 Иван Гончаров. Обыкновенная история. Эта запись сделана для проекта LibriVox. Все записи LibriVox являются общественным достоянием для справок и помощи проекту. Пожалуйста, посетите сетевую страницу LibriVox.org. Запись сделала товарищ. Часть первая. Глава первая. Однажды летом в деревне Грачах у небогатой помещицы Анны Павловны Адуевой все в доме поднялись с расцветом начиная с хозяйки доцепной собаки Барбоса. Только единственный сын Анны Павловны Александр Федорович спал, как следует спать 20-летнему юноше, богатырским сном. А в доме все суетились и хлопотали. Люди ходили, однако же, на цыпочках и говорили шепотом, чтобы не разбудить молодого барина. Чуть кто-нибудь стукнет, громко заговорит, сейчас, как раздраженная львица, являлась Анна Павловна и наказывал неосторожному строгим выговором, обидным прозвищем, а иногда по мере гнева и сил своих, и толчком. На кухне стряпали в трое рук, как будто на десяти рых, хотя все господское семейство только и состояло, что из Анны Павловны до Александра Федоровича. В сарае вытирали и подмазывали по вовску. Все были заняты и работали до поту лица. Барбос только ничего не делал, но и тот по-своему принимал участие в общем движении, когда мимо его проходил лакей, кучер или шмыгла девка, он махал хвостом и тщательно обнюхив его проходящего, а сам глазами, кажется, спрашивал. Скажут ли мне, наконец, что у нас сегодня за суматоха? А суматоха была от того, что Анна Павловна отпускала сына в Петербург на службу, или, как она говорила, людей посмотреть и себя показать. Убийственный для нее день? От этого она такая грустная и расстроенная. Часто в хлопотах она откроет рот, чтоб приказать что-нибудь и вдруг остановится на полуслове, голос ей изменит, она отвернется в сторону и оботрет, если успеет, слезу, а не успеет, так уронит ее в чемодан, в который сама укладывала Сашеньке на белье. Слезы давно кипят у нее в сердце, они подступили к горлу, давят грудь и готовы брызнуть в три ручья. Но она как будто берегла их на прощание и изредка тратила по капельке. Не одна она оплакивала разлуку, сильно горевала тоже коммердинер Сашеньке, Евсей. Он отправлялся с барином в Петербург, покидал самый теплый угол в доме, залежанкой в комнате Аграфены, первого министра в хозяйстве Анны Павловны и, что важнее всего для Евсея, первой ее ключницы. Залежанкой только и было место, чтобы поставить два стула из стол, на котором готовился чай, кофе, закуска. Евсей прочно занимал место из опечкой и в сердце Аграфены, на другом стуле заседала она сама. История об Аграфене Евсея была уж старая история в доме, о ней, как обо всем на свете, поговорили, позлословили их обоих, а потом, так же, как и обо всем, замолчали. Сама бароння привыкла видеть их вместе, и они блаженствовали целые 10 лет. Многие ли в итоге годов своей жизни начнут 10 счастливых, зато вот настала миг утраты. Прощай, теплый угол, прощай, Аграфена Ивановна, прощай, игра в дураки, и кофе, и водка, и наливка, все прощай. Евсей сидел молча и сильно вздыхал. Аграфена, насупясь, суетилась по хозяйству. У ней горе выражалось по-своему, она в тот день с ожесточением разлила чай, и вместо того, чтобы первую чашку крепкого чаю подать по обыкновению бароння, выплеснула его вон. Никому дескать, не доставайся! И твердо перенесла выговор. Кофе у ней перекипел, сливки подгорели, чашки валились из рук. Она не поставит под носа на стол, а брякнет, говорит, шкафа и двери охлопнет. Но она не плакала, а сердилась на все и на всех. Впрочем, это вообще было главной чертой в ее характере. Она никогда не была довольна. Все не по ней. Всегда ворчала, жаловалась. Но в эту роковую для нее минуту характер ее обнаружился во всем своем пафосе. Пуще всего кажется, она сердилась на Евсея. Графена Ивановна. Сказал он жалобно и нежно, что не совсем шлок его длинной и плотной фигуре. Ну что ты, Розиня, тут расселся? Отвечала она, как будто он в первый раз тут сидел. Пусти прочь, надо полотенце достать. Эх, Графена Ивановна. Повторил он лениво, вздыхая и поднимаясь со стула и тотчас опять опускаясь, когда она взяла полотенца. Только хнычит, вот пострел навязался, на наказание господи, и не отвяжется. И она со звоном уронила ложку в плоскательную чашку. Графена! раздалось вдруг из другой комнаты. Ты никак с ума сошла, разве не знаешь, что Сашенька почивает? Подралась что ли со своим возлюбленным на прощание? Не пошевелись для тебя сиди, как мертвая. Прошипела по змеинному Графена, вытирая чашку обеими руками, как будто хотела изломать ее в куски. Прощайте! Прощайте! С громаднейшим вздохом, сказал Евсей, последний денек Аграфена Ивановна. И слава Богу, пусть унесут вас черти отсюда, просторнее будет. Допусти прочнее, где ступить, протянул ноги-то. Он тронул было ее за плечо. Как она ему ответила? Он опять вздохнул, да напрасно и двинулся бы, а Графена этого не хотелось. Евсей знал это и не смущался. Кто-то сядет на моё место, промолвил он все со вздохом. Реший! Отрывиста отвечала она. Да, это Бог, лишь бы не Прошка, а кто-то в дураки с вами станет играть. Ну, хоть бы и Прошка, так что за беда? Со злостью заметила она. Евсей встал. Прошка, ей Бог, не играйте. Сказал он с беспокойством и почти с угрозой. А кто мне запретит? Ты, что ли, образина такая? Матушка Графена Ивановна начал он умоляющим голосом, обняв её. Заталью сказал бы я, если б у ней был хоть малейший намёк Наталью. Она отвечала на объятие лактём в грудь. Матушка Графена Ивановна повторил он. Будет ли Прошка любить вас так, как я? Поглядейте, какой он озарник ни одной женщине про ходу не даст. А я-то, эх, вы у меня, что сень порох в глазу. Если б не барская воля, так, эх, он при этом крякнул и махнул рукой. А Графена не выдержала и у ней наконец горе обнаружилось в слезах. Да, отстанешь ли ты от меня окаянный? Говорила она плача. Что, мележ дуралей, свяжусь я с Прошкой? Разве не видишь сам, что от него путного слова не добьёшься? Только и знают, что лезет сручищами. И к вам лес, ах, мерзавец, а вы небось не скажете, я бы его полезь-ка, так узнает. Разве нет в двор неженского пола кроме меня? Я с Прошкой свяжусь, видишь, что выдумал? По для него и сидеть-то тошно, свинья-свиньёй. Он того и гляди, наравит ударить человека или сожрать что-нибудь барское из-под рук. И не увидишь. Уж если Аграфена Ивановна случай такой придёт, лукавый ведь селён, так лучше грешку посадить и тут. По крайности, малый смирный, работящий, баскал. Вот ещё выдумал, накинулась на него Аграфена. Что ты меня всякому навязываешь, разве я какая-нибудь? Пошёл вон отсюда. Много вашего брата всякому стану вешаться на шею, не таковская. С тобой только э таким лешим попутал, видна лукавый за грехи мои связаться, да и то каюсь, а то выдумал. Бог вас награди за вашу добродетель. Как камень с плеч. Воскликнул Евсей. Обрадовался. Зверски закричала она опять. Есть чему радоваться, радуйся. И губы у ней побелели от злости. Оба замолчали. Аграфена Ивановна. Робка сказал Евсе немного погодя. Ну что ещё? Я ведь и забыл, у меня нынче с утра во рту маковые росинки не было. Только и дело. С горе матушка. Стала с нижней полки шкафа. Из-за головы сахару. Стакан водки и два огромные ломтя хлеба свечиной. Всё это давно было приготовлено для него и её заботливой рукой. Она сунула ему их, как несуют и собакам. Один ломоть упал на пол. На вот, подавись. О, чтоб тебя. Да тише, не чавкой на весь дом. Она отвернулась от него с выражением будто ненависти. И начал есть, глядя из подлобья на аграфену и прикрывая одной рукой урод. Между тем, в воротах показался емщик стройка лошадей. Черешей у корено и переврошена была дуга, колокольчик привязанный к сиделке, глухо и несвободно ворочил языком, как пьяный, связанный и брошенный в караульню. Емщик привязал лошадей под навесом сарая, снял шапку, достал оттуда грязная полотенца и отер под с лица. Анна Павловна, увидев его из окна, побледнела. У ней подкосились ноги и опустились руки. Хотя она ожидала этого. Оправившись, она позвала аграфену. «Поди-ка на цыпочках, тихо-охонька, посмотри, спит ли Сашенька», сказала она. «Он, мой голубчик, проспит, пожалуй, и последний денек, так и не нагляжусь на него. Да нет, куда тебе? Ты того гляди влезешь, как корова, я лучше сама, и пошла. Поди-ка ты не корова», ворчала аграфена, воротясь к себе. «Веешь, корову нашла? Много ли у тебя этих коров-то?» На встречу Анне Павловне шел и сам Александр Федорович, белокурый молодой человек в цвете лет, здоровья и сил. Он весело поздоровался с матерью, но, увидев вдруг чемодан и узлы, смутился, молча отошел к окну и стал чертить пальцем по стеклу. Через минуту он уже опять говорил с матерью и, безпечно, даже с радостью смотрел на дорожные сборы. «Что это ты, мой дружок, как заспался?» сказала Анна Павловна. «Даже ли чега текло? Дай-ка, вытру тебе глаза и щеки розовой водой. Нет, маменька, не надо. Ты хочешь позавтракать чайку прежде или кофейку? Я велела сделать и битое мясо со сметаной на сковороде. Чего хочешь? Все равно, маменька. Анна Павловна продолжала укладывать белье, потом остановилась и посмотрела на сына с тоской. «Саша!» сказала Анна через несколько времени. «Чего извольте, маменька?» Анна медлила говорить, как будто чего-то боялась. «Куда ты едешь, мой друг, зачем?» спросила Анна наконец тихим голосом. «Как куда, маменька? В Петербург? Затем... Затем... Что бы... Послушай, Саша!» сказала Анна в волнении, положив ему руку на плечо, по-видимому с намерением сделать последнюю попытку. «Еще времени ушло? Подумай, останься!» «Остаться? Как можно? Да ведь и белье уложено!» сказал Анна, не зная, что выдумать. «Уложено белье? Да вот, вот, вот, гляди, и не уложено!» Анна в три приема вынула все из чемодана. «Как же это, маменька? Собрался и вдруг опять? Что скажут?» он опечалился. «Я не столько для себя саму и сколько для тебя же отговариваю. Зачем ты едешь? Искать счастья? Да разве тебе здесь нехорошо? Разве мать день-день ской не думает о том, как бы о том твоим прихотям? Конечно, ты в таких летах, что одни материнские угощения не составляют счастья, да я и не требую этого. Но погляди вокруг себя, все смотрят тебе в глаза, а дочка Марья Карповны, Сонюшка, что, похраснел, как она моя голубушка? Дай бог ей здоровье, любит тебя. Слышь, третью ночь не спит. Вот, маменька, она так. Да-да, будто я не вижу. Ах, чтоб не забыть, она взяла обрубить твои платки. Я, говорит, сама-сама никому не дам и метку сделаю. Видишь, чего же еще тебе? Останься! Он слушал молча, поникнув головой и играл кистью своего шлафрока. Что ты найдешь в Петербурге? Продолжала она. Ты думаешь, там тебе такое же как здесь? Мой друг, Бог знает, чего насмотришься и натерпишься, и холод, и голод, и нужду все перенесешь. Злых людей везде много, а добрых не скоро найдешь. А почет, что в деревне, что в столице все тот же почет. Как не увидишь Петербургского житья, так и покажется тебе, живучи здесь, и во всем так, мой милый, ты же воспитан, и ловок, и хорош. Мне бы, старухи, только оставалось радоваться, глядя на тебя, женился бы, послал бы Бог тебе дедочек, а я бы нянчила их, и жил бы без горя, без забот, и прожил бы век свой мирно, тихо, никому бы не позавидовал, а там может и не будет хорошо, может и помянешь, слава Мой, останься, Сашенька, а? Он кашлянул и вздохнул, но не сказал ни слова. А посмотри-ка сюда, продолжала она, отворяя дверь на балкон, и тебе не жаль покинуть такой уголок. С балкона в комнату пахнуло свежестью. От дома на далекое пространство раскидывался сад из старых лип, сирений. Между деревьями пестрели цветы бежали в разные стороны дорожки, далее тихо плескалось в берега озера, облитая к одной стороне золотыми лучами утреннего солнца и гладкая как зеркало, с другой темно-синяя, как небо, которая отражалась в нем и едва подернутая зыбью. А там нивы с волнующимися разноцветными хлебами шли амфитеатром и примыкали к темному лесу. Анна Павлона, прикрыв одной рукой глаза от солнца, другой указывала сыну попеременно на каждый предмет. «Погляди-ка», говорила она, «какой красотой Бог отдел поля нашей! Вон с тех полей одной ржи до 500 четвертей изберем! А вон и пшеничка есть, и гречиха! Только гречиха нынче не то, что прошлый год кажется плоха будет, а леста, леста, как разросся, подумаешь, как велика Примудрость Божия! Дровец с своего участка мало-мало на тысячу продадим, а дичь, дичь что? И ведь все это твое, милый сынок, я только твоя приказщица! Погляди-ка, озер, что за великолепие, истинно небесное! Рыба так и ходит, одну осетрину покупаем, а то ерши, акуника, россии кишмяки шат, и на себя, и на людей идет! Вон твои коровки и лошадки пасутся, здесь ты один всему, господин, а там, может быть, всякий станет помыкать тобой! И ты хочешь бежать от такой благодати, еще не знаешь куда? Вомут, может быть, прости, господи! Останься, он молчал, да ты не слушаешь, сказал она, куда это ты так пристально загляделся? Он молча и задумчиво указал рукой вдаль. Анна Павловна взглянула и изменилась в лице. Там между полей змеей вилась дорога и убегала за лес дорога, в обитованную землю, в Петербург. Анна Павловна молчала несколько минут, чтобы собраться с силами. Анна Павловна молчала «Ну, мой друг, Бог с тобой, поезжай уж, если тебя так тянет отсюда, я не удерживаю! По крайней мере, не скажешь, что мать заедает твою молодость и жизнь». Бедная мать, вот тебе и награда за твою любовь, того ли ожидала ты, в том-то и дело, что матери не ожидают наград. Великий ты, славный, красивый, гордый, переходит имя ваше из уст в уста, гремят ваши дела по свету, голова старушки трясется от радости, она плачет, смеется и молится долго и жарко. А сынок, большую частью и не думает поделиться славой с родительницей. Нища ли вы духом и умом, заметила ли вас природа клеймом безобразия? Точет лежала недуга ваше сердце или тело, наконец, отталкивают вас от себя люди и нет вам места между ними, тем более места в сердце матери. Она сильнее прижимает к груди, уродливая, неудавшаяся чада и молится еще долее и жарче. Как назвать Александра Дениным за то, что он решился на разлуку? Ему было 20 лет. Жизнь от пелен ему улыбалась, мать лелеяла и баловала его, как балуют единственная чада. Нянька все пела ему над колыбелью, что он будет ходить в золоте и не знать горя. Профессоры твердили, что он пойдет далеко, а по возвращении его домой ему улыбнулась дочь и старый кот Васька был к нему, кажется, ласковее нежели к кому-нибудь в доме. О горе, слезах, бедствиях он знал только по слуху, как знают о какой-нибудь заразе, которая не обнаружилась, но глухо где-то таится в народе. От этого будущее представлялось ему в радужном свете. Его что-то манило вдаль, но что именно, он не знал. Там мелькали обольстительные призраки, но он не мог разглядеть их. Слышались смешанные звуки, то голос славы, то любви, все это приводило его в сладкий трепет. Ему скоро тесен стал домашний мир, природу, ласки матери, благоговения няньки и всей дворне, мягкую постель, вкусные яства и мурлы коневаськи. Все эти благо, которые так дорого ценятся на жизни, он весело менял на неизвестная, полная увлекательной и таинственной прелести. Даже любовь Софьи, первая, нежная и розовая любовь, не удерживала его. Что ему это любовь? Он мечтал о колоссальной страсти, которая не знает никаких преград и совершает громкие подвиги. Он любил Софью пока маленькую любовью, в ожидании большой. Мечтал он о пользе, которую принесет отечеству. Он прилежно и многому учился. В тистате его сказано было, что он знает с дюжина наук, да с полдюжины древних и новых языков. Всего же более он мечтал о славе писателя. Стихи его удивляли товарищей, перед ним расстелалось множество путей, и один казался лучше другого. Он не знал, на который бросится. Отглаз только прямой путь. Заметь он его, так тогда может быть и не поехал бы. Как же ему было остаться? Мать желала это опять другое и очень естественное дело. В сердце ее отжили все чувства, кроме одного любви к сыну, и оно жарко ухватилось за этот последний предмет. Не будь его, что же ей делать? Хоть умирать. Уж давно доказано, что женское сердце не живет без любви. Александр был избалован, но не испорчен домашней жизнью. Природа так хорошо создала его, что любовь матери и поклонения окружающих подействовали только на добрые его стороны. Развели, например, в нем преждевременно сердечные склонности, поселили ко всему доверчивость до излишества. Это же самое может быть расшевелило в нем и самолюбие. Но ведь самолюбие само по себе только форма. Все будет зависеть от материала, который вольешь в нее. Гораздо более беды для него было в том, что мать его при всей своей нежности не могла дать ему настоящего взгляда на жизнь и не приготовила его на борьбу с тем, что ожидала его и ожидает всякого впереди. Но для этого нужно было искусную руку, тонкий ум и запас большой опытности, не ограниченный тесным деревенским горизонтом. Нужно было даже поменьше любить его, не думать за него ежеминутно, не отводить от него каждую заботу и неприятность, не плакать и не страдать вместо его и в детстве, чтобы дать ему самому почувствовать приближение грозы, справиться с своими силами и подумать о своей судьбе, словом узнать, что он мужчина. Где же было Анне Павловне понять все это и особенно выполнить? Читатель видел, какова она. Не угодно ли посмотреть еще? Она уже забыла сыновний эгоизм. Александр Федорович застал ее за вторичным укладыванием белья и платья. В хлопотах и дорожных сборах она как будто совсем не помнила горя. Вот, Сашенька, заметь хорошенько, куда я что кладу, говорила она. В самый низ надно чемодана просто не дюжина. Посмотри-ка, так ли записано. Так, маменька, все с твоими метками видишь? А, а. А все, голубушка Сонюшка, без нее наши дурищи не скоро бы поворотились. Теперь что? Да, наволочки. Раз, две, три, четыре. Так? Вся дюжина тут. Вот рубашки, три дюжины. Что за полотно? Загляденье это голландская. Сама ездила на фабрику к Василию Васильевичу. Он выбрал, что не есть наилучшие три куска. Поверяй же, милый, по реестру всякий раз, когда будешь принимать отпрачки. Все навешенькие. Там немного таких рубашек увидишь. Пожалуй и подменят. Есть ведь эти мерзавки, что бога не боятся. Платков 23 пары. Знаешь, что я придумала? Положить в один носок твой бумажник с деньгами. Их тебе до Петербурга не понадобится. Так, сохрани, Боже, случай, какой, чтобы ирыли, да не нашли. И письма к дяде туда же положу. То-то чай обрадуется. Ведь 17 лет и словом не перекинулись, шуткали. Вот косыночки, вот платки. Еще полдюжины у Сонюшки глядят душенько платков, славный полубатист. У Михеева брала под вас четвертью. Ну, белье все. Теперь платье. Да где Евсеей? Что он не смотрит? Евсеей! Евсеей Ленив вошел в комнату. Чего изволите? Спросил он еще Ленивия. Чего изволите? Заговорил Адуева Гневна. Что не смотришь, как я укладываю? А там, как надо что достать в дороге ты можешь все перерывать вверх дном. Не может отвязаться от своей возлюбленной экоя сокровище. День ты велик, успеешь? Ты эдак там и за барином станешь ходить. Смотри у меня. Вот, гляди. Это хороший фраг. Видишь, куда кладу? А ты, Сашенька, береги его. Не всякий день таскай. Цукното по 16 рублей брали. Куда в хорошие люди пойдешь и на день. Да не садись, зря, как не попало. Вон, как твоя тетка словно нарочно не сядет на пустой стул или диван, а так и неровит плюхнуть туда, где стоит шляпа, или что-нибудь такое. На медни на тарелку с вареньем села такого сраму наделала. Куда попроще в люди вот этот фраг Масака надевай. Теперь же леты. Раз, два, три, четыре. Двое брюк. Эх, да платье-то года на три станет. Ух, устала. Шуткали. Целое утро возилось. Пади ей все. Поговорим, Сашенька, о чем-нибудь другом. Уже гости приедут, не до того будет. Она села на диван и посадила его подля себя. Ну, Саша, сказала она, помолчав немного, ты теперь едешь на чужую сторону. Какая чужая сторона? Что вы, маменька? Погоди-погоди, выслушай, что я хочу сказать. Бог один знает, что там тебя встретит, чего ты наглядишься и хорошего, и худого. Надеюсь, он, отец мой небесный, подкрепит тебя. А ты, мой друг, пуще всего не забывай его. Помни, что без веры нет спасения нигде и ни в чем. Достигнешь там больших чинов, в знать войдешь. Ведь мы не хуже других. Отец был дворянин, майор. Все-таки смиряйся перед Господом Богом, молись и в счастье, и в несчастье. Они по пословице гром не грянет, мужик не перекрестится. Иной пока везет ему, и в церковь не заглянет, а как придет не в мочь, и пойдет рублевые свечи ставить до нищих отделять. Это большой грех. То есть они ищут не трать на них денег по пустому, по-многу не давай. На что обаловать? Их не удивишь. Они пропьют, да над тобой же насмеются. У тебя, я знаю, мягкая душа. Ты, пожалуй, и по гривеннику станешь отваливать. Нет, это не нужно. Бог подаст. Будешь ли ты посещать Храм Божий? Будешь ли ходить по воскресеньям в университете? Он вспомнил, что участь в университете и живучи в губернском городе он не очень усердно посещал церковь, а в деревне только из Угождения матери сопровождал ее к обедни. Ему совестно было солгать. Он молчал. Мать поняла его молчание и опять вздохнула. Ну, я тебя не не волю. Продолжала она. Как нам, старикам. Еще, пожалуй, служба помешает или засидишься поздно в хороших людях и проспишь. Бог пожалеет твоей молодости. Не тужи. У тебя есть мать. Она не проспит. Пока во мне останется хоть капелька крови, пока не высохли слезы в глазах и Бог терпит грехам моим. Я ползком дотащусь если не хватит сил дойти до церковного порога. Последний вздох отдам последнюю слезу выплочу за тебя, моего друга. Вымолю тебе и здоровье и чинов, и крестов и небесных и земных благ. Неужели он, милосердный отец, призрит молитвой бедной старухи? Моя самой ничего не надо. Отними он у меня все. Здоровье, жизнь. Пошли слепоту. Тебе лишь подай какую радость, всякое счастье и добро. Она не договорила слезы закапали у ней из глаз. Александр вскочил с места. Маменька, сказал он. Ну сядь, сядь. Отвечала она, наскро утирая слезы. Мне еще много осталось поговорить. Что бишь, я хотела сказать. Изума вон. Видишь, нынче какая память у меня. Да, блюди посты, мой друг, это великое дело. В среду и пятницу Бог простит. А ввеликий пост. Боже оборони. Вот Михайло Михайлович и умным человеком считается. А что в нем? Что мясоет? Что страстная неделя все одно жрет. Даже волос дыбом становится. Он вон и бедным помогает, да будто его милостание принято Господом. Слышь, подал раз старику красненькую, тот взял ее, а сам отвернулся да плюнул. Все кланяются ему и в глаза-то Бог знает, что она говорит. А за глаза крестятся, как поминают его, словно шайтана какого. Александр слушал с некоторым нетерпением и взглядывал по временам в окно на дальнюю дорогу. Она замолчала на минуту. Береги пущи всего здоровье. Продолжала она. Болеешь, чего Боже оборони? Опасно, напиши, я соберу все силы и приеду. Кому там ходить за тобой? Нарывят еще обобрать больного. Не ходи ночью по улицам, от людей зверского вида удаляйся. Береги деньги. Ох, береги на черный день трать с толком. От них проклятых всякое добро и всякое зло. Тай, не заводи лишних прихотей. Ты будешь аккуратно получать от меня 2500 рублей в год. 2500 рублей не шутка. Не заводи роскошь никакой, ничего такого. Ну и не отказывай себе, в чем можно. Захочется полакомиться, не скупись. Не придавайся вину. Ох, оно первый враг человека. Да, еще тут она понизила голос. Берегись, женщина. Знаю я их. Есть такие бесстыдницы, что сами на шею будут вешаться, как увидят это кого-то. Она с любовью посмотрела на сына. Довольно, маменька. Я б позавтракал. Сказал он почти с досадой. Сейчас, сейчас. Еще одно слово. На мужних жен не зарься. Спешила надо сказать. Это великий грех. Не пожелай жены ближнего твоего, сказано в писании. Ежели там какая-нибудь станет до свадьбы добираться? Боже, сохрани. Не моги и подумать. Они готовы подцепить, как увидят, что с денежками до хорошенький. Разве что у начальника твоего, или у какого-нибудь знатного до богатого вельможи разгорятся на тебя зубы и он захочет выдать за тебя дочь. Ну тогда можно. Только отпиши, я кое-как дотащусь, посмотрю, чтобы не подсунули какую-нибудь, лишь бы срок сбыть старую девку или дрянь. Этого женишка вся кому лесно залучить. Ну, а коли ты сам полюбишь, да выдастся хорошая девушка, так того... Тут она еще тише заговорила. Сонюшка, то можно и в сторону. Старушка из любви к сыну, готова была покривить душой. Что в самом деле Марья Карповна за мечтала? Ты дочки и ее не пара. Теревенская девушка. На тебя и не такие полстятся. Софью, нет, маменька, я ее никогда не забуду. Сказал Александр. Ну, ну, друг мой, успокойся. Ведь я так только. Послужи, воротись сюда, и тогда, что Бог даст, невесты не уйдут. Ты не забудешь, так и того. Ну, а? Она что-то хотела сказать, но не решалась. Потом наклонилась куху его и тихо спросила. А будешь ли помнить, мать? Вот, до чего договорились? Перервал он. Велите скорее подавать, что там у вас есть яичница, что ли? Забыть вас. Как могли вы подумать? Бог накажет меня. Перестань, перестань, Саша. Что ты это накликаешь на свою голову? Нет, нет. Что бы ни было, если случится такой грех, пусть я одна страдаю. Ты молод, только что начинаешь жить. Будут у тебя и друзья, женишься. Молодая жена заменит тебе и мать, и все. Нет, пусть благословит тебя Бог, как я тебя благословляю. Она поцеловала его в лоб и тем заключила свои удивления. Да что это не едет никто? Сказала она. Не Марья Карповна, не Антон Иванович, ни священник не идет, уж чай обедня кончилась. А, вон, кто-то и едет, кажется Антон Иванович, а так и есть легок на помине. Кто не знает Антона Ивановича. Это вечный жид. Он существовал всегда и всюду с самых древнейших времен и не переводился да. Он присутствовал и на греческих и на римских пирах, ел конечно и упитанного тельца закланного счастливым отцом по случаю возвращения блудного сына. У нас на Руси он бывает разнообразен, тот, про которого говорится, был таков. У него душ двадцать заложенных и перезаложенных. Живет он почти в Избее, или в каком-то странном здании этот сзади через Бревна подля самого плетня. Но он лет двадцать постоянно твердит, что с будущей весной приступит к стройке нового дома. Хозяйство он дома не держит. Нет человека из его знакомых, который бы у него отобедал, отужинал или выпил чашку чая. Но нет также человека, у которого бы он сам не делал этого по 50 раз в год. Прежде Антон Иванович ходил по обарах и казакине, теперь ходит в будни, в сертуке и в понталонах, в празднике во фраке Бог знает какого покоя. С виду он полный, потому что у него нет ни горя, ни забот, ни волнений, хотя он прикидывается, что весь век живет чужими горестями и заботами. Но ведь известно, что чужие горести и заботы не сушат нас. Это так заведено у людей. В сущности Антона Ивановича никому не нужно. Но без него не совершается ни один обряд, ни свадьба, ни похороны. Он на всех званых обедах и вечерах, на всех домашних советах, без него никто не шагу. Подумают, может быть, что он очень полезен. Что там исполнит какое-нибудь важное поручение, тут даст хороший совет, обработает дельце, вовсе нет. Ему никто ничего подобного не поручает. Он ничего не умеет, ничего не знает. Ни в судах лопотать, ни быть посредником, ни примирителем. Ровно ничего. Но зато ему поручают например, завести мимоездом поклон, от такой-то к такому-то. И он непременно завезет и тут же, кстати, позавтракает уведомить такого-то, что известная дебумага получена, а какая именно этого ему не говорят. Передать туда-то кадочку с медом, или горсточку семян, с наказом не разлить и не рассыпать, напомнить, когда кто именинник. Еще Антона Ивановича употребляют в таких делах, которые считают неудобным поручить человеку. Нельзя петрушку послать, говорят. Того и гляди, переврет. Нет, уж, пусть лучше Антона Ивановича съездит, или неловко посылать человека такое-то или такая-то обидится, а вот лучше Антона Ивановича как бы удивила всех, если бы его вдруг не было где-нибудь на обеде или вечере. А где же Антон Иванович? Спросил бы всякий непременно с изумлением. Что с ним? Да почему его нет? И обед, не в обед. Тогда уж к нему даже кого-нибудь и отправят депутатам проведать, что с ним, не заболел ли, не уехал ли. И если он болен, то и родного не порадует таким участием. Антон Иванович подошел к руке Анны Павловны. Здравствуйте, матушка Анна Павловна, с обновкой часть имею вас поздравить. С какой это Антон Иванович? Спросила Анна Павловна, осматривая себя с ног до головы. А мостик-то, у ворот, видно только что с колотивей, что слышу не пляшут доски под колесами. Смотрю. Анновый? Он при встречах с знакомыми всегда обыкновенно поздравляет их с чем-нибудь, или с постом, или с весной, или с осенью. Если после оттепели мороз наступит такс-морозом, наступит после морозу оттепель с оттепелью. На этот раз ничего подобного не было, но он что-нибудь да выдумает. Вам кланиются Александра Васильевна, Матрена Михайловна, Петр Сергеевич. Сказал он, покорно благодарю Антон Иванович, детки здоровлю у них. Слава Богу, я к вам веду благословение Божие. За мной следом идет Батюшка. А слышали ли сударыня, наш-то Семен Архибыч? Что такое? С испугом спросила Анна Ивановна. Ведь приказал долго жить. Что вы, когда? Вчера утром мне к вечеру жидали знать. Прискакал, парнишка. Я и отправился, до всю ночь не спал. Все в слезах. И утешать-то надо, и распорядиться. Там у всех руки опустились. Слезы-то слезы. Я один. Господи, Господи Боже мой, говорила Анна Павловна, качая головой, жизнь-то наша. Да как же это могло случиться? Он еще на той неделе с вами же поклон прислал. Да, матушка, ну да он давненько прихваровывал. Старик старый, диво, как до сих пор еще не свалился. Что за старый? Он годом только постарше моего покойника. Ну, царство ему небесное, сказала крестясь Анна Павловна. Жаль, бедный Федосий Петровны. Осталось с деточками на руках, шуткали, пятеро, и все почти девочки. А когда похороны? Завтра. Видно у всякого свое горе Антон Иванович. Вот я так сына провожаю. Что делать Анна Павловна? Все мы человеки. Терпи, сказано в священном писании. Уж не прогневайтесь, что потревожили вас вместе размыкать горе. Вы нас так любите, как родной. Эх, матушка Анна Павловна, да кого же мне и любить, так как не вас. Много ли у нас таких, как вы. Вы цены себе не знаете. Хлопот, полон рот. Тут и своя стройка вертится на уме. Вчера и еще бил с целое утро с подрядчиком, да все как-то не сходимся. А как думаю не поехать? Что Анна там, думаю, одна-то без меня станет делать. Человек не молодой, и чай голову растеряет. Да и Бог вам здоровье, Антон Иванович, что не забываете нас. И подлинна сама не своя, такая пустота в голове ничего не вижу, в горле совсем от слез перегорело. Прошу закусить, вы и устали, и чай проголодались? Похорно благодарюсь. Признаться мимоездом пропустил маленькую у Петра Сергеевича, да не помешает. Бачка подойдет, пусть благословит. Да вот он и на крыльце. Пришел священник. Приехала и Марья Карповна с дочерью, полной ирумянной девушкой, с улыбкой и заплаканными глазами. Глаза и все выражение лица Софья явно говорили, буду любить просто, без затей, буду ходить за мужем, как нянька, слушаться его да и как можно быть умнее мужа. Это грех. Стану прилежно заниматься хозяйством шить, рожу ему полдюжины детей, буду их сама кормить, нянчить, одевать и обшивать. Полнота и свежесть щек ее и пышность груди подтверждали обещание насчет детей. Но слезы на глазах и грустная улыбка, придавали ей в эту минуту не такой прозаический интерес. Всего отслужили молебен, причем Антон Иванович созвал дворню, зажег свечу и принял от священника книгу, когда тот перестал читать и передал ее дичку, а потом отлил в скляночку святой воды, спрятал в карман и сказал, это Агафий Никитшни. Сели за стол. Кроме Антона Ивановича и священника никто по обыкновению не дотронулся ни до чего. Но зато Антон Иванович сделал полную честь этому гомерическому завтраку. Анна Павловна все плакала и у краткой утирала слезы. Полного матшка Анна Павловна слез дотратить, сказал Антон Иванович с притворной досадой, наполнив рюмку наливкой. Что вы его, ну, бой, что ли отправляете? Потом, выпив до половины рюмку, почавкал губами. Что за наливка? Какой аромат пошел? Мишка у нас и по губернии то не найдешь, сказал он с выражением большого удовольствия. Это три тигодичные, проговорила всхлиповая Анна Павловна. Нынче для вас только откупорила. Эх, Анна Павловна и смотри, ты на вас тошно. Начало 5 Антона Иванович. Вот некому бить-то вас бил бы-добил. Сами посудите Антон Иванович, один сын и тот с глаз долой, умру некому и похоронить. А мы-то на что? Что я вам чужой, что ли? Да куда еще торопьтесь умирать? Того, гляди, замуж бы не вышли. Вот бы поплесал на свадьбе. Да полно теплакать-то. Не могу, Антон Иванович, право не могу. И знаю сама откуда слезы берутся. Этого молодцев заперти держать. Дайте-ка ему волю, он расправит крылышки. Да вот каких чудесно делает, нахватает там чинов вашими бустами да мед пить. Да что вы мало взяли пирожка, возьмите еще. Возьмусь, а вот только сок съем. За ваше здоровье, Александр Федорович, счастливого пути. Да возвращайтесь, скорее, дожинитесь-ка. Что вы, Софья Васильевна, вспыхнули? Я ничего, я так. Ох, молодежь, молодежь. С вами горь не чувствуешь, Антон Иванович? Сказала Анна Павловна. Так умеете утешить. Дай бог вам здоровье. Да выкушите еще наливочки. Выпью, матушка, выпью. Как не выпить на прощание? Кончился завтрак. Емщик уже давно заложил повозку. Ее подвезли к крыльцу. Люди выбегали один за другим. Тот нёс чемодан другой узел, третий мешок, и опять уходил за чем-нибудь. Как мухи сладкую каплю, люди облепили повозку и всякий совался туда с руками. Вот так лучше положить чемодан, а тут бы коробок с провизией. А куда же они ноги денут? Отвечал другой. Лучше чемодан вдоль, а коробок можно сбок поставить. Так тогда пирина будет скатываться коли чемодан вдоль. Лучше поперек. Что еще? Уклали лесопагито? Я не знаю, кто укладывал. Я не укладывал? Поди-ка погляди, нет ли там наверху? Да поди ты. А ты что? Мне видишь некогда? Вот еще, вот это не забудьте. Кричала девка, просовывая мимо голов, руку с узелком. Давай сюда. Сунди, это как-нибудь в чемодан, давечи забыли. Говорила другая, привставая на подножку и подавая щеточку и гребенку. Куда теперь совать? Сердита закричал на нее дородный лакей. Пошла ты прочь. Видишь, чемодан под самым низом. Бар не велела. Мне что за дело? Хоть брось? Видишь, черти какие. Ну давай что ли сюда скорее? Это можно вот тут сбоку в карман положить. Коренная беспрестанно поднимала и тресла голову. Колокольчик издавал всякий раз при этом резкий звук, напоминавший о разлуке. А престижные стояли задумчиво, опустив головы, как будто понимая всю прелесть предстоящего им путешествия и изредка обмахивались хвостами, или протягивали нижнюю губу к коренной лошади. Наконец настала роковая минута. Помолились еще. Сядьте, сядьте все! Повелевал Антон Иванович. Извольте сесть, Александр Федорович. И ты ей все сядь, сядь же, сядь. И сам боком на секунду едва присел на стул. Ну, теперь с Богом! Вот тут-то Анна Павловна заревела и повисла на шею Александру. Прощай, мой друг! Слышалась среди рыданий, увижу ли я тебя! Дальше ничего нельзя было разобрать. В эту минуту послышался звук другого колокольчика. На двор влетела Телега, запряженная тройкой. С Телеге соскочил весь в пыли какой-то молодой человек, вбежал в комнату и бросился на шею Александру. Поспелов! Отдуев! Воскликнули они в раз, другу в объятиях. Откуда ты как? Из дому нарочно скакал целые сутки, чтоб проститься с тобой! Друг! Друг! Истинный друг! Говорил Адуев со слезами на глазах. За 160 верст прискакал, чтобы сказать прости. О, есть дружба в мире! Навек! Неправдали! Говорил пылка Александр, стискивая руку другу и наскакивая на него. Отвечал тот, тиская руку еще сильнее, и наскакивая на Александра. Пиши ко мне! Да! Да! И ты пиши! Анна Павловна не знала, как и облазкать поспелого. Отъезд замедлился на полчаса. Наконец, собрались. Все пошли дорожче пешком. Софья и Александр, в то время, когда переходили темные сени, бросились друг другу. Саша, милый Саша! Сонечка! Шептали они, и слова замерли в поцелую. Вы не забудете меня там? Сказала она слезливо. О, как вы меня мало знаете! Я ворачусь, поверьте! И никогда другая! Вот возьмите скорей! Это мои волосы и колечка! Он проворно спрятал и то и другое в карман. Впереди пошли Анна Павловна с сыном и с поспеловым, потом Марья Карповна с дочерью, с Антоном Ивановичем. В некотором отдалении ехала повозка. Емщики двоздерживала лошадей. Дворня окружила в воротах Евсея. Прощай, Евсея Иванович! Прощай, голубчик! Не забывай нас! Слышалось со всех сторон! Прощайте, братцы, прощайте! Не поминайте лихом! Прощай, Евсеюшка! Прощай, мой ненаглядный! Говорила мать, обнимая его. Вот тебе образок от моего благословения! Помни, веру Евсея! Не уйди там у меня в бусурманой! А не то прокляну! Не пьянство, не воруй! Служи барину верой и правдой! Прощай, прощай! Анна закрыла лицо фартуком и отошла. Прощай, мальчка! Ленива проворчал Евсея. К нему бросилась девчонка лет двенадцати. Прости, сестренка это! Сказала одна баба. И ты туда же! Ну, прощай, прощай! Пошла теперь босоногая в избул! Отдельно от всех последняя стояла графена. Лицо у нее позеленела. Прощайте, графена Ивановна! Сказал протежно, возвысив голос и всей и протяну к ней руки. Она дала себя обнять, но не отвечала на объятия, только лицо ее искривилось. А вот тебе! Сказала она, вынов из-под передника и сунув ему мешок с чем-то. Тота, чай там с Петербургским-то загуляешь? Прибавила она, поглядев на него искоса. И в этом взгляде выразилась вся тоска ее и вся ревность. Я загуляю, я! Начал Евсеей. Да разрази меня на этом месте, Господи, лопни мои глаза! Чтобы мне сквозь землю провалить, сквозь я там что-нибудь. Я такая. Ладно, ладно. Недоверчиво бормотала Аграфена. А сам-то, а, чуть не забыл, сказал Евсеей, и достал из кармана засаленную колоду карт. Нать, Аграфена Ивановна, вам на память, ведь вам здесь негде взять. Она протянула руку. Подари мне, Евсея Иванович! Закричалась толпы прожка. Тебе! Да лучше сожгу, чем тебе подарю! И он спрятал карты в карман. Да мне-то отдай, дурачейно! Сказала Аграфена. Нет, Аграфена Ивановна, что хотите, делайте, а не отдам. Вы с ним станете играть. Прощайте. Он, не оглянувшись, махнул рукой, и ленивый пошел вслед за повозкой, которую бы, кажется, вместе с Александром, емщиком и лошадьми мог унести на своих плечах. Проклятый! Говорила Аграфена, гляди ему вслед и утирая концом платка, ухудшая слезы. Урощи остановились. Пока Анна Павловна рыдала и прощала с сыном, Антон Иванович потрепал одну лошадь по шее, потом взял ее за ноздри и потряс в обе стороны. Чем та, казалось, вовсе была недовольна, потому что оскалила зубы и тотчас же фыркнула. Подтяни под пругу, креной-то! Сказал он емщику. Виш, сидел-ка ты на боку! Емщик посмотрел на сиделку и, увидев, что она на своем месте, не тронулся с козел, а только к нутом поправил немного шлею. Ну, пора Бог с вами! Говорил Антон Иванович. Полно Анна Павловна вам мучить-то себя. А вы садитесь, Александр Федорович. Вам надо за осветло добраться до Шишкова. Прощайте. Прощайте, дай Бог вам счастья, чинов, крестов, всего доброго и хорошего, всякого добра и имущества. Ну, с Богом! Трогай лошадей, да смотри там Касагором-то легче поезжай! Прибавил он, обращаясь к емщику. Александр сел, весь расплаканный, в повозку, а Евсея подошел к бароне, поклонился ей в ноги и поцеловал в ней руку. Она дала ему пятирублевую ассигнацию. Смотри же, Евсея, помни, будешь хорошо служить женю на аграфене, а не то. Она не могла говорить дальше. Евсея взобрался на козлы. Емщик, наскучивший долгим ожиданием, как будто ожил, он прижал шапку, поправился на месте и поднял возжи. Лошади тронулись сначала легкой рысью. Он хлестнул пристежных разум одну за другой, они скакнули, вытянулись и тройка ринулась по дороге в лес. Толпа провожавших осталась в облаке пыли безмолвно неподвижно, пока повозка не скрылась совсем из глаз. Антон Иванович опомнился первой. «Ну, теперь по домам», сказал он. Александр смотрел, пока можно было, из повозки назад, потом упал на подушке лицом вниз. «Не оставьте вы меня горемычную, Антон Иванович», сказала Анна Павловна, «отобедайте здесь». «Хорошо, матушка, я готов, пожалуй, и от ужиную». «Да вы бы уже ночевали». «Как же, завтра похороны». «Ах да, ну я вас не не волю, кланитесь в видосе Петровне от меня, скажите, что я душевно огорчена ее печалью и сама бы навестила, да вот Бог дескать, и мне послал горе, сына проводила». «Скажу, скажу, не забуду». «Колубчик ты мой, Сашенька», шептала она, глядываясь и нет уж его, скрылся из глаз. Адуйва просидела целый день молча, не обедала и не ужинала. Зато говорил, обедал и ужинал Антон Иванович, «Где это он теперь, мой голубчик», скажет только она иногда. «Уж теперь должен быть в Неплюеве». «Не, что я вру, еще не в Неплюеве, а подъезжает, там чай будет пить», Антон Иванович. «Нет, он в это время никогда не пьет». Итак, Анна Павловна мысленно ехала с ним. Потом, когда он по расчетам ее должен был уже приехать в Петербург, она то молилась, то гадала в карты, то разговаривала о нем с Малье Карповной. А он? С ним мы встретимся в Петербурге. Конец первой главы первой части.