сердце. Он начал ходить взяты вперед, беспрестанно отталкивая ногами и руками, попадавшейся ему детские игрушки, книжки, разные женские принадлежности. Он позвал Жустину и велел ей убрать весь этот хлам. «Вы, месье!» сказала она с ужимкой и начала прибирать комнату, грациозно наклоняясь и каждым своим движением давая Лавредскому чувствовать, что она считает его за неоптесанного медведя. С ненавистью смотрел он на ее истасканное, но все еще пикантное, насмешливое парижское лицо, на ее белой нарукавнички, шелковый фартук и легкий чепчик. Он услал ее наконец и после долгих колебаний Варвара Павловна все не возвращалась, решился отправиться к Калитинам, не к Марье Дмитриевне. Он бы ни за что не вошел в ее гостиную, в ту гостиную где находилась его жена, но к Марфити Мафеевне. Он вспомнил, что задняя лестница с девичьего крыльца вела прямо к ней. Лавредский так и сделал. Случай помог ему он на дворе встретил шуручку, она провела его к Марфити Мафеевне. Он застал ее против ее обыкновения одну. Она сидела в уголку простоволосая, сгорбленная с крещенными на груди руками. Увидев Лавредского, старушка очень сполошилась, проворно встала и начала ходить туда и сюда по комнате, как будто отыскивая свой чепец. «А, вот ты, вот!» Заговорила она, избегая его взора и суетясь. «Ну здравствуй, ну что ж, что же делать? Где ты был вчера? Ну, она приехала, ну да. Ну, надо уж так, как-нибудь». Лавредский опустился на стул. «Ну, садись, садись». Продолжала старушка. «Ты прямо наверх прошел? Ну да, разумеется. Что ж, ты на меня пришел посмотреть. Спасибо». Старушка помолчала. Лавредский не знал, что сказать ей, но она его понимала. «Да, Лиза сейчас здесь была». Продолжала Марфа Тимофеевна, завязывая и развязывая шнурки в своего радиикюля. «Она не совсем здорова. Шурочка, где ты? Пойди сюда, мать моя, что этот посидеть не можешь. И у меня голова болит. Должно быть от Эфтова от пенья до от музыки». «От какого пенья, тетушка?» «Да как же, тут уж эти они, как бишь, они по вашему шли. И все по-итальянски, чьи, чьи, да ча-ча, настоящие сороки, начнут ноты выводить просто так задушу ей тянут. Паньшин этот, да вот твоя. И как это все скоро уладилось уж точно по родственному бесцеремонии. А впрочем, и то сказать, собака и та, пристанище ищет, не пропадает же, благо люди не гонят». «Все-таки признаюсь, я этого не ожидал. Возразил Лаврецкий, тут смелость нужна была большая». «Нет, душа моя, это не смелость, это расчет. Да Господь с ней, ты ее говорят в лаврике посылаешь, правда?» «Да, я предоставляю это имение в Орвале Павловне». «Денег спрашивала?» «Пока еще нет». «Ну это не затянется, а я тебя только теперь разглядела. Здоров ты!» «Здоров!» «Шурочка!» воскликнула вдруг Марфа Тимофеевна. «Поди-ка, скажи Лизавете Михайловне, то есть, нет, спроси у ней, ведь она внизу внизу, ну да, так спроси у ней, куда мол, она мою книжку делала, она уже знает, слушаюсь». Старушка опять засуетилась, начала раскрывать ящики в комоде, Лаврецкий сидел неподвижно на своем стуле. Слышались легкие шаги по лестнице и вошла Лиза. Лаврецкий встал и поклонился. Лиза остановилась у двери. «Лиза, Лизочка!» хлопотливо заговорила Марфа Тимофеевна. «Куда ты мою книжку? Книжку куда положила? Какую книжку, тетенька? Да книжку, боже мой, я тебя, впрочем, не звала, ну все равно. Что вы там внизу делаете? Вот и Федор Иванович приехал. Что твоя голова? Ты все говоришь, ничего. Что у вас там внизу опять музыка? Нет, в карты играют. Да, ведь она на все руки. Шурочка, я вижу, тебе по саду бегать хочется. Ступай. Да нет, Марфа Тимофеевна, не рассуждай, пожалуйста, ступай. Настася Карповна в сад пошла одна, ты с ней побудь, у ваш старуху. Шурочка вышла. Да где же это мой чипец? Куда это он делся, право? Плачу, промолвала Лиза. Сиди и сиди, у меня самой ноги еще не отвалились. Должно быть, он у меня там в спальне. И, бросив из подлобия взорна Лаврецкого, Марфа Тимофеевна удалилась. Она оставила была дверь отваренной, но вдруг вернулась к ней и заперла ее. Лиза прислонилась к спинке кресла и тихо занесла себе руки на лицо. Лаврецкий остался где был. Мы должны были увидеться. Проговорил он наконец. Лиза приняла руки от лица. Да, сказала она глухо. Мы скоро были наказаны. Наказаны, проговорил Лаврецкий. За что же вы то наказаны? Лиза подняла на него свои глаза. Ни горя, ни тревоги, они не выражали. Они казались меньше и тусклей. Лицо ее было бледно. Слегка раскрытые губы тоже побледнели. Сердце в Лаврецком дрогнуло от жалости и любви. Вы мне написали, все кончено. Прошептал он. Да, все кончено, прежде чем началось. Это все надо забыть, проговорила Лиза. Я рада, что вы пришли. Я хотела вам написать, но это лучше. Только надо скорее пользоваться этими минутами, нам обоим остается исполнить наш долг. Вы, Федор Иванович, должны примириться с моей женой Лиза. Я вас прошу об этом. Этим одним можно загладить все, что было. Вы подумаете и не откажете мне. Лиза, ради бога, вы требуете невозможного. Я готов сделать все, что вы прикажете. Но теперь примириться с нею. Я согласен на все, я все забыл, но не могу же я заставить свое сердце. Помилуйте, это жестоко. Я не требую от вас того, что вы говорите. Не живитесь с ней, если вы не можете. Но примиритесь. Возразила Лиза и снова занесла руку на глаза. Вспомните вашу дочку. Сделайте это для меня. Хорошо. Проговорил сквозь зуба Лаврецкий. Я это сделаю. Положим. Этим я исполню свой долг. Ну а вы? В чем же ваш долг состоит? Уж не собираетесь ли вы выйти за Паншина? Спросил он. Лиза чуть заметно улыбнулась. О нет. Промолвила она. Лиза, Лиза. Воскликнул Лаврецкий. Как бы мы могли быть счастливы. Лиза опять взглянула на него. Теперь вы сами видите Федор Иванович, что счастье зависит не от нас, а от бога. Да, потому что вы двери с соседней комнаты быстро растворилась и Марфа Тимофеевна вошла с чепцом в руке. Насилу нашла. Сказала она, становясь между Лаврецким и Лизой. Сама его заложила. Вот что значит старость, то беда. А впрочем и молодость не лучше. Что, ты сам с женой в Лаврике поедешь? Прибавила она, оборотясь к Федору Ивановичу. С ней в Лаврике, я не знаю. Промолвил он, погодя немного. Ты вниз не сойдешь? Сегодня нет. Ну, хорошо, как знаешь. А тебе, Лиза, я думаю, надо бы вниз пойти. Ах, батюшки светы, я и забыла снегирю корму насыпать. Да вот, постойте, я сейчас. И Марфа Тимофеевна выбежала ненадев чепца. Лаврецкий быстро подошел к Лизе. Лиза, начал он умоляющим голосом. Мы расстаёмся навсегда, а моё разрывается. Дайте мне вашу руку на прощание. Лиза подняла голову, её устал и почти погасший взор остановился на нём. Нет, промолвила она и отвела назад уже протянутую руку. Нет, Лаврецкий. Она в первый раз так его называла «Не дам я вам мои руки». К чему? Отойдите, прошу вас. Вы знаете, я вас люблю. Да, я люблю вас. Но нет. Нет. И она поднесла платок к своим губам. Дайте мне по крайней мере этот платок. Дверь скрипнула. Платок скользнул по коленям Лизы. Лаврецкий подхватил его, прежде чем он успел упасть на пол. Быстро сунул его в боковой карман и, обернувшись, встретился глазами с Марфой Тимофеевной. Лизочка, мне кажется, тебя мать зовёт. Промолвила старушка. Лиза тотчас встала и ушла. Марфа Тимофеевна опять села в свой уголок. Лаврецкий начал прощаться с ней. Федя! Сказала она вдруг. Что, тётушка, ты честный человек? Как? Я спрашиваю тебя, честный ли ты человек? Надеюсь, да. Хм. Отдай мне честное слово, что ты честный человек. Извольте, но к чему это? Уж я знаю, к чему. Да и ты, мой кармилец, коли подумаешь хорошенько, ведь ты не глуп, сам поймёшь, к чему я это у тебя спрашиваю. А теперь прощай, бачушка. Спасибо, что навестил. О, слово сказанное, помни, Федя, да поцелуй меня. Ох, душа моя, тяжело тебе знаю. Да ведь и всем нелегко. Уж на что я бывала завидовала мухом. Вот думала я, кому хорошо на свете пожить. Да услыхала раз ночью, как муха у паука в лапках ноет. Нет, думаю, и на них есть гроза. Что делать, Федя, а слово своё всё-таки помни, ступай, ступай. Авредский вышел с заднего крыльца и уже приближался к воротам. Его нагнал Лакей. Мария Дмитриевна, приказали Лакей пожаловать. Доложил он Лаврецкому. Скажи, братец, что я не могу теперь. Начал было Федя Иванович. Приказали очень напросить. Продолжал Лакей. Приказали сказать, что они одни. А разве гости уехали? Спросил Лаврецкий. Точно так же. Возразил Лакей и осклабился. Лаврецкий пожал плечами и отправился вслед за ним. Конец глав 41 и 42. Дворенское гнездо Глава 43. Это звукозапись Либревок с является общественным достоянием. 43. Мария Дмитриевна сидела одна у себя в кабинете на Вольтеровском кресле и нюхала диколон. Стакан воды с флорда ранжем стоял возле нее на столике. Она волновалась и как будто троусила. Лаврецкий вошел. Возразила Мария Дмитриевна и отпила немного воды. Я узнала, что вы прошли прямо к тетушке и я приказала вас просить к себе. Мне нужно переговорить с вами. Садитесь, пожалуйста. Мария Дмитриевна перевела дыхание. Вы знаете? Продолжала она. Ваша жена приехала. Это мне известно. Промолвил Лаврецкий. Она ко мне приехала и я приняла ее. Вот о чем я хочу теперь объясниться с вами, Федор Иванович. Я, слава богу, заслужила. Могу сказать всеобщое уважение и ничего неприличного ни за что на свете не сделаю. Хоть я и предвидела, что это будет вам неприятно, однако я не решилась отказать ей, Федор Иванович. Она мне родственница, по вас. Войдите в моё положение. Какое же я имела право отказать ей дома? Согласитесь. Вы напрасно волнуетесь, Мария Дмитриевна. Взразил Лаврецкий. Вы очень хорошо сделали, я нисколько не сержусь. Я вовсе не намерен лишать Варвару Павловну возможности видеть своих знакомых. Сегодня я не вошел к вам только потому, что не хотел встретиться с ней. Вот и все. Ах, как мне приятно слышать это от вас, Федор Иванович. Восликнула Мария Дмитриевна. Впрочем, я всегда этого ожидала от ваших благородных чувств. А что я волнуюсь? Это не удивительно, я женщина и мать. А ваша супруга? Конечно, я не могу судить вас с нею. Это я ей самой сказала. Но она такая любезная дама, что кроме удовольствий ничего доставить не может. Лаврецкий у смехнулся и поиграл шляпой. И вот, что я хотела вам еще сказать, Федор Иванович. Продолжала Мария Дмитриевна, слегка подвигаясь к нему. Если бы вы видели, как она скромно тебя держит, как почтительно. Право, это даже трогательно. А если бы вы слышали, как она об вас отзывается. Я говорит перед ним кругом виновата. Я говорит, не умела ценить его. Говорит, это говорит ангел, а не человек. Право, так и говорит ангел. Раскаяние у ней такое. Я ей Богу и не видывала такого раскаяния. А что Мария Дмитриевна, позвольте полюбопытствовать. Говорят, Варвара Павловна у вас пела? Во время своего раскаяния она пела или как? Как вам не стыдно так говорить. Она пела и играла для того только, чтобы сделать мне угодно. Потому что я настоятельно ее просила об этом, почти приказывала ей. Я вижу, что ей тяжело. Так тяжело. Думаю, чем бы ее развлечь. Пришла-то я, что талант у ней такой прекрасный. Помилуйте, Федор Иванович, она совсем уничтожна. Спросите хоть Сергея Петровича. Убитая женщина. Что вы это? Лаврецкий только плечами пожал. А потом, что это у вас за ангеловчик это адочка? Что за прелесть? Как она мила? Какая умненькая, по-французски как говорит, и по-русски понимает что ее дьетенькой назвала. И знаете ли, это, чтобы дичиться, как все почти дети в ее годы дичаться совсем этого нет. На вас так похоже, Федор Иванович, что ужас. Глаза, брови, ну вы, как есть вы. Я маленьких таких детей не очень люблю признаться, но в вашу дочку просто влюбилась. Малья Дмитриевна, произнес вдруг Лаврецкий, я буду вас спросить, для чего вы это все мне говорить изволите? Для чего? Малья Дмитриевна опять понюхала диколон и отпила воды. А для того, Федор Иванович, я это говорю, что ведь я вам родственница, я принимаю в вас самое близкое участие. Я знаю сердце у вас добрейшее. Послушайте, молкуза. Я все-таки женщина опытная и не буду говорить на ветер. Простите вашу жену. Глаза Марья Дмитриевна вдруг наполнились слезами. Подумайте. Молодость, неопытность. Ну, может быть, дурной пример. Не было такой матери, которая наставила бы ее на путь. Простите ее, Федор Иванович. Она довольна была наказана. Слезы закапали по щекам Марья Дмитриевны. Она не утирала их. Она любила плакать. Средский сидел как на углях. Боже мой, думал он. Что же это запытка? Что за день мне выдался сегодня? Вы не отвечаете. Заговорила снова Марья Дмитриевна. Как я должна вас понять? Неужели вы можете быть так жестоки? Нет, я этому верить не хочу. Я чувствую, что мои слова вас убедили. Федор Иванович, Бог вас наградит за вашу доброту, а вы примите теперь из рук моих вашу жену. Лаврецкий невольно поднялся со стула. Марья Дмитриевна тоже встала и, проворно зайдя за ширмы, вывела оттуда Варвару Павловну. Бледная, полуживая с опущенными глазами, она оказалась отреклась от всякой собственной мысли, от всякой воли, отдалась вся в руки Марья Дмитриевны. Лаврецкий отступил как назад. Вы были здесь? Воскликнул он. Не вините ее. Поспешно проговорила Марья Дмитриевна. Она ни за что не хотела оставаться, но я приказала ей остаться, я посадила ее за ширмы. Она уверяла меня, что это еще больше вас рассердит. Я и слушать ее не стало, я лучше ее вас знаю. Примите же из рук моих вашу жену. Идите, Варя, не бойтесь, попадите к вашему мужу, она дернула ее за руку. И мое благословение постойте, Марья Дмитриевна. Перебил ее Лаврецкий глухим, но потрясающим голосом. Вы, вероятно, любите чувствительные сцены. Лаврецкий не ошибался, Марья Дмитриевна еще с института сохранила страсть к некоторой театральности. Они вас забавляют, но другим от них плохо приходится. Впрочем, я с вами говорить не буду. В этой сцене не вы, главное, действующее лицо. Что вы хотите от меня, сударыня? Прибавил он, обращаясь к жене. Не сделали я для вас, что мог? Не возражайте мне, что не вы затеяли это свидание. Я вам не поверю. И вы знаете, что я вам верить не могу. Что же вы хотите? Вы умны? Вы ничего не делаете без цели? Вы должны понять, что жить с вами, как я жил прежде, я не в состоянии. Не от того, что я на вас сержусь, а от того, что я стал другим человеком. Я сказал вам это на второй же день вашего возвращения. И вы сами в это мгновение в душе со мной согласны. Но вы желаете восстановить себя в общем мнении. Вам мало жить у меня в доме. Вы желаете жить со мной под одной кровлей, не правда ли? Я желаю, чтобы вы меня простили. Проговорила Варвара Павловна, не поднимая глаз. Она желает, чтобы вы ее простили. Повторила Марья Дмитриевна. И не для себя, для Ады. Шепнула Варвара Павловна. Не для нее, для вашей Ады. Повторила Марья Дмитриевна. Прекрасно. Вы этого хотите? Произнес с усилием Лаврецкий. Извольте. Я и на это согласен. Варвара Павловна бросила на него быстрый взор, а Марья Дмитриевна воскликнула. Слава Богу! И опять потянула Варвара Павловну за руку. Примите же теперь от меня. Постойте, говорю вам. Перебил ее Лаврецкий. Я соглашаюсь жить с вами, Варвара Павловна, продолжал он. То есть я вас привезу в Лаврики и проживу с вами, сколько сил хватит, а потом уеду и буду наезжать. Вы видите, я вас обманывать не хочу, но не требуйте больше ничего. Вы бы сами рассмеялись, если бы я исполнил желание почтенной вашей родственнице и прижал бы вас к своему сердцу, стал бы уверять вас, что прошедшего не было, что срубленное дерево опять зацветет. Но я вижу, надо покориться. Вы это слово не так поймете. Это все равно. Повторяю, я буду жить с вами? Или нет, я этого обещать не могу. Я сойдусь с вами, буду вас снова считать моей женой. Дайте же ей, по крайней мере, на том руку, промолвила Мария Дмитриевна, у которой давно высохли слезы. Я до сих пор не обманывал Варвара Павловну, возразил Лаврецкий. Она мне поверит и так. Я ее отвезу в Лаврики. И помните, Варвара Павловна, уговор наш будет считаться нарушенным, как только вы едете оттуда. А теперь позвольте мне удалиться. Он поклонился обеим дамам вон. Вы не берете ее с собой? Крикнул ему вслед Мария Дмитриевна. Оставьте его. Шипнула ей Варвара Павловна, и тот, чем же обняла ее, начала ее благодарить, целовать у нее руки, называть ее своей спасительницей. Мария Дмитриевна снисходительно принимала ее ласки, но в душе она не была довольно ни Лаврецким, ни Варварой Павловной, ни всей подготовленной ей мнению должна была броситься к ногам мужа. Как это вы меня не поняли? Толковала она. Ведь я вам сказала, припадите. Это, к лучшей милой тетушке, не беспокойтесь, все прекрасно. Твердила Варвара Павловна. Ну, да ведь и он, холодный, как лед. Заметила Мария Дмитриевна. Положим, вы не плакали? Да ведь я перед ним разливалась. В Лавриках запереть вас хочет. Все мужчины бесчувственны, сказала она в заключение и значительно покачала головой. Зато женщины умеют ценить доброту и великодушие. Промолвала Варвара Павловна и, тихонько опустившись на колени перед Марией Дмитриевной, обняла ее полной стан руками и прижалась к ней лицом. Лицо это в тихомолку улыбалось, а у Марии Дмитриевны опять закапали слезы. Лаврецкий отправился к себе, заперся в комнатке своего камерденера, бросился на диван и пролежал так до утра. Конец главы 43. Иван Тургенев, дворянское гнездо главы 44 и 45. Это звукозапись Либревок с является общественным достоянием. 44. На следующий день было воскресенье. Колокольный звон крайне обедни не разбудил Лаврецкого, он не смыкал глаз всю ночь. Но напомнил ему другое воскресенье, когда он, по желанию Лизы, ходил в церковь. Он поспешно встал, какой-то тайный голос говорил ему, что он и сегодня увидит ее там же. Он без шума, вышел из дома, велел сказать варваре Павловне, которая еще спала, что он вернется к обеду и большими шагами направился туда, куда звал его однообразно печальный звон. Он пришел рано, почти никого еще не было в церкви. Дьячок на клиросе читал часы, изредка, прерываемый кашлем, голос его мерно гудел, то упадая, то вздуваясь. Лаврецкий поместился недалеко от входа. Богомольцы приходили по одиночке, останавливались, крестились, кланялись на все стороны, шаги их звенели в пустоте и тишине, явственно отзываясь под сводами. Дряхлая старушонка в ветхом капоте с капюшоном стояла на коленях подли Лаврецкого и прилежно молилась. Ее без зубы, желтое сморщенное лицо выражало напряженное умеление. Красные глаза неотвратимо глядели вверх на образа иконостаса. Кослявая рука беспрестанно выходила из капота и медленно и крепко клала большой широкий мусор. Мужик с густой бородой и угрюмым лицом, взьерошенный и измятый вошел в церковь, разом стал на оба колена и тотчас же принялся поспешно креститься, закидывая назад и встряхивая голову после каждого поклона. Такое горькое горе сказалось в его лице, во всех его движениях, что Лаврецкий решился подойти к нему и спросить его, что с ним. Мужик пугливо и сурово сын помер. Произнес он с короговоркой и снова принялся класть поклоны. Что для них может заменить утешение церкви? Подумал Лаврецкий и сам попытался молиться, но сердце его отяжелело, ажесточилось и мысли были далеко. Он суждал Лизы, но Лиза не приходила. Церковь стала наполняться народом, ее все не было. Обедня началась, Дьяк он уже прочитал Евангелия, зазвонили к достойной. Лаврецкий подвинулся немного вперед и вдруг увидел Лизу. Она пришла раньше его, но он ее не заметил, прижавшись в промежуточек между стеной и клиросом, она не оглядывалась, не шевелилась. Лаврецкий не свел с нее глаз до самого конца обедни. Он прощался с ней. Народ стал расходиться, а она все стояла, казалось, она ожидала ухода Лесского. Наконец она перекрестилась в последний раз и пошла не оборачиваясь. С ней была одногорничная. Лаврецкий вышел вслед за ней из церкви и догнал ее на улице. Она шла очень скоро, наклонив голову и спустив вуально лицо. Здравствуйте, Лизовета Михайловна! Сказала он громко, с насильственной развязностью. Можно вас проводить? Она ничего не сказала. Он отправился с ней рядом. Я спросил, он ее понизив голос. Вы слышали, что вчера произошло? Да-да, проговорила она шепотом. Это хорошо. И она пошла еще быстрей. Вы довольны? Лиза только головой кивнула. Федор Иванович. Начала она спокойным, но слабым голосом. Я хотел у вас спросить. Не приходите больше к нам. Уезжайте поскорей. Мы можем после увидиться когда-нибудь, через год. А теперь сделайте это для меня. Я вам во всем готов повиноваться, Лизовета Михайловна. Но неужели мы так должны расстаться? Неужели вы мне не скажете ни одного слова? Федор Иванович, вот вы теперь идете возле меня. А уж вы так далеко от меня. И не вы одни, а... Договаривайте, прошу вас. Поскликнул Лаврецкий. Что вы хотите сказать? Вы услышите, может быть, но что бы то ни было, забудьте. Нет, не забывайте меня. Помните обо мне. Мне вас забыть. Прощайте, не идите за мной. Лиза начал было Лаврецкий. Прощайте, прощайте. Повторила она, еще ниже спустила вуаль и почти бегом пустилась вперед. Лаврецкий посмотрел ей вслед и, понурив голову, отправился назад по улице. Он наткнулся на Лемма, который тоже шел надвину в шляпу на нос и глядя себе под ноги. Они молча посмотрели друг на друга. Ну что скажете? Проговорил наконец Лаврецкий. Что я скажу? У Грюмова заразил Лем. Ничего я не скажу. Все умерло и мы умерли. Алес ист тот, он верзин тот. Ведь вам направы идти? Направо. А мне налево. Прощайте. На следующее утро Федор Иванович с женой отправился в Лаврике. Она ехала впереди в Карете с Адой и с Жустиной. Он сзади в Тарантассе. Хорошенькая девочка. Все время дороги не отходила от окна Кареты. Она удивлялась всему. Мужикам, бабам, избам, колодцам, дугам, колокольчикам и множеству горачей. Жустина разделяла ее удивление. Варвара Павловна смеялась их замечанием и восклицанием. Она была в духе. В городе О она имела объяснение с своим мужем. Я понимаю ваше положение. Сказала она ему и он по выражению ее умных глаз мог заключить, что она понимала его положение вполне. Но вы отдадите мне хоть ту справедливость что со мной легко живется. Я не стану вам навязываться, стеснять вас. Я хотел обеспечить будучность Ады. Больше мне ничего не нужно. Да, вы достигли всех ваших целей. Промолвил Федор Иванович. Я об одном только мечтаю теперь. Зарыцена всегда в глуши. Я буду вечно помнить ваше благодиание, феи. Полноте. Перебила на ее. И сумею уважать вашу независимость и ваш покой. Догончила она свою приготовленную фразу. Лавредский ей низко поклонился. Варвара Павловна поняла, что муж в душе благодарил ее. На второй день к вечеру прибыли они в Лаврике. Неделю спустя Лавредский отправился в Москву, оставив жене тысяч пять на прожиток. А на другой день после отъезда Лавредского явился паншен, которого Варвара Павловна просила не забывать ее в уединении. Она его приняла как нельзя лучше и до поздней ночи высокие комнаты дома и самый сад оглашались звуками музыки, пенья и веселых французских речей. Три дня прогастил паншен Варвара Павловны, прощаясь с нею и крепко пожимая ее прекрасные руки он обещался очень скоро вернуться и сдержал свое обещание. 45 У Лизы была особая небольшая комнатка во втором этаже дома ее матери чистая, светлая, с белой кроваткой с горшками цветов по углам и перед окнами с маленьким письменным столом горкаю книг и распятием в стене. Комнатка это прозывалась детской Лиза родилась в ней Вернувшись из церкви, где ее видела Лаврецкий, она тщательнее привела все у себя в порядок отовсюду смела пыль пересмотрела и перевязала ленточками все свои тетради и письма приятельниц заперла все ящики, полила цветы и коснулась рукою каждого цветка Все это она делала не спеша без шума с милионной и тихой заботливостью на лице Она остановилась наконец посреди комнаты, медленно оглянулась и, подойдя к столу, над которым висела распятия, опустилась на колени, положила голову настиснутые руки и осталась неподвижной Марфатима Феевна вошла и застала ее в этом положении Лиза не заметила ее прихода Старушка вышла на цыпочках за дверь 3 раз громко кашлянула Лиза проворно поднялась и отерла глаза, на которых сияли светлые не пролившиеся слезы А ты, я вижу, опять прибирала свою килейку Промолвила Марфатима Феевна низко наклоняясь к каршку с молодым розаном Как славно пахнет Лиза задумчиво посмотрела на свою тетку Какое вы это произнесли слово Прошептала она Какое слово, какое с живостью подхватила Старушка Что ты хочешь сказать? Это ужасно Заговорила она вдруг сбросив чипец и привсевший на лизиной кроватке Это сверхсил моих Четвертый день сегодня как я словно в котле киплю Я не могу больше притворяться, что ничего не замечаю Не могу видеть, как ты бледнее ешь, сохнешь плачешь, не могу, не могу Да что с вами, тетушка Промолгла Лиза Я ничего, ничего Воскликнул Марфатима Феевна Это ты другим говори А не мне, ничего А кто сейчас стоял на коленях У кого ресницы еще мокры От слез, ничего Да ты посмотри на себя Что ты сделала с своим лицом Куда глаза свои девало Ничего Разве я не все знаю Это пройдет, тетушка, дайте срок Пройдет, да когда Господи, боже мой Владыка, неужели Ты так его полюбила Да ведь он старик, Лизочка Но я не спорю Он хороший человек Не кусается Да ведь что ж такое Все мы хорошие люди Земля не клином сошлась Этого добра всегда будет много Я вам говорю, все это пройдет Все это уже прошло Лизочка, что я тебе скажу Промолвала вдруг Марфа Тимофеевна Усаживая Лизу подле себя На кровати и поправляя то ее Волосы, то косынку Это тебе только так с горячей Окажется, что горе твоему Пособить нельзя Эх, душа моя На одну смерть лекарства нет Ты только вот скажи себе Не поддамся, мол, я Ну его И сама потом как диву Думаешься, как оно скоро хорошо Проходит Ты только потерпи Тетушка, возразила Лиза Она уже прошло, все прошло Прошло Какое прошло Вот у тебя носик даже завострился А ты говоришь, прошло Хорошо прошло Да, прошло, тетушка Если вы только захотите мне помочь Произнесла с внезапным Одушевлением Лиза Грудимарфи Тимофеевне Милая тетушка, будьте мне другом Помогите мне, не сердитесь Поймите меня Что такое, что такое, мать моя Не пугай меня, пожалуйста Я сейчас закричу Не гляди так на меня Говори скорее, что такое Я, я хочу Лиза спрятала свое лицо на Грудимарфи Тимофеевне Я хочу идти в монастырь Проговорила она глухо Прыгнула на кровати Перекрестись, мать моя Лизочка, помнись Что ты это, бог с тобою Пролепитала она наконец Ляг, голубушка, усни немножко Это все у тебя от бессонницы Душа моя Лиза подняла голову Щеки ее пылали Нет, тетушка Промолвила она Не говорите так, я решилась Я молилась, я просила У Бога все кончено Кончена моя жизнь с вами Такой урок недаром Да я уж не в первый раз об этом Думаю, счастье Ко мне не шло, даже когда У меня были надежды на счастье Сердце у меня все щемило Я все знаю И свои грехи, и чужие И как папенька, богатство Наша нажил, я знаю все Все это отмолить Отмолить надо Вас мне жаль, жаль мамаши Леночки, но делать нечего Чувствую я, что мне Не житье здесь Я уже совсем простилась Всему в доме поклонилась В последний раз Отзывает меня что-то Точно мне Хочется мне запереться на век Не удерживайте меня, не отговаривайте Помогите мне Не то я одна уйду Марфа Тимофеевна с ужасом Слушала свою племянницу Она больна, бредит Думала она Надо послать за доктором Да за каким? Гидионовский на мед не хвалил Какого-то, он все врет А может быть на этот раз и правду Сказал Но когда она убедилась, что Лиза не больна И не бредит Когда на все ее возражения Лиза постоянно отвечала одним и тем же Марфа Тимофеевна испугалась Не на шутку Да ведь ты не знаешь Голубушка ты моя Начала она ее уговаривать Какова жизнь ты в монастырях Ведь тебя мою родную Маслящим канопляном Зеленым кормить станут Пельеще на тебя я надену Толстая, притолстая По холоду ходить заставят Ведь ты всего этого не Перенесешь, Лизочка Это все в тебе агашены Следы Это она тебя с толку сбила Да ведь она начала С того, что пожила И в свое удовольствие пожила Поживи и ты Дай мне По крайней мере умереть спокойно А там делай, что хочешь И кто же это видовал Чтобы из-за эдакы Из-за козьей бороды Прости, Господи Из-за мужчины в монастыре Ну, коли тебе так Точно съездить Помолись угоднику Малебен отслужий Да не надевай ты черного шлыка На свою голову Батюшка, ты моя И Марфа Тимофеевна Горько заплакала Лиза утешала ее Атирала ее слезы Сама оплакала Но осталась неприклонной С отчаяния Марфа Тимофеевна Простить в ход угрозу Все сказать матери Но и это не помогло Только в следствии усиленных Просьб старушки Лиза согласилась отложить Исполнение своего намерения на полгода Зато Марфа Тимофеевна Должна дать ей слово Что сама поможет ей И выхлопать от согласия Марья Дмитриевны Если через 6 месяцев Она не изменит своего решения С наступившими первыми холодами Несмотря на свое обещание Зарыться в глуши Запасши с денежками Переселилась в Петербург Где наняла скромную, но миленькую Квартиру, отысканную для нее Паншеном, который еще раньше ее Покинул Оскую губернию В последнее время Своего пребывания в О Он совершенно лишился Расположения Марья Дмитриевны Он вдруг перестал ее посещать И почти не выезжал из лавриков Рвара Павловна его поработила Именно поработила Другим словом нельзя выразить ее Неограниченную, безвозвратную Безответную власть над ним Лаврецкий прожил зиму в Москве А весною следующего года Дошла до него весть Что Лиза постреглась В монастыре В одном из отдаленнейших краев России Конец глав 44-45 Иван Тургенев Дворянское гнездо Эпилок Это звукозапис либревок С является общественным достоянием Прошло 8 лет Опять настала весна Но скажем прежде несколько слов О судьбе Михалевича Паншена, госпожи Лаврецкой И расстанемся с ними Михалевич после долгих странствований Попал наконец на настоящее свое дело Он получил место старшего надзирателя В казенном заведении Он очень доволен своей судьбой И воспитанники его обожают Хотя и передразнивают его Паншен сильно подвинулся В чинах и метит уже в директоры Ходит несколько согнувшись Должно быть Владимирский крест Пожалованный ему на шею Оттягивает его вперед Чиновник в нем взял решительный Перевес над художником Его все еще моложавое лицо Пожил тело, волосы поредели И он уже не поет Не рисует Но в тайне занимаются литературы Написал комедийку Вроде пословец И так как теперь все пишущие Непременно выводят Кого-нибудь или что-нибудь То он и вывел в ней кокетку И читает ее из-под тешка Двум-трем, благоволящим к нему Дамам В брак он, однако, не вступил Хотя много представлялось К тому прекрасных случаев В этом виновата Варвара Павловна Что касается до нее То она по-прежнему Постоянно живет в Париже Федор Иванович дал ей на себя вексель И откупился от нее От возможности вторичного Неожиданного наезда Она постарела и пытолстела Но все еще мило и изящно У каждого человека есть Свой идеал Варвара Павловна нашла свой В драматических произведениях Дима сына Она прилежно посещает театр Где выводится на сцену Чехотошные и чувствительные камелии Быть к госпожою Дож Кажется ей верхом Человеческого благополучия Она однажды объявила, что не желает Для своей дочери лучшей участи Должна надеяться, что судьба Избавит Мадемуазель Ада От подобного благополучия Из румяного похлого ребенка Она превратилась в слабогрудую Девочку, нервы ее уже расстроены Число поклонников Варвары Павловны уменьшилась Но они не перевелись Некоторых она, вероятно, Сохранит до конца своей жизни Самым рьяном из них В последнее время был некто Закурдало скубырников Из отставных гвардейских Усоносов человек лет 38 Необыкновенной крепости Сложения Французские посетители Называют его Варвары Павловны никогда Не приглашает его на свои модные вечера Но он пользуется ее Благорасположением вполне Итак, прошло 8 лет Опять повеялась С неба, сияющим счастьем весны Опять улыбнулась Она земле и людям Опять под ее лаской все зацвело Полюбила и запела Город О Мало изменился в течение Этих восьми лет Но дом, Мария Дмитриевна, Как будто помолодел Его недавно выкрашенные стены Белели приветно И стекла раскрытых окон Румянялись и блестели На заходившем солнце Из этих окон Неслись на улицу радостные Легкие звуки звонких молодых голосов Беспрерывного смеха Весь дом казалось кипел Весельем через край Сама хозяйка дома Давно сошла в могилу Мария Дмитриевна скончалась Года два, спустя после пострижения Лизы, и Марфа Тимофеевна Недолго пережила свою племянницу Рядом покоятся они На городском кладбище Не стала и Настасьей Карповной Верная старушка в течение Несколько лет еженедельно ходила Малиться над прахом своей приятельницы Пришла пора Её косточки тоже улеглись В сырой земле Но дом Марии Дмитриевна Не поступил в чужие руки Не вышел из её рода Гнездо не разорилось Леночка, превратившаяся В стройную красивую девушку И её жених, белокурый гусарский офицер Сын Марии Дмитриевны Только что женившаяся в Петербурге И вместе с молодой женой Приехавшей на весну в О Сестра его жены, 16-летняя Далыми щеками и ясными глазками Шурочка, тоже выросшая И похорошевшая Вот какая молодёжь оглашала С мехом и говаром стены Калитинского дома Всё в нём изменилось Всё стало под лад новым обитателем Безборода и дворовые ребята Зубоскало и балагуры Заменили прежних степенных стариков Там, где некогда важно Расхаживала зажиревшая роско Две леговых собаки Наши навозились и прыгали под диваном На конюшне Завелись поджары и находцы Лихие коренники Ряные пристежные С плетёнными гривами Донские верховые кони Часы завтрака обеда ужина перепутались И смешались Пошли по выражению соседей Порядки небывалые В тот вечер, о котором Зашла у нас речь Обитатели Калитинского дома Было всего 24 года Занимались немного сложные Но, судя по их дружному хохотанию Весьма для них забавной игрой Они бегали по комнатам и ловили друг друга Собаки тоже бегали и лаяли И висевшие в клетках Перед окнами канарейки На перерыв драли горло Усиливая всеобщий гам Звонкой трескотней своего яростного щебетания В самый разгар Этой оглушительной потехи К воротам подъехал загрязнённый тарантас И человек лет 45 В дорожном платье Вылез из него и остановился в изумлении Он постоял Некоторое время неподвижно Окинул дом внимательным взором Вошёл через Калитку на двор И медленно взобрался на крыльцо Впередние никто его не встретил Но дверь залы быстро распахнулась Из неё вся раскрасневшаяся Выскочила шурочка Им мгновенно вслед за ней С звонким криком выбежала вся молодая ватага Она внезапно остановилась И затихла при виде незнакомого Но светлые глаза устремлённые На него глядели так же ласково Свежие лица не перестали смеяться Сын Марии Дмитриевны подошёл К гостю и приветливо спросил Его, что ему угодно Я лаврецкий Промолвил гость Дружный крик раздался ему в ответ И не потому, что вся эта молодёжь Очень обрадовалась приезду Отдалённого почти забытого родственника А просто потому, что она готова Была шуметь и радоваться при всяком Удобном случае Лаврецкого тотчас окружили Леночка, как старинная знакомая Первая назвала себя Уверила его, что ещё бы немножко И она непременно его бы узнала И представила ему всё остальное Общество, называя каждого Даже жениха своего уменьшительными Именами Вся толпа двинулась через столовую В гостину На их комнатах были другие Но мебель уцелела Лаврецкий узнал фортепиано Даже пиальцы у окна стояли те же В том же положении И чуть ли не с тем же не оконченным шитьём Как 8 лет тому назад Его усадили на покойное кресло Все чинно уселись вокруг него Вопросы, восклицания Рассказы посыпались на перерыв А мы давно вас не видали Наивно заметила Леночка И Варвару Павловну тоже не видали Ещё бы поспешно подхватил её брат Я тебя в Петербург увёз А Фёдор Иванович всё жил в деревне Да ведь с тех пор и мамаша скончалась И Марфа Тимофеевна Промолвила шурачка И Настасья Карповна Возразила Леночка И Мося Лем Как, и Лем умер Спросил Лаврецкий Да, отвечал молодой Калитин Он уехал отсюда в Одессу Говорят, кто-то его туда сманил Музыки после него не осталось Не знаю, едва ли Все замолкли и переглянулись Облачка печали налетела На все молодые лица А Матроска жив Заговорила вдруг Леночка И Гидионовский жив Прибавил её брат При имени Гидионовского Разом грянул дружный смех Да, он жив и лжёт по-прежнему Продолжал сын Марии Дмитриевны И выобразите В институтку сестру своей жены Вчера ему перцу в табакерку насыпало Как он чихал Воскликнула Леночка И снова зазвенел неудержимый смех Мы облизи недавно имели вести Промолвил молодой Калитин И опять кругом всё притихло Ей хорошо Здоровье её теперь поправляется По ним ногу Она всё в той же обители Спросил мне без усилия Лаврецкий Всё в той же Никогда, к нам через людей Вести доходит Сделалось внезапное глубокое молчание Вот тихий ангел пролетел Подумали все Не хотите ли вы в сад? Обратился Калитин к Лаврецкому Он очень хорош теперь Хотя мы его и запустили немножко Лаврецкий вышел в сад И первое, что бросилось ему в глаза Была та самая скамейка На которой он некогда провёл слизы Несколько счастливых Вместе с молодёжьей прошёлся он По олеям, липы немного постарели И выросли в последние 8 лет Но тених стало гуще Зато все кусты поднялись Молинник вошёл в север Но он узнал её и душу его Охватило то чувство Которому нет равного и всладости И в горести Чувство живой грусти Об исчезнувшей молодости О счастье, которым когда-то обладал Вместе с молодёжью прошёлся он Лись, молинник вошёл в силу Орешник совсем заглох И отовсюду пахло свежим дромом Лесом, травою, сиренью Вот где хорошо бы играть В четыре угла Скрикнула вдруг Леночка Войдя на небольшую зелёную поляну Окружённую липами Нас, кстати, пятеро А Фёдор Иваныч, а ты забыла Заметил её брат Или ты себя не считаешь Леночка слегка покраснела Фёдор Иваныч в его лета может Начала она Пожалуйста играйте Поспешно подхватил Лаврецкий Не обращайте внимания на меня Мне самому будет приятнее Когда я буду знать, что я вас не стесняю А занимать вам меня нечего У нашего брата-старика есть занятие Которого вы ещё не ведаете И которого никакое развлечение Заменить не может Воспоминания Молодые люди выслушали Лаврецкого И чуть-чуть насмешливой почтительностью Точно им учитель урок прочёл И вдруг посыпали От него все прочь Вбежали на поляну Четверо стало около деревьев, один на середине И началась потеха А Лаврецкий вернулся в дом Вошёл в столовую Приблезился к фортепьяна И коснулся одной из клавиш Раздался слабый, но чистый звук И тайно задражал у него в сердце Этой нотой начиналась Да вдохновенная мелодия Который давно там и назад В ту же самую счастливую ночь Лем, покойный Лем Привёл его в такой восторг Потом Лаврецкий перешёл в гостиную И долго не выходил из неё В этой комнате, где он так часто видал Лизу, живее Возникал перед ним её образ Ему казалось, что он чувствовал Вокруг себя следы её присутствия Но грусть о ней была Тометельна и нелегка В ней не было тишины Навиваемой смертью Лиза ещё жила где-то, глухо Далеко Он думал о ней как оживой И не узнавал девушке им некогда любимой В том смутном бледном призраке Облачённым в монашескую одежду Окружённым дымными волнами Ладана Лаврецкий сам бы себя не узнал Если б мог так взглянуть на себя Как он мысленно взглянул На Лизу Он не этих восьми лет совершился Наконец перелом в его жизни Тот перелом, которого многие не испытывают Но без которого нельзя Остаться порядочным человеком до конца Он действительно перестал Думать о собственном счастье О своей корыстных целях Он утих и К чему-тоить правду Постарел не одним лицом и телом Постарел душой Сохранить до старости сердце молодым Как говорят иные Трудно и почти смешно Тот уже может быть доволен Кто не утратил веры в добро Постоянство воли Охоты к деятельности Лаврецкий имел право быть довольным Он сделался действительно хорошим хозяином Действительно выучился Пахать землю и трудился Не для одного себя Он, насколько мог, обеспечил И упрочил быть своих крестьян Лаврецкий вышел из дома в сад Сел на знакомые ему скамейки И на этом дорогом месте Перед лицом того дома Где он в последний раз напрасно Простирал свои руки к заветному Кубку, в котором кипит И играет золотое вино наслаждение Он одинокий, бездомный Странник, поддалитавший До него веселые крики уже Заменившего его молодого поколения Оглянулся на свою жизнь Грустно стало ему на сердце Но не тяжело и не прискорбно Сожелеть ему было о чем Стыдиться нечего Играйте, веселитесь Растите молодые силы Думал он И не было горячее в его думах Жизнь у вас впереди И вам легче будет жить Вам не придется Как нам отыскивать свою дорогу Бороться, падать И вставать среди мрака Мы хлопотали о том Как бы уцелеть И сколько из нас не уцелела А вам надо было делать Работать и благословение Нашего брата-старика Будет с вами А мне после сегодняшнего дня После этих ощущений Остается отдать вам последний Поклон И хотя с печалью Но без зависти Безо всяких темных чувств Сказать в виду конца В виду ожидающего Бога Здравствуй, одинокая старость До гора и бесполезная жизнь Лаврецкий тихо встал И тихо удалился Его никто не заметил Никто не удерживал Веселые крики сильнее прежнего Раздавались в саду За зеленой сплошной стеной Высоких лип Он сел в тарантаз И велел кучер уехать домой И не гнать лошадей И конец Спросит может быть неудовлетворенный читатель Лизой? Ну что сказать о людях еще живых Но уже сошедших с земного поприща Зачем возвращаться к ним? Говорят Лаврецкий посетил Тот отдаленный монастырь Куда скрылась Лиза И увидал ее Перебираясь с Клироса на Клирос Она прошла близко мимо него Прошла ровной, торопливой Смиренной походкой монахини И не взгляну он на него Только ресницы, обращенного к нему Ещё ниже наклонила она свою И с худало лицо И пальцы сжатых рук Перевитые четками Ещё крепче прижались друг к другу Что подумали? Что почувствовали оба? Кто узнает? Кто скажет? Есть такие мгновения в жизни Такие чувства? На них можно только указать И пройти мимо 1858 Конец Книги дворянское гнездо Ивана Сергеевича Тургенева Звукозапись сделал товарищ