 Иван Гончаров, обрыв, часть первая, глава шестая. Это запись LibriVox является общественным достоянием. Райский лет десять живет в Петербурге, то есть у него там есть приют, три порядочные комнаты, которые он нанимает у немки и постоянно оставляет квартиру за собой, а сам редко полгода выживал в Петербурге с тех пор, как оставил службу. А оставил он ее давно, как только вступил. Поглядевший вокруг себя, он вывел свое оригинальное заключение, что служба не есть сама цель, а только средства, куда-нибудь девать кучу людей, которым без нее не зачем было бы родиться на свет. А если бы не было этих людей, то не нужно было бы и той службы, которую они несут. Его определил сначала в военную, потом в статскую службу, опекун. Он же и двоюродный дядя, прежде всего, чтобы сбыть всякую ответственность и упрек за непрежность в этом отношении, потом затем зачем все посылают молодых людей в Петербург, чтобы не сидели праздно дома, не баловались, не били баклуш и тому подобное. Это цель отрицательная. В Петербурге есть и выправка, и надзор, и работа. В Петербурге можно получить место прокурора, потом со временем и губернатора. Это цель положительная. Потом уже, пожив в Петербурге, Райский сам решил, что в нем живут взрослые люди, а во всей остальной России не доросли. Ну вот Райскому за 30 лет, а он еще ничего не посеял, не пожал и не шел ни по одной колье, по каким ходят приезжающие изнутри России. Он не офицер, не чиновник, не пробивает в себе никакого пути трудом, связями, будто нарочно на перекор всем один остается недорослим в Петербурге. В квартале прописан он отставным колешским секретарем. Физиономисту трудно было бы определить по лицу его свойства, склонности и характер, потому что лицо это было неуловимо изменчиво. Иногда он кажется так счастлив, глаза горят, и наблюдатель только что предположит в нем открытый характер, сообщительность и даже болтливость, как через час, через два, взглянув на него, поразиться бледностью его лица, каким-то внутренним и кажется неисцелимым страданием, как будто он от роду не улыбнулся. Он в эти минуты казался некрасив, в чертах лица разлад, живые краски лба и щек заменялись болезненным калоритом. Но если покойный дух жизни тихо опять веял над ним или попросту находил на него счастливый стих, лицо его отражало запас силы воли, внутренней гармонии и самообладания, а иногда какой-то задумчивой свободы, какого-то идущего к этому лицу мечтательного оттенка, лежавшего не то в этом темном зрачке, не то в легком дрожании губ. Наравственное лицо его было еще не уловимее. Бывали какие-то периоды, когда он обнимал по его выражению весь мир, когда черующую мягкостью открывал доступ к сердцу и те, кому случалось попадать на эти минуты, говорили, что добрее любезнее его нет. Другим случалось попадать в несчастную пору. Когда у него на лице выступали желтые пятна, губы кривились от нервной дрожи и он тупым, холодным взглядом и резкой речью платил за ласку, за симпатию. Те отходили от него унося горечь и вражду, иногда навсегда. Какие это периоды? Какие дни? Ни другие, ни самон, ни знал. Злой, холодный эгоист и гордец, говорили попавшие злую минуту, но, милуйте, он очарователен, он всех нас обворожил вчера, все безумать него, говорили другие. Актёр, твердили некоторые, фальшивый человек, возражали иные, когда чего-нибудь захочет достигнуть, откуда берутся речи, взгляды, как играет лицо. Помилуйте, это честнейшее сердце, благородная натура, но нервная, красная, огненная и раздражительная защищали его два-три дружеские голоса. И так в круге даже близких знакомых его не сложилось о нем никакого определенного понятия и еще менее образа. И в раннем детстве, когда он воспитывался у бабушки до поступления в школу и в самой школе в нем проявлялись те же загадочные черты, та же неровность и неопределенность наклонностей. Когда опекун привез его в школу и посадили его на лавку, во время класса, кажется, первым бы делом новичка было вслушаться, что спрашивает учитель, что отвечают ученики. А он, прежде всего, возрился в учителя, какой он, как говорит, как нюхает табак, какие у него брови, бакенбарды. Потом стал изучать болтающуюся на животе его сердоликовую печатку. Потом заметил, что у него большой палец правой руки раздвоен посередине и представляет подобие двойного ореха. Потом осмотрел каждого ученика и заметил все особенности. У одного лоб и виски вогнуты внутри головы, у другого мордастое лицо далеко выпетилось вперед, там вон у двоих, у одного справа, у другого слева, на лбу волосы растут вихарком и так далее. Всех заметил и изучил, как кто смотрит. Один с уверенностью глядит на учителя, просит глазами спросить себя, почешет колени от нетерпения, потом голову. А у другого на лице то выступает, то прячется краска, он сомневается, колеблется. Третий упрямо смотрит вниз, пораженные боязни, чтобы его не спросили. Иной ковыряет в носу и ничего не слушает, должен быть ужасный силач, а этот черненький плут и доску, на которой пишут задачи, заметил даже мел и тряпку, которые стирают с доски. Кстати, тут же представила себя, как он сидит, какой у него должно быть лицо, что другим приходит на ум, когда они глядят на него, каким он им представляется. «О чем я говорил сейчас?» вдруг спросил его учитель, заметив, что он рассеянно бродит глазами по всей комнате. К удивлению его, Райский сказал ему от слова до слова, что он говорил. «Что же это значит?» Дальше спросил учитель, Райский не знал, он также машинально слушал, как и смотрел и ловил ухом только слова. Учитель повторил объяснение, Борис опять слушал, как раздавались слова. Иной учитель скажет коротко и густо, точно оборвет, другой растянет, будто пропоет. Вдруг слов десять посыплется, как орехи. «Ну,» спросил учитель, Райский покраснел, даже вспотел немного от страха, что не знает, в чем дело, и молчал. Это был учитель математики. Он пошел к доске, написал задачу, начал толковать. Райский только глядел, как проворно и крепко пишет он цифры, как потом идет к нему прежде брюх учителя с сердоликовой печаткой, потом грудь с засыпанной табаком-манишкой. Ничего не ускользнуло от Райского только, ускользнуло решение задачи. Кое-как он достиг дробей, достиг и до четырех правил из алгебры, когда же дело дошло до уравнений, Райский утомился напряжением ума, и дальше не пошел, оставшись совершенно равнодушным к тому, зачем и откуда извлекают квадратный корень. Учитель часто бился с ним, и почти всякий раз со вздохом прибавлял. Садись на своё место, ты пустой, малый! Но когда на учитель находили игривые минуты, и он в виде забавы выдумывал, они из книги говорил свои задачи, не прибегая ни к доске, ни к грифелю, ни к правилам, ни к пинкам, скорее всех путем сверкающей в голове догадки доходил до результата Райский. У него в голове было своё царство, цифр, в образах, они по-своему строились у него там, как солдаты. Он придумал им какие-то свои знаки или физиономии, по которым они становились в ряды, слагались, множились и делились. Все фигуры их рисовались, то знакомыми людьми, то походили на разных животных. Ну, не пустой или малый! — восклицал учитель. Не умеет сделать задачи, указанным, следовательно облегчённым путём, обесправил на обум говорит. — Глупее нас с тобой выдумывали правила! — Между тем писать выучился Райский быстро. Читался страстью историю, эпопею, роман, басню, выпрашивал где мог книги, но с фактами, а у Мозрени не любил, как вообще всего, что увлекало его из мира фантазии в мир действительный. Из географии, в порядке по книге, как проходили в классе, по климатам, по народам, никак и ничего он не мог рассказать, особенно когда учитель спросит — а ну-ка, перескажи все горы в Европе! Или — все порты Средиземного моря. Между тем, вне класса начнёт рассказывать о какой-нибудь стране, или об океане, о городе, откуда что берётся у него. Не в книге этого нет, ни учитель не рассказывал, а он рисует картину, как будто был там, всё видел сам. Да ты всё врёшь! Скажет иногда слушатель скептик. Васильенький Чатова не говорил. Директор подслушал однажды, как он рассказывал, как дикие ловят и едят людей. Какие у них леса, жилище, какое оружие, как они сидят на деревьях, охотятся за зерями, даже начал представлять, как они говорят горлом. Пустяки молоть мастер. Сказал ему директор, а на экзамене не мог рассказать системы рек. Вот я тебя высеку, погоди! Ничем не хочет серьёзно заняться пустой, мальчишка. И дёрнул его за ухо. Райский смотрел, как стоял директор, как говорил, какие злые и холодные у него были глаза, разбирал от чего ему стало холодно, когда директор тронул его за ухо, представил себе, как поведут его сечь, как у Севастьянова от испугов друг побелеет нос и он весь будто похудеет немного, как баровиков задрожит, запрыгает и захикает отволнение, как добрый масляников, сплачущим лицом, бросится обнимать его и прощаться с ним точно с осужденным наказем. Потом, как его будут раздевать, и у него похолодяет сначала у сердца, потом руки и ноги, как он не сможет сам лечь, а положит его тихонько сторож Сидорыч. Он слышал мысленно свой виск, видел болтающиеся ноги и вздрогнул, у него упали нервы. Он перестал есть, худоспал. Он чувствовал оскорбление от одной угрозы, и ему казалось, что если она исполнится, то это унесет у него все хорошее, и вся его жизнь будет гадка, бедна и страшна, и сам он станет точно нищий, всеми брошенный, в это время, как будто нарочно пришлось, священник толковал историю Иоова, всеми оставлено на куче навоза, страждущего. Райский расплакался, его прозвали Нюней. Он приюнил, три дня ходил мрачный, так что узнать нельзя было он ли это. Ничего не рассказывал товарищам, как они не приставали к нему. Так было до воскресения, а в воскресенье Райский поехал домой, нашел в шкафе освобожденный Ирусалим в переводе Маскатильникова, и забыла бугрозе, и не тронулся с дивана, наскоро пообедал, опять лег читать до темноты. А в понедельник утром унес книгу в училище, и тайком торопливо и с жадностью почитывал, и, дочитавший, недели две рассказывал, читанное то тому, то другому. Снились ему такие горячие сны о далеких странах, в обыкновенных людях, в латах, и каменистые пустыни-полестины блистали перед ним своей сухой, страшной красотой. Эти пески и зной, эти люди, которые умели жить такой крепкой и трудной жизнью, и умирать так легко. Он содрогался от желания посидеть на камнях пустыни, разрубить срацина, томиться жаждой и умереть без нужды для того только, чтобы видели, что он умеет умирать. Он не спал ночей, читая об армиде, как она увлекла рыцарей и самого Ринальда. Какая она, думалась ему, и то казалась она ему теткой Варварой Николаевной, которая ходила, покачивая головой, как игрушечные коты, и прищуривала глаза, то в виде жены директора, у которой были такие белые руки и острый пронзительный взгляд, то тринадцатилетний подпрыгивающий хорошенькой девочкой в анталончиках дочерью полицмейстера. Он сжимался в комок и читал жадно, почти не переводят духа, но внутренно, разрываясь от волнения, и вдруг в неистовстве бросал книгу и бегал как потерянный, когда храбры Ринальд или в романе Мадам Коттен, Малек Адель изнывали у ног волшебницы. То вдруг случайно воображение унесет его в другую сторону сианом. Там другая жизнь, другие картины еще величавие, хотя и суровие тех и еще необыкновение. И все это, не похоже на текущую жизнь около него, захватывал его в свою чудесную сферу, от которой он отрезвлялся как от хмеля. После долго ходил он бледен и скучен. Пока опять чужая жизнь и чужие радости не приснут его как живой водой. Дядя давал ему истории четырех Генрихов, Людовиков до 18-го и Карлов до 12-го включительно, но все это уже было для него как пресная вода после Рома. На минуту только разбудили его Иоанна 3-й и 4-й до Петр. Он бросался к Плутарху, чтоб только дальше уйти от современной жизни, чтобы то отказался ему сух, не представлял рисунка, картин, как те книги, потом как телемак, а еще потом как Илиада. Между товарищами он был очень странен, они тоже не знали, как понимать его. Симпатии его так часто менялись, что у него не было ни постоянных друзей, ни врагов. Эту неделю он привяжется к одному, ищет его везде, сидеет с ним, читает, рассказывает ему Шепчет, потом ни с того, ни с сего вдруг бросит его и всматривается в другого, а всмотревшись опять забывает. Рассердит ли его какой-нибудь товарищ, не кстати скажет ему что-нибудь, он надуется, даст разыграться злым чувством во все формы упорной вражды. Хотя самая обида побледнеет, забудется причина, а он длит вражду, за которой следит весь класс, и больше всех он сам. Потом он отыскывал в себе кротость, великодушие, и вздрагивало от живого удовольствия проявить его, устроивалось сцена примирения, с достоинством и благородством, и занимало всех, пущи всех его самого. Он как будто смотрел на все это со стороны, и наслаждался видя и себя, и другого, и всю картину перед собой. А когда все кончалось, когда шум, чад, вся трескотня выходили из него, он вдруг очнется, окинет всех удивленными глазами, и внутренний голос спросит его, зачем это? Он пожмет плечами, не зная сам зачем. Иногда напротив, он придет отпустяков восторг. Какой-нибудь сытый ученик отдаст свою булку нищему, как делают добродительные дети в Христоматиях и прописях, или примет на себя чужую шалость, или покажется ему, что насупившийся ученик думает глубокую думу, и он вдруг возгорится участием к нему, говорит о нем со слезами, отыскивает в нем что-то таинственное, необычайное, окружит его уважением, и другие заразятся неисповедимым почтением. Но через неделю товарищи встанут в одно прекрасное утро, с восторженными речами о Фениксе, подойдут к райскому, а он расхохочется. Этакую дрянь нашли, да и нянчатся. Пошел ты прочь жалкое создание, скажет он, все ирты разинут, и он стыдится своего восторга. Луч, который падал на чудо, уже померк, краски пропали, форма износилась, и он бросал и искал жадными глазами другого явления, другого чувства, зрелища, и если не было, скучал, был желчен, не терпелив или задумчив. По выходе из училища действительная жизнь мало увлекала его в свой поток и своей веселой стороной и суровой деятельностью. Позовет ли его опекун посмотреть, как молотит рож, или как валяют сукно на фабрике, как белет полотна. Он увертывался и забирался на бельвидер смотреть оттуда в лес, или шел на реку, в кусты, в чаще, смотрел, как возятся насекомые, остро глядел, куда порхнула птичка, какая она, куда села, как почесала носик. Поймает ежа и возится с ним. С мальчишками уйдет рыбу целый день, или слушает полоумного старика, который живет в землянке у околицы, как он рассказывает про пугача. Жадно слушает подробности жестоких мук, казней, и смотрит прямо ему в рот без зубов, и в глубокие впадены потухающих глаз. По целым часам с болезненным любопытством следит он за лепетом испорченной феклушки. Дома читает всякие пустяки, саксонский разбойник попадется, он прочтет его, вытащит эккордсгаузена и фантазии допросится сквозь туман ясных выводов. Десять раз прочел попавшихся экземпляр тристрамошенди, найдет какие-нибудь тайны в восточной магии, читает и их. Там русские сказки и былины, потом вдруг опять бросится к асиану, к таксу и гамеру, или уплывет с куком в чудесные страны. А если нет ничего, так лежит, неподвижно по целым ням, но лежит, как будто трудную работу делает, фантазия мчит его дальше асиана, такса и даже кука. Или бьет ли хараткой какого-нибудь встречного ощущения, мгновенного впечатления, и он встает усталый, бледный и долго не придет в нормальное положение. Лентя или же Бока, говорят кругом его. Он пугался этих приговоров, плакал в тихомолку и думал иногда с отчаянием, а чего он Лентя или же Бока? Что я такое, что из меня будет? Думал он и слышал суровое учись вон, как учится соврасов, каврикин, малюев, чуден, первые ученики. Они равно хорошо учатся и из математики, и из истории, сочиняют, чертят, рисуют и языки знают, и все счастливцы. И все уважают, они так гордо смотрят, так покойно спят, всегда одинаковы. А он, сегодня бледен, молчит, как убитый, завтра скачет и поет, Бог знает от чего. Всего пуще пугало его и томила, обидное сострадание сторожа Сидорача и вместе трогало своей простотой. Однажды он не выучил два урока сряду, и завтра должен остаться без обеда, если не выучит их к утру, а выучить было некогда, все легли спать. Сидорач тихонько встал, вздул свечу и принес райскому из класса книгу. «Учи, батюшка», сказал он, «пока они спят, никто не увидит, а завтра будешь знать лучше их, что они в самом деле оббежают тебя сироту». Урайского брызнули слезы и от этой обиды и от доброты Сидорача. Он взглянул, как храпят первые ученики и не выучил урока от гордости. Зато если задета его самолюбие затронуты нервы, тогда он одним взглядом в книгу как будто снимет фотографию с урока, запомнит столбцы цифр, отгадает задачу и вдруг блеснет, как фейерверк и изумит весь класс иногда и учителя. «Притворяется», думают ученики. «Какие способности у этого Лентя?» подумал учитель. Он чувствовал и понимал, что он не лежи боко и не Лентяй, а что-то другое, но не чувствовал и понимал, он один и больше никто. Но не понимал, что же он такое именно. И некому было растолковать ему это и разъяснить, нужно ли ему учить математику или что-нибудь другое. В службе название пустого человека, превентилось к нему еще крепче. От него не добились ни одной докладной записки. Никогда не прочел он ни одного дела, между ли есть смех и анекдоты в ту комнату, где сидел. Около него всегда куча народу. Но мысль о деле, если только она не приходила через доклад, как бывала русский язык через грамматику, а сказанная среди шуток и безделия, для него как-то ясна, лишь бы не доходила дело до бумаг. Он озадачивал новизной взгляда чиновников, столоначальник, слушая его, с усмешкой отбирал у него бумагу и отдавал другому. А напишите, пожалуйста, вот это предписание, говорил он, пока Борис Павлович рисует свой проект. Столоначальник был прав. Райский рисовал и дело, как картину, или оно так рисовалось у него в голове. Вображение его вспыхивало, и он путем сверкнувшей догадки схватывал тень, верхушку истины, дрессовывал остальное и уже не шел долгим опытом и трудом завоевывать прочную победу. Он уже был утомлен, он шел дальше, глаза и воображение искали другого, и он летел на крыльях фантазии через пропасти, горы, океаны, переходимые и переплываемые толпой мужественно и терпеливо. Он и знания не знал, а как будто видел его у себя воображении, как в зеркале готовым, чувствовал его и этим довольствовался. А узнавать ему было скучно. Он отталкивал на скучивший предмет проч, отыскивая вокруг нового, живого, поразительного, чтобы в нем самом все играло, билось, трепетало и отзывалось жизнью на жизнь. Вокруг его не было никого, кто направил бы эти жадные порывы любознательности в определенную клею. В одном месте опеку, но в другом бабушка смотрели только. Первый, чтобы к нему в положенные часы ходили учителя или чтобы он не пропускал уроков в школе, а вторая, чтобы он был здоров, имел аппетит и сон, да чтобы одет он был чисто, держал себя опрятно и чтобы, как следует, благоуоспитанному мальчику не связывался со всякой дрянью. А что он читал там какие книги? В это не входили и бабушка отдала ему ключи от отцовской библиотеки в старом домик, куда он запирался, читая временно то спинозу, то Роман Коттен, то Святого Августина, а завтра вытащит Вольтера или парни, даже Бакаччо. Искусство дались ему лучше наук. Правда, он и тут затеял пустяки. Учитель недели на Адве посадил весь класс рисовать зрачки. А он не утерпел, приделал к зрачку нос и даже начал было тушевать усы, научитель застал его и сначала дернул за вихор, потом сидевшись сказал. Где ты учился? Нигде, был ответ. А хорошо, брат, только видишь, что значит вперед забегать, лоб и нос хоть куда, а ухо вон где посадил, да и волосы точно мочало вышли. Но райский торжествовал. Хорошо, брат, лоб и нос хоть куда, было для него лавровым винком. Он гордо ходил один по двору в сознании, что он лучше всех, до тех пор пока на другой день публично не остромился в серьезных предметах. Но к рисованию он пристрастился и через месяц после зрачков копировал кудрявого мальчика, потом голову фингала. Заветной мечтой его была женская головка, висевшая на квартире учителя. Она поникла немного к плечу и смотрела томно, задумчиво вдаль. Позвольте мне вот с этой губью, робка, нежным звучащим голосом девочки и с нервной дрожью верхней губы просил он учителя. А если стекло разобьешь? Сказал учитель, однако дал ему головку. Борис был счастлив. Когда он приходил к учителю, у него всякий раз екало сердце, при взгляде на головку. И вот она у него, он рисует с нее, в эту неделю ни один серьезный учитель ничего от него не добился. Он сидит в своем учителю, рисует, стирает, тушует, опять стирает или молча задумается в зрачке лежит синева и глаза покроются будто туманом только губы едва едва заметно шевелятся и в них переливается розовая влага. На ночь он уносил рисунок в дартуар и однажды, вглядываясь в эти нежные глаза, следя за линией наклоненной шеи он вздрогнул. У него сделалось такое замирание в груди так захватило ему дыхание что он в забыти с закрытыми глазами и невольным, чуть сдержанным стоном прижал рисунок обеими руками к тому месту, где было так тяжело дышать. Стекло хрустнуло и со звоном полетело на пол. Нарисовав эту головку, он уже не знал предела гордости. Рисунок его выставлен с рисунками старшего класса на уличном экзамене и учитель мало поправлял, только кое где слабые места покрыл крупными крепкими штрихами, точно железно решеткой, да в волосах прибавил 3-4 черные полосы, сделал поточки в каждом глазу и глаза вдруг стали смотреть точно живые. Как это он? И от чего так у него вышло? Живо, смело, прочно? Думал райский зорков, глядываясь и в штрихи, и в точки, особенно в две точки от которых глаза вдруг ожили. И много ставил он потом штрихов и точек, все хотел схватить эту жизнь, огонь и силу, какая была в штрихах и полосах, так крепко и уверенно на черченных учителям. Иногда он будто и ловил эту тайну и опять ускользовал она от него, но чертить зрачки, носы, ленилба, ушей и рук по сто раз ему было до смерти скучно. Он рисует глаза кое-как, но заботится лишь о том, чтобы в них повторились учительские точки, чтобы они смотрели точно живые. Они удастся, он бросит все, уныло облакотится на стол, склонит налокать голову и оседлает своего любимого коня, фантазию или конь оседлает его и мчится он в пространстве среди своих миров и образов. Упиваясь легким успехом, он горно ходил. Талант, талант звучало в его ушах, но вскоре все уже знали, как он рисует, перестали ахать и он привык к успеху. В деревню он опять пристрастился было к рисованию, делал портреты с горничных, с кучера, потом с деревенских мужиков. Полоумную феклушку нарисовал в пещере, очень удачно осветив одно лицо в разбросанные волосы, корпус же скрывался во мраке. Ни терпения, ни умения не хватило у него доделывать руки, ноги и корпус. И как целое утро высидеть, когда солнце так весело и щедро льет лучи на луг и реку. Вон, не как от соседей скачет человек, верно танцевать будут. Дня через три, картина бледнела и в воображении тесница уже другая. Хотелось бы нарисовать хоровод, тут же пьяного старика и проезжую тройку. Опять два дня носится он с картиной, она как живая у него. Он бы нарисовал мужика и бабда тройку не умеет. Лошадей не проходили в классе. Через неделю эта картина забывалась и снова заменялась другую. Музыку он любил до опьянения. В училище тупой, призираемой первыми учениками мальчик-высюков, был предметом постоянной нежности райского. Все бывало дергают за уши Высюкова. Пошел прочь, дурак, дубина только и слышит он. Лишь райский, глядит на него с умилением, потому только, что Высюков ни к чему невнимательный, сонный, вялый, даже у всеми любимого русского учителя, не выучившей никогда ни одного урока, каждый день после обеда брал свою скрипку и положив ее подбородок, водил с мычком, забывая школу, учителей, щелчки. Глаза его ничего не видали перед собой, осмотрели куда-то в другое место, далеко и там он будто видел что-то особенное, таинственное. Глаза его становились дикий, суровы, а иногда точно плакали. Против него садился райский и с удивлением глядел на лицо Высюкова, следил как, пока еще ступым взглядом, достает он скрипку, вял и берет смычок, намажет его канифолью, потом, сначала пальцем тронет струны, повинтет винты, опять тронет, потом поведет с мычком и все еще глядит сонно. Ну вот заиграл и проснулся и улетел куда-то. Высюкова нет, явился кто-то другой, зрачки у него расширяются, умигают больше, а все делаются прозрачнее, светлее, глубже и смотрят гордо, умно, грудь дышит медленно и тяжело, по лицу бродит нега, счастье, кожа становится нежнее, глаза синеют и льют лучи. Он стал прекрасен. Райский начал мысленно глядеть, куда глядит Высюков и видеть, что он видит. Не стало никого вокруг, ни учеников, ни скамей, ни шкафов. Все это закрылось точно туманом. После нескольких звуков открывалось глубокое пространство, там являлся движущийся мир, какие-то волны, корабли, люди, леса, облака, все будто плыло и не слось мимо его воздушном пространстве. И он казалось ему, все выше, у него занимало дух, его будто щекотали или купался он. И сон этот длился, пока длились звуки. Вдруг стук, крик, толчок какой-нибудь будил его, будил Высюкова. Звуков нет, миры пропали, он просыпался кругом ученики, скамей, столы. И Высюков укладывает скрипку, кто-нибудь дергает его уж за ухо. Райский с яростью бросается бить забияку, а потом долго ходит задумчивый. Нервы поют ему какие-то гимны, в нем плещется жизнь, как море и мысли, чувства, как волны переливаются, сталкиваются и несутся куда-то, бросают кругом брызги, пену. В звуках этих он слышит что-то знакомое, носится перед ним какое-то воспоминание, будто тень женщины, которая держала его у себя на коленях. Он роется в памяти и смутно дрывается, что держала его когда-то мать. И он, прижавшись щекой к ее груди, следил как она перебирала пальцами клавиши, как носились плачущие, или резвые звуки слышал как билась у ней груди сердца. Фигура женщины яснее и яснее оживала в памяти, как будто она вставала в эти минуты из могилы и являлась точно живая. Он помнит, как после музыки она всю дрожь наслаждения сосредоточивала в горячем поцелую ему. Помнит, как она толковала ему картины, кто этот старик с Лирой, которого немея слушает гордый царь, боясь пошевелиться, кто эта женщина, которую кладут на плаху. Потом помнит он, как она водила его на волгу, как по целым часам сидела глядя вдаль, или указывала ему на гору, освещенную солнцем, на кучу темных зелени, на плывущие суда. Он смотрит, как она неподвижно глядела, как у ней тогда глаза были прозрачны, глубокие, хорошие. Точно у Васюкова, думал он. Стало быть, и она видела в этой зелени, в течение реки, в синем небе тоже, что Васюков видит, когда играет глибки, какие-то горы, моря, облака. И я вижу их. Заиграет ли женщина на фортепиано, говернанку у соседей, райский бежал было перед этим удить рыбу, но раздались звуки, и он замирал на месте, разину фрод и прятался за стулом играющей. Его не стало, он куда-то пропал, опять его несет кто-то по воздуху, опять он растет, в него придется сила, он в состоянии поднять и поддержать свод, как тот, которого гиркуле сменил. Звуки почти до боли ударяют его по груди и проникают до мозга, у него уже мокрые волосы, глаза. Вдруг звуки умолкли, он очнется, застыдится и убежит. Он стал было учиться сначала на скрипке у Васюкова, но вот уже неделю вводит с его вперед, а, ц, ж. Тянет за ним Васюков, а смычок дерет ему уши. То захватит он две струны разом, то рука дрожит от слабости, нет. Когда же Васюков играет, точно по маслу рука ходит. Две недели прошло, а он забудет то тот, то другой палец. Ученики бронятся, ну у вас к черту, говорит первый ученик. Тут серьезным делом заниматься надо, а они пилят. Райский бросил скрипку и стал просить Апекуна учить его на фортепиано. На фортепиано легче, скорее, думал он. Тот нанял ему немца, но однако ж решился поговорить с ним серьезно. Послушай, Борис, начал он. К чему ты готовишь себя, я давно хотел спросить тебя. Райский не понял вопроса и молчал. Тебе 16-й год продолжал Апекун. Пора подумать. А ты до сих пор, как я вижу, еще не подумал. По какой части пойдешь? В университете или в службе? По военной трудно, у тебя небольшое состояние, а служить ты по своей фамилии должен в гвардии. Райский молчал и смотрел в окно, как петухи дерутся, как свинья роются в навозе, как кошка подкрадывается к голубе. Я тебе одели, а ты вон куда глядишь. К чему ты готовишься? Я дядюжка готовлюсь в артисты. Что? Художником быть хочу, подтвердил Райский. Черт знает, что выдумал. Кто ж тебя пустит? Ты знаешь ли, что такое артист? Спросил он. Райский молчал. Артист, это такой человек, который или денег у тебя займет, или наврет такой чепухи, что на неделю тумана наведет в артисты. Продолжал он. Значит, беспутная цыганская житье, адская бедность в деньгах, платье, в обуви. И только богатство мечты. Витают артисты, как птицы, небесные на чердаках. Видал я их в Петербурге. Это те хваты, что в каких-то фантастических костюмах собираются по вечерам лежать на диванах, курят трубки, несут чепуху, читают стихи и пьют много водки. А потом объявляют, что они артисты. Они не чёсаны, неопрятны. Я слыхал, дядюшка, что художники теперь в большом уважении. Вы, может быть, старое время вспоминаете. Из академии выходят знаменитые люди. Я не очень. Старый видел свет. Возразил дядя. Ты слыхал, что звонят? Да не знаешь на какой колокольде. Знаменитые люди. Есть артисты. Или коря есть тоже знаменитые люди. А когда они знаменитыми делаются, спроси-ка. Когда в службе состоят и дойдут до тайного советника. Собор выстроит, или монумент на площади поставит, вот его и пожалуют. А начидают они от бедности из куска хлеба. Спроси. Все большую частью вольна отпущенные, мещане или иностранцы, жды. Их не воля гонят в художники, вот они и напирают на искусство. А ты райский. У тебя земля и готовый хлеб. Конечно, для общества почему не иметь приятных талантов, сыграть на фортепиано, нарисовать что-нибудь в альбом, спеть романс. Вот я тебе и немцы нанял. Но быть артистом по профессии что заблаж? Слыхал ли ты когда-нибудь, чтобы нарисовал картину какой-нибудь гнязь? Граф? Или статую слепил старый дворянин? Нет. От чего это? Орубинс. Вдруг пей белрайский. Он был придворный, посланник. Куда хватил? Эт лет двести назад. Сказал опекун. Там у немцев. А ты поступишь в университет. В юридический факультет. Потом служи в Петербурге, учись делу, добивайся прокурорского места. А родня выведет тебя в камер юнкеры. И если не будешь дремать, то с твоим именем и родством тридцати лет будешь губернатором. Вот твоя карьера. Но вот беда я не вижу, чтобы у тебя было что-нибудь серьезное на уме. Удишь с мальчишками рыбу. Вон, болот нарисовал. Пьяного мужика у кабака. Ходишь по полям и в лес, а хоть бы раз спросил мужика какой хлеб, когда сеют, почем продают? Ничего. И хозяина не обещаешь. Дядя вздохнул и райский приумнул. Дядя на поучение беззатратно подействовала только на его нервы. Учитель немец, как Васюков, прежде всего исковеркал ему руки и начал притопывать ногой и напивать, следя за каждым ударом по лавишу. Ахуууу! Только с обестьясь опекуна не бросал райский этой пытки и кое-как в несколько месяцев удалось ему сладить с первыми шагами. И то он все капризничал. То играл не тем пальцем, которым требовал учитель, а каким казалось ему лавчее, не хотел играть гамм, а ловил умом мотивы, какие западут в голову и бывал счастлив, когда удавалось ему и силу, какую слышал у кого-нибудь и поразился ею, как прежде поразился штрихами и точками учителя. Оснотами не дружился, не проходил постепенно одну за другую, запыленные, пожелтевшие, приносимые учителям тетради музыкальной школы, но часто он задумывался, слушая свою игру и мурашки бегали у него по спине. Вдалеке виделось уже ему наполненное зало и он своей игрой потрясал стены и сердца знатоков. Женщины с горящими щеками слушали его и его лицо горело стыдливым торжеством. Он тихонько утирал слезы, катившиеся по щекам, горел, млел от своей мечты. Когда наконец он одолел с грехом по полам первые шаги, пальцы играли уже что-то свое, играли они ему эту, кажется, залу этих женщин и трепет похвал, а трудные школы не играли. Скоро он берегнал розовеньких уязных барышень и изумлял их силою и смелостью игры, пальцы бегали свободно и одушевленно. Они еще сидят на каком-то допотопном ронда, да на санатах в четыре руки, а он перескочил через школу и через санаты, сначала на кадрили, на марши, а потом на оперы, проходя курс по своей программе, продиктованный воображением и слухом. Он услышит оркестр, затвердит то, что увлекло его и повторяет мотивы, упиваясь удивлением барышень. Он был первый лучший всех. Немец говорит, что способность у него быстрый, удивительный, но лень еще удивительная. Но это не беда, лень, небрежность как-то к лицу артистам. Да еще кто-то сказал ему, что при таланте не нужно много и работать, что работают только бездарные, чтобы вымочить себе кропотливо, жалкое, подобие могучего и всепобедного дара природы. Таланта. Конец шестой главы. Иван Гончаров обрыв. Часть первая, глава седьмая. Это запись Либревок является общественным достоянием. Райский вышел из гимназии, вступил в университет и в одно лето поехал на каникулы к своей двоюродной бабушке Татьяне Марковне Берешковой. Бабушка это жила в родовом маленьком имени, доставшимся Борису от матери. Оно все состояло из небольшой земли, лежащей в плоте города, от которого отделялась полем и слободой в Лиз Волге. Из 50 душ крестьян, да из двух домов, одного каменного, оставленного и запущенного, и другого деревянного домика, выстроенного его отцом. И в этом-то домике и жила Татьяна Марковна с двумя, тоже двоюродными внучками-сиротами, девочками по седьмому и шестому году, оставленными ей двоюродной племянницей, которую она любила как дочь. У бабушки был свой капитал, выделенный ей из семьи, своя родовая деревенька, она оставалась девушкой, и после смерти отца и матери Райского, ее племянника и племянницы поселилась в этом маленьком именице. Она управляла им как маленьким царством, мудро, экономично, кропотливо, но деспотически и на феодальных началах. Опекуну она не давала сунуть носов ее дела и не признавая никаких документов, бумаг, записей и актов поддерживала порядок бывшей при последних владельцах и отзывалась в ответ на письма Опекуна, что все акты, записи и документы записаны у ней на совести и она отдаст отчет внуку, когда он вырастет, а до тех пор, по словесному завещанию отца и матери его, она полная хозяйка. Тот пожалуй плечами махнул рукой, потому что имени небольшое, да и в руках такой хозяйки, как бабушка, лучше сбережется. К ней-то приехал райский, вступив в университет, побывать и проститься может быть надолго. Какой Эдем распахнулся ему в этом уголке, откуда его увезли в детстве и где потом он гостил мальчиком иногда в летние каникулы? Какие виды кругом? Каждое окно в доме было рамой своей собственной картины. С одной стороны, волга с крутыми берегами и заволжьем, с другой широкие поля, обработанные и пустые, а враги и все это замыкалось далью синевших гор. С третьей стороны видны села, деревни и часть города. Воздух свежий, прохладный, от которого, как от летнего купания, пробегает по телу дров бодрости. Дом весь был окружен этими видами, этим воздухом, до полями, до садом. Сад обширный, около обоих домов, содержавшийся в порядке с темными олеями, беседкой и скамьями. Чем далее от домов, тем сад был запущенее. Под для огромного развесистого вяза с сгнившей скамьей толпились вишни и яблони, там ребина, там шлакучка лип, хотела было образовать олею, да вдруг ушла в лес и братски перепуталась с ельником-березником, и вдруг все кончалось обрывом, поросшим кустами, идущими почти на полверсты берегом до Волги. Под для сада, ближе к дому, лежали огороды, там капуста, репа, морковь, петрушка, огурцы, потом громадные тыквы, а в парнике арбузы и дыни. Под солнечники и мак в этой массе зелени делали яркие, бросавшиеся в глаза пятна. Около тычинок велись турецкие бобы. Перед октами маленького домика пестрел на солнце большой цветник, из которого вела дверь во двор, а другая стеклянная дверь с большим балконом вроде веранды в деревянный жилой дом. Татьяна Марковна любила видеть открытое место перед глазами, чтобы не походило на трущобла, чтобы было солнышко, допахло цветами. С другой стороны дома, обращенный к дворам, ей было видно все, что делается на большом дворе, в людской, в кухне, на синовале, в конюшне, в погребах. Все это было у ней перед глазами как на ладони. Один только старый дом стоял в глубине двора, как бельмо в глазу мрачный, почти всегда в тени, серый, поленявший местами с забитыми окнами, с порожшим травой крыльцом, с тяжелыми дверьми, замкнутыми тяжелыми жезодвижками, но прочно и массивно выстроенный. Зато на маленький домик с утра до вечера жарко лились лучи солнца, деревья отступили от него, чтобы дать ему простора и воздуха. Только цветник, как Герлянда, обвивал его со стороны сада, и махровые розы, лилии и другие цветы так и просились в окна. Около дома велись ласточки, свившие гнезды на кровле, в саду и рощи водились малиновки и волги, чежи и щеглы, а по ночам щелкали соловьи. Двор был полон всякой домашней птицы, разношерстных собак. Утром уходили в поле и возвращались к вечеру коровы и козел с двумя подругами. Несколько лошадей стояли почти праздно в конюшнях. Над цветами около дома рели пчелы, шмели, стрикозы, трепетали на солнышке крыльями бабочки, по уголкам жались грезь на солнышке кошки, котята. В доме какая радость и мир жили. Чего там не было? Комнатки маленькие, но уютные, со старинной, взятой из большого дома мебелью, дедов, дядей и с улыбавшимися портретами отца и матери райского, и также родителей двух оставшихся на руках брешковый девочек-малюток. Полы были выкрашены, натёрты в воском и устланы клеёнками. Печи обложены пёстрыми старинными тоже взятыми из большого дома из расцами. Шкапы, битком набиты старой, дрожавшей от шагов посудой, извиневшим серебровым. На виду красовались старинные саксонские чашки, постушки, маркизы, китайские уродцы, в очкообразные чайники, сахарницы, тяжёлые ложки. Кругленькие стулья с медными ободочками и с древянной мозаикой столы столики жались по уютным уголкам. В кабинете Татьяны Марковны стояла старинная, тоже окованная бронзой и украшенная резьбой бюро с зеркалом, с урнами, с лирами, с гениями. Но бабушка завесила зеркало. «Мешает писать, когда видишь свою рожу напротив», говорила она. Ещё там был круглый стол, на котором она обедала, пила чай и кофе. Да довольно жёсткая, обитая кожей старинное же кресло, с высокой спинкой и роко-кол. Бабушка по воспитанию была старого века и разваливаться не любила, одержала себя прямо, с свободной простотой, но и с сдержанным приличием в манерах, и ног под себя, как делают нынешние барони, не поджимала. «Это стыдно, женщине», говорила она. Какой она красавицей показалась Борису, и в самом деле была красавица. Высокая, неполная и не сухощавая, но живая старушка, даже не старушка, а лет около 50. Женщина с чёрными живыми глазами и такой доброй и грациозной улыбкой, что когда и рассердится и засверкает гроза в глазах, так за этой грозой опять видно чистая неба. Над губами маленькие усики, на левой щеке, ближе к подбородку, родимый пятно с густым кустиком волос. Это придавало лицу её ещё какой-то штрих доброты. Она стрила седые волосы и ходила дома по двору и посаду с открытой головой, а в праздник и при гостях надевала чипец, но чипец держался чуть-чуть на маковке, не шоу ей и как будто готов был каждую минуту слететь с головы. Она и сама, просидев пять минут с гостем, извиниться и снимет. До полудня она ходила в широкой белой блузе с поясом и большими карманами, а после полудни надевала коричневое по большим праздникам светлое, точно серебряное, едва гнувшееся и шумящее платье. А на плечи накидывала старинную шаль, которая вынималась и выкладывалась одной только Василисой. Дядя Иван Кузьмич с востока привёз, триста червонных заплатил, теперь это-ка и ни за какие деньги не отыщешь, хвасталась она. На поясе и в карманах висела лежало множество ключей, так что бабушку, как к гремучую змею, можно было слышать издали, когда она найдёт подвору или посаду. Кучера при этом звуки быстро прятали трубки за сапоги, потому что она больше всего на свете боялась пожара, и курение табаку относила по этой причине к большим порокам. Поварая кухарки, тоже заслышав звон ключей, принимались за нож, за уполовник или за метлу, а кирюша быстро отсхакивала от матрёны к воротам, а матрёна шла уже в хлев, будто через силу тащила корыца, прежде, нежели бабушка появилась. В доме, заслышав звон ключей, возвращавшийся со двора барони, маршрутка проворно одёргала с себя грязный фартук, утирала, чем попала иногда барским платком, а иногда тряпкой руки. Попливав на них, она крепко приглаживала сухие непокорные косички, потом постелала тончайшую чистую скатерт на круглый стол, и Василиса, молчаливая, серьёзная женщина, ровесница барони, не то, что полная, арыхлая и выцветшая телом женщина от вечного сидения в комнате, не слакий пящий серебряный кофейный сервис. Машутка становилась в угол, подальше, всегда прячешься от барони в тени и стараясь притвориться опрятной. Бароня требовала этого, а машутки как-то неловко было держать себя в чистоте, чисто вымытыми руками, она не так цепка берёт вещь в руки, и того, гляди, уронит, самовары или чашки скользят из рук, в чистом платье тоже не свободно ходить. Когда ей велят причасаться, вымыться и одеться в воскресенье, так она, по словам её, точно в мешок зашита целый день. Она кажется только тогда и была счастлива, когда вся вымажется, растреплется от натирания полов, мытья окон, посуды, дверей, когда лицо голова сделаются неузнаваемы, а руки до того выпочканы, что если понадобится почесать нос или бровь, так она прибегает к локтю. Василиса напротив, была чёпорная, важная, вечно шепчущая и одна вот всей дворне только опрятная женщина. Она с ранней юности поступила на службу к бароне в качестве горничной, не расставалась с ней, знает всю её жизнь и теперь живёт у неё как эконома. Они говорили между собой односложными словами. Бабушки почти не нужно было отдавать приказания Василисе, она сама знала всё, что надо делать. А если надо было что-нибудь экстренное, бабушка не требовала, а как будто советовала сделать то или другое. Просить бабушка не могла своих подчинённых, это было не в её феодальной натуре. Человек, лакей, слуга, девка, всё это навсегда, несмотря ни на что, оставалась до неё человеком, лакеем, слугой и девкой. Личным приказом она удостоивала немногих, по домашнему хозяйству Василисе отдавала их, а по деревенскому приказчику или старости. Кроме Василисы никого она не называла полным именем, разве уже встретится такое имя, что его и как не поймёшь и не обрежешь, например мужики Ферропонт и Пантелеимон, так и назывались Ферропонтом и Пантелеимоном, до старосту звала она Степан Васильев, а прочие всё были Матрёшка, Машутка, Егорка и так далее. Если же кого-нибудь называла по имени и по отчеству, так тот знал, что над ним собралась гроза. «Подь-ка сюда, Егор Прохорович, ты куда это вчера пропадал целый день?» Или «Семён Василич, ты кажется вчера изволил трубочку покоривать на Синовале? Смотри у меня!» Она грозила пальцем и иногда ночью вставала посмотреть в окно, не вспыхивает ли огонёк в трубке, не ходит ли кто с фонарём, подвору или в сарае. Различие между людьми и господами никогда и ничто не могло истребить. Она была в меру строга, в меру снисходительно, человека любиво, но всё в размерах барских понятий. Даже когда являлся у Ирины, Матрёны или другой дворовой девки непреблигированный ребёнок, она выслушает донесение об этом молча, с видом оскорблённого достоинства, потом велит Василисе дать чего там нужно, с призрением глядя в сторону и только скажет «Что б я её не видала, негодяйку?» Матрёна и Ирина, оправившись, с месяц прятались от барони, а потом опять ничего, а ребёнок отправлялся на село. Заболеет ли кто-нибудь из людей, Татьяна Марковна вставала даже ночью, посылала ему спирту, мази, но отсылал на другой день в больницу, а больше к меланхолике. Доктора же не звала. Между тем, чуть у которой-нибудь внучки-язычок зачешется, или брюшка немного вспучит, кирюшка или вла скакали, болтая локтями ногами, на неоседленные лошади, в город за доктором. Меланхоликой звали какую-то «бабу» в городской слободе, которая простыми средствами лечила людей и снимала недоги, как рукой. Бывала после её лечения и новоскоробит на весь век в три погибели, или другой перестанет говорить своим голосом, а только крехтит потом всю жизнь. Кто-нибудь воротится от неё без глаза или без челюсти, а всё же боль проходила и мужик или баба работали опять. Этого было довольно и больным, или карки, а помещику и подавно. Так как меланхолика практиковала только надкрепостными людьми и мищанами, то врачебное управление не обращало на неё внимание. Кормила Татьяна Марковна людей сытно, плотно, до отвала, с щами, кашей по праздникам пирогами и бараниной, в рождество жарили гусей и свиней. Но нежности в их столе и платье не допускала, а давала в виде милости остатки от своего стола тотой-то другой женщине. Чай и кофе пила непосредственно после барани Василиса, потом горнишные и пожилой яков. Кучерам, дворовым мужикам и старости в праздники подносили по стакану вина ради их тяжёлой работы. Когда утром убирали со стола кофе, в комнату вваливалась здоровая баба с необъятными красными щеками и вечно смеющимся хоть без её ртом. Это нянька-внучик, Верочка и Марфеньки. За ней входила лет двенадцати девчонка и её помощница. Приводили детей завтракать в комнатю к бабушке. «Ну, птички мои, ну что?» Говорила бабушка, всегда затрудняясь, которую прежде поцеловать. «Ну что, Верочка, вот умница причасалась. «И я, бабенька, и я», кричала Марфенька. «Что это у Марфеньки глазки красны? Не плакала ли во сне?» заботливо спрашивала она у няне. «Не солнышко ли наш гло? Закрыты ли у тебя занавески? Смотри, ведь ты, Розиня, я уже посмотрю!» Ещё в девиче сидели три-четыре молодые горнишные, которые целый день не разгибаясь что-нибудь шили или пляли кружева, потому что бабушка не могла видеть человека без дела, да впередней праздной сидел вместе с мальчишкой лет шестнадцати, Егоркой Зубаскалом, задумчивый Яков и ещё два-три лакея на помощь ему, ничего не делавшие и часто менявшиеся. И сам Яков только служил за столом, лениво обмахивал веткой мух, лениво и задумчиво менял тарелки и не охотник был говорить. Когда и барони спросит его, так он еле ответит, как будто ему было Бог знает, как тяжело жить на свете, будто гнёт какой-нибудь лежал на душе, хотя ничего этого у него не было. Барони назначила его дворецким за то только, что он смирён, пьёт умеренно, то есть мертвецкий не напивается и не курит, при том он усерден к церкви. Конец седьмой главы. Иван Гончаров, обрыв, часть первая, глава восьмая. Эта запись Либревокс является общественным достоянием. Райский застал бабушку за детским завтраком. Бабушка так и всплеснул руками, так и прыгнула чуть не попадали тарелки со стола. Проказник ты, Борюшка, и не написал, нагрянул, ведь ты перепугал меня, как вошёл. Она взяла его за голову, погляделась минуту ему в лицо, хотела будто заплакать, но только сжала голову, видно раздумала, быстро взглянула на портрет матери Райского и подавила вздох. Ну, ну, ну, хотела она сказать спросить, и ничего не сказала, не спросила, а только засмеялась и проворно отёрла глаза платком. Маменькин, сынок, весь, весь в неё. Посмотри, какая она красавица была, посмотри, Василисы, помнишь? Ведь похож! Кофе, чай, булки, завтрак, обед. Всё это опрокинулось на студента ещё стыдливого, робкого, нежного юношу с аппетитом ранней молодости. И всему он сделал честь. А бабушка почти не сводила глаз с него. Позови людей, старости, скажи, всем, всем, хозяин, мол, приехал, настоящий хозяин, барин, милости просим, батюшка, милости просим, в родовое княздо, с шутливо ироническим смирением, говорила она, подделываясь под мужицкий лад. Не оставьте нас своей, милостью. Татьяна Марковна нас обижает, разоряет, заступитесь. На тебе ключи, на вот счёты, изволь командовать, требуй отчёта от старухи, куда всё расстранжирило, от чего избы развалились. Поди-ка в городе всё малиновские мужики под окошками побираются. А у дядюшки опекуна там, в новом имени, я чаю мужики, в смазных сапогах ходят, да в красных рубашках, и избы в два этажа. Да что ж ты, хозяин, молчишь? Что не спрашиваешь отчёта? Позавтракай, а потом я тебе всё покажу. После завтрака бабушка взяла большой зонтик, надела ботинки с толстой подушвой, голову прикрыла полотняным капаром и пошла показывать Борису хозяйство. Ну, хозяин, смотри же, замечай, и чуть что неисправно, не давай по тачке бабушки. Вот садик-то, что у окошек я, видишь, недавно разбила, говорила она, проходя через цветник и направляясь к двору. Верочка с Марфенькой тут у меня всё на глазах играют, роются в песке, на няньку надеяться нельзя, я и вижу из окошка, что они делают. Вот подрастут, цветов не надо покупать, свои есть. Они вошли на двор. Кирюшка, Еремка, Матрёшка, куда это все спрятались? Взывала бабушка, стоя посреди двора. Жарко, что ли? Выйти сюда кто-нибудь. Вышла Матрёшка и доложила, что Кирюшка и Еремка посланы в село за мужиками. Вот, Матрёшка, помнишь ли ты её, говорила бабушка, а ты подойди, дура, что стоишь по целую ручку у Барина, ведь это внучек, а Рабелла Барни, не смею, сказала Матрёна, подходя к Барину, он стыдливо обнял её. Это новый флигель, бабушка, его не было, сказал Борис. Заметил, да-да, помнишь старый, весь сгнил щели в полу в ладонь, чернота, копать, а теперь вот посмотри. Они вошли в новый флигель, бабушка показала ему переделки в конюшнях, показала и лошадей, и особое отделение для птиц, и прачешную, даже хлевы. Старой кухни тоже нет, вот новая, нарочно выстроила отдельно, чтоб в дому огня не разводить и чтоб людям не тесно было. Теперь у всякого, у всякой свой угол есть хоть маленький, да особый. Вот здесь хлеб, провизия, вот тут погреб новый, подвалы тоже заново переделаны. Ты что тут стоишь, обратилась она к Матрёне, поди скажи Егорке, чтоб он бежал в село, и сказал старости, что мы сами идём туда. Саду Татьяна Марковна отрекомендовала ему каждое дерево и куст, провела по аллеям, заглянулась с ним в рощу с горы, и наконец они вышли в село. Было тепло, и озимая рожь плавно волновалась от тихого полуденного ветерка. «Вот, внук мой Борис Павлыч», сказала она старости. «Что убирают, Лисена, пока горячо на дворе? Пожалуй, дожди, после жары пойдут. Вот, барин, настоящий барин приехал, внук мой», говорила на мужикам. «Ты видал ли его, Гараська? Смотри же, какой он! А это твой, что ли, телёнок воржи, Илюшка?» спрашивала при этом, потом мимоходом взглянул на пруд. «Опять на деревья бельё вешают», гневно заметил она, обратясь к старости. «Я велела верёвку протянуть. Скажи, слепой агашки, это она всё любит на иву рубашки вешать, сокровища обломает ветки. Верёвки такой длинные нет», сонно отозвался староста. «Ужу надо в городе купить». «Что ж, не скажешь, Василиси, она доложила бы мне, я всякую неделю езжу, Давно бы купила!» Я сказывал, да забывает, или говорит, не стоит бароню тревожить. Бабушка завязала на платке узелок. Она любила говорить, что без неё ничего не сделается, хотя, например, верёвку мог купить всякий. Но Боже, сохрани, чтобы она поверила кому-нибудь деньги. Хоть она была не скупа, но общалась с деньгами с бережливостью. Перед издержкой задумывалась, была беспокойна даже сердита немного, но выдав раз деньги, та ча же забывала о них и даже не любила записывать. А если записывала, так только для того, по её словам, чтобы потом не забыть, куда деньги дело и не испугаться. Пуще всего она не любила платить вдруг много, большие куши. Кроме крупных распоряжений, у ней жизнь кишела маленькими заботами и делами. То она заставит девок краить, шить, точинить что-нибудь, творить, чистить. Делать всё самой, она называла смотреть, чтобы всё при ней делали. Она, собственно, не дотронется ни до чего, а старчески грациозно подопрёт одной рукой бок, а пальцем другой повелительно указывает, что как сделать, куда поставить, убрать. Звеневшие ключи были от домашних шкафов, сундуков, лорцов и шкатулок, где хранились старинное богатое бельё, полотна, пожелтевшее драгоценное кружево, бриллианты назначавшиеся внучкам впреданное, а главное деньги. От чая, сахара, кофе и прочей провизии ключи были у Василисы. Распорядившись утром по хозяйству, бабушка после кофе стоя сводила у бюро счёты, потом садилась у окон, и глядела в поле, следила за работами, смотрела, что делалось на дворе и посылала Якова или Василису, если на дворе делала что-нибудь не так, как ей хотелось. Потом, если нужно, ехала в ряды и заезжала с визитами в город, но никогда не засиживалась, а только заглянет минут на пять и сейчас к другому, к третьему и к обеду домой. Не то так принимала сама визита, любила пуще всего угощать завтраками и обедами гостей. Ещё ни одного человека не выпустила от себя, сколько не живёт бабушка, не напичков его чем-нибудь во всякую пору утром и вечером. После обеда бабушка зимой, сидя у Камина, часто задумчиво молчала, когда была одна. Она сидела без спечной бараний в красивой позе, с средоточенной, будто бы мыслью или каким-то глубоким воспоминанием и любила иногда около себя тишину, оставаясь долго в сумерках одна. Лето проводила в огороде и саду, здесь она позволяла себе, надев замшевые перчатки, брать лопатку или грабельки или лейку в руки и для здоровья вскопает грядку, польёт цветы, обчистит какой-нибудь куст от гусеницы, снимет паутину с смородины и усталая, кончит вечер за чаем в обществе тита Никонача Ватутина, её старинного и лучшего друга, собеседника и советника. Конец восьмой главы. Иван Гончаров обрыв часть первая клаводевятая. Эта запись LibriVox является общественным достоянием. Тит Никонач был джентльмен по своей природе. У него было тут же в губернии душ 250 или 300. Он хорошенько не знал. Никогда в имени не заглядывал и предоставлял крестьянам делать что хотят и платить ему оброку сколько им заблагороссудиться. Никогда он их не проверял. Возьмёт стыдливо привезённые деньги, не считая, положат в бюро, а мужикам махнёт рукой, чтобы ехали куда хотят. Служил он прежде в военной службе. Старики помнят его очень красивым, молодым офицером, скромным, благо воспитанным человеком, но с смелым открытым характером. В юности он приезжал не раз к матери, в своё имение, проводил время отпуска и уезжал опять и наконец вышел в отставку, потом приехал в город, купил маленький серенький домик с тремя окнами на улицу и свил себе тут вечное гнездо. Хотя он получил довольно слабое образование в каком-то корпусе, но любил читать, а особенно по части политики и естественных наук. Слова его манеры, поступь, были проникнуты какой-то мягкою стыдливостью и вместе с тем под этой мягкостью скрывалась уверенность в своем достоинстве и никогда не высказывалась, а как-то видимо присутствовал в нем, как будто готовое обнаружится, когда дойдет до этого необходимость. Он сохранял всегда учтивость, издержанность в словах и жестах, как бы с кем близок ни был. И губернатору, и приятелю, и новому лицу он всегда одинаково поклонится, шаркнет ногой и приподымет ее немного назад, соблюдая старинные фасоны вежливости. Перед дамой никогда не сядет и даже на улице говорит без шапки, прежде всех поднимет платок и подвинет скамеечку. Если в доме есть девицы, то принесет фунт-конфект, букет цветов и старается подладить тон разговора под их лета, занятия, склонности, сохраняя утонченнейшую учтивость, смешанную с неизменную почтительностью рыцарей старого времени, не позволяя себе ни скромной мысли, ни только намека в речи, не являясь перед ними иначе, как во фраке. Он не курил табаку, но не душился, не молодился, а был как-то опрятен, изящно чист и благороден видом, манерами, обхождением. Одевался всегда чисто, особенно любил белье и блистал не вышивками какими-нибудь, не фасонами, а белезной. Все просто на нем, но все как будто сияет. Нанковые панталоны выглажены чисты, синий фрак как с иголочки. Ему было лет 50, а он имел вид 40-летнего свежего румяного человека, благодаря пореку и всегда гладком обритому подбородку. В взгляд и улыбку у него были так приветливы, что сразу располагали в его пользу. Несмотря на свои ограниченные средства, он имел вид щедрого барина, так легко и радушно бросал он 100 рублей, как будто бросал тысячи. К бабушке он питал какую-то почтительную, почти благоговейную дружбу, но пропитанную такой теплотой, что потому только как он входил к ней, садился, смотрел на нее, можно было заключить, что он любил ее без памяти. Никогда ни в отношении к ней, ни при ней, он не обнаружил по своему обокновению признака короткости, хотя был ежедневным ее гостем. Она платила ему такой же дружбой, но в то не ее, было больше живости и короткости. Она даже брала над ним вверх, чем, конечно, была обязана бойкому своему нраву. Помнишь ее молодой, говорят, что она была живая, очень красивая, стройная, немного чеперная девушка, и что возня с хозяйством обратила ее в вечно движущуюся и бойкую на слова женщину, но следы молодости и иных манер остались в ней. Накинув шаль, и задумавшись, она походила на один старый женский портрет, бывший в старом доме в галереи предков. Иногда вдруг появлялась в ней что-то сильное, властное, гордое, она выпрямлялась, лицо озарялась какую-то внезапную, строгую или важную мыслью, как будто уносившую ее далеко от этой мелкой жизни в какую-то другую жизнь. Сидя одна, она иногда улыбалась так кроцевозно и мечтательно, что походила на беззаботную, богатую, избалованную бараню. Или когда, подперев бок рукою или сложив руки крестом на груди и смотрят на волгу и забудет о хозяйстве, то в лице носится что-то грустное. Не проходило почти дня, чтобы Птит Никоныч не принес какого-нибудь подарка бабушки или внучкам. В марте, когда еще озелени не слыхать нигде, он принесет свежий огурец или корзиночку земляники. В апреле горсточку свежих грибов, первую новинку, привезут в город апельсины, появятся персики, они первые подаются у Татьяны Марковны. В городе прежде был, а потом замолк, задавностью слух о том, как Птит Никоныч в молодости приехал в город, влюбился в Татьяну Марковну и Татьяна Марковна в него. Но родители не согласились на брак, она значили ей уже не хи кого-то другого, она в свою очередь не согласилась и осталась девушкой. Правда ли это, нет ли, знали только они сами. Но правда то, что он ежедневно являлся к ней или к обеду, или вечером, и там кончал свой день. К этому все привыкли и дальнейших догадок на этот счет никаких не делали. Тит Никоныч любил беседовать с нею о том, что делается в свете, кто с кем воюет, за что, знал, от чего у нас хлеб дешев, и что было бы, если б его можно было возить отсюда за границу. Знал он еще наизусть все старинные дворянские домы, всех полководцев, министров, их биографии. Рассказывал, как одно море лежит выше другого, первый уведомит, что выдумали англичане или французы и решит полезно ли это или нет. Он же сообщал Татьяне Марковне, что сахар подешевел в нижнем, чтобы не обманули купцы, или что чай скоро вздорожает, чтобы она в заблаговременно запаслась. В присутственном месте понадобится что-нибудь, Тит Никоныч все сделает и справит, иногда даже утаит лишнюю издержку, разве не чайно откроется через других, и она пожурит его, а он сконфузится, попросит прощения, расшаркается и поцелует у нее ручку. Она была всегда в оппозиции с местными властями, постойли к ней назначат, или велят дороги чинить, взыскивают ли подать, и она считала всякое подобное распоряжение начальства насилием, бронилась, ссорилась, отказывала сплотить и об общем благе слышать не хотела. Знаю всякие себя, говорила она и не любила полиции, особенно одного полицмейстера, видя в нем почти разбойника. Тит Никоныч, попытавшись несколько раз, но тщетно примирить ее с идеей об общем благе, ограничился тем, что мирил ее с местными властями и полицией. Вот в такое лона патриархальной тишины попал юно-шарайский, у сироты вдруг как-будто явилось семейство, мать и сестры, в Тите Никоныче идеал доброго дяди. Конец девятой главы. Иван Гончаров, обрыв. Часть первая, глава десятая. Эта запись Лебревокс является общественным достоянием. Бабушка только была расположилась, объяснять ему, чем засеваются у нее земля и что выгоднее всего возделывать по нынешнему времени, как внучек стал зевать. А ты послушай, ведь это все твое, я твоя староста, говорила она, но он зевал, смотрел, какие это птицы прячутся в рожь, как летают стрикозы, срывал Васильки и пристально разглядывал мужиков, еще пристальное, слушал деревенскую тишину, смотрел на синее небо, каким оно далеким кажется здесь. Бабушка что-то затолковала с мужиками, а он прибежал в сад, сбежал с обрыва вниз, продрался сквозь чаще на берег к самой Волге и анимел, перед лежавшим пейзажем. Нет, молот, еще дитя, не разумеет дело, думала бабушка, провожая его глазами. Вон как подрал, что-то выйдет из него. Волга задумчива текла в берегах, заросшая островами, кустами, покрытая мелями, вдали жил теле песчаной и бока гор, а на них синил лес, кое-где билел парус, до чаяки, плавно махая крыльями, опускаясь на воду, едва касались ее и кругами поднимались опять вверх, а над садами высоко и медленно плавал коршу. Борис уже не смотрел перед собой, а чутко замечал, как картина это повторяется у него в голове, как там расположились горы, попало ли туда вон из бушка, из которой валил дым, поверял и видел, что имели там и пруса велеют. Он долго стоял и, закрыв глаза, переносился в детство, помнил, что под для него сижевала мать, вспоминал ее лицо и задумчивая сияние глаз, когда она глядела на картину. Он пошел тихонько домой, стал карабкаться на обрыв, и картина как будто зашла вперед его и легла перед глазами. Об этом обрыве осталось печальное, придание в малиновке и во всем околотке. Там, над ней его среди кустов, еще при жизни отца и матери райского, убил за неверность жену и соперника, и тут же сам зарезался один ревнивый муж, портной из города. Самоубийцу тут же зарыли на месте преступления. Вся малиновка, слабода и дом райских и город были поражены ужасом. В народе, как всегда в таких случаях, возниклись слухи, что самоубийца, весь в белом, блуждает полису, взбирается иногда на обрыв, смотрит на жилые места и исчезает. От своей верного страха ту часть сада, которая шла с обрыва по горе и отделялась плетнем от ельника и кустов шиповника, забросили. Никто из дворни уже не сходил в этот обрыв. Мужики из слабоды и малиновки обходили его, предпочитая спускаться с горы к волге по другим скатом и обрывом, или по-прежней, хотя и крутой дороги, между двух плетней. Плетень, отделявший сад райских отлеса, давно упал и исчез. Деревья из сада смешались с ельником и кустами шиповника и жималости, переплевись между собой и образовали глухое, дикое место, в котором пряталась заброшенная полуразвалившая себе сетка. Отец райского велел даже в верхнем саду выкопать ров, в которой и составлял границу сада, недалеко от того места, где начинался обрыв. Райский вспомнил это печальное предание, и у него плечи немного холодили от дрожи, когда он спускался с обрыва в чаще кустов. Ему живо представлялась картина, как ревнивый муж, трясясь от волнения, пробирался между кустов, как бросился к своему сопернику, ударил его ножом, как, может быть, жена билась у ног, его умоляя о прощении. Но он с пеной орта наносил ей рану за раной, и потом над обоими трупами перерезал горло и себе. Райский вздрогнул, изволнованный, грустный, вратился домой от проклятого места. А между тем этот дичь леса манила его к себе в таинственную темноту, к обрыву, с которого вид был хорош на волгу и оба ее берега. Борис был весь в картине, задумчиво слежало на лице, ему было так хорошо век бы тут стоять. Он закроет глаза и хочет поймать, о чем он думает, но не поймает. Мысли являются и утикают как волшебские струи, только в нем точно поет ему какой-то голос, и в голове, как в каком-то зеркале, стоит та же картина, что перед глазами. Верочка и Марфенька развлекли его. Они не отставали от него, заставляли рисовать кур, лошадей, домы, бабушкам и себя, и не отпускали его ни на шаг. Верочка была с черными, вострыми глазами, смугленькая девочка, и уж начинала немного важно чуть стыдиться шалостей. Она скакнет два-три шага по-детски, и вдруг остановится, и стыдливо поглядит вокруг себя, и пойдет плавно, потом побежит, и тайком, быстро как птичка клюнет, сорвет ветку смородины, проворно спрячет в рот и сделает губы смирно. Если Борис тронет ее за голову, она сейчас поправит волосы, если поцелует, она тихонько ботрется. Схватит мячик, просит его раз и два, а если он укатится, она не пойдет поднять его, опрыгнет, сорвет листок, и старается щелкнуть. Она упряма, если скажет пойдем туда, она не пойдет. Или пойдет не сразу, а прежде покачает отрицательно головой, потом не пойдет, а побежит и все впрепрыжку. Она не просит рисовать, а если Марфинка попросит, она пристальные Марфинки смотрит, как рисует, и ничего не скажет. Рисунков и карандашей, как Марфинка, тоже не просит. Ей было лет 6 с небольшим. Марфинка напротив беленькая, красненькая и пухленькая девочка по пятому году. Она часто капризничает и плачет, но недолго. Сейчас же с невысохшими глазами уже визжит и смеется. Верочка плачет редко и потихоньку, и если огорчат ее чем-нибудь, она делается молчаливо, и не скоро приходит в себя, не любит, чтобы ее заставляли просить прощения. Она молчит, молчит, потом вдруг неожиданно придет в себя и станет опять бегать при прыжку и тихонько срывать смородину, а еще чаще в раняшке черную притерна сладкую ягоду, растущую в канавах и строго запрещенную бабушкой, потому что от нее будто выташнит. О чем это он все думает? Пыталось отгадать бабушка, глядя на внука, как он внезапно задумывался после веселости, часто так же внезапный. И что он все там у себя делает? Но Борис не заставил ждать долго ответа, он показал бабушке свой портфель с рисунками, потом переиграл ей все кадрили, мазурки и мотивы из опер, наконец свои фантазии. Бабушка так и ахнула. Весь, весь в мать, говорила она, та тоже все бывало тоскует, ничего не надо, все о чем-то вздыхает, как будто ждет чего-нибудь, да вдруг заиграет и развеселится или от книжки не оттащишь. Смотри, Василиса, и тебя, и меня сделал, да ведь как вылитые. Вот постой, тит Никоныч придет, а ты притаись и срисуй его, а завтра тихонько пошлем, к нему в кабинет на стену приклеить. Каков внучик, как играет, не хуже француза и мигранта, что у тетки жил. И молчит, не скажет. Завтра же в город повезу к книгине, к предводителю, вот только никак не заставишь его о хозяйстве слушать. Молод. Борис успел пересказать бабушке и освобожденный Иерусалим, и Осиана, и даже из Гомера, и из лекций кое-что, рисовал портреты с нее, с детей, с Василисы, опять играл на фортепиано. Потом бежал на волгу, садился на обрыв или сбегал к реке, ложился на песок, смотрел за каждой птичкой, за ящерицей, за букашкой в кустах и глядел в себя, наблюдая, отражается ли в нем картина. Все ли в ней так же верно и ярко, и через неделю стал замечать, что картина пропадает, бледнеет, и что ему как будто уже скучно. А бабушка все хотела показать ему счеты, объясняла, сколько она откладывает в приказ, сколько идет на ремонт хозяйства, чего стоили переделки. Верочкины и марфенькины счеты особо, вот смотри, говорила она, не думай, что на них хоть копейка твоя пошла, ты послушай, но он не слушал, осмотрел, как писала бабушка счеты, как она глядит на него через очки, какие у нее морщины, родимая пятнышка, и лишь доходил до глаз и до улыбки, вдруг засмеется и бросится целовать ее. И ему оделие, а он шалит, пустота, какая мальчик, говорила однажды, бабушка, прыгай, дорисуй, а уж спасибо скажешь, как под старость будет уголок. Еще то имение-то Бог знает, что будет, как Апекуну правятся с ним, а это уж старое, прижилось в нем, он стал проситься посмотреть старый дом. Неохотно дала ему ключа от него, бабушка, но отказать не могла, и он отправился смотреть комнаты, в которых родился, жил, и о которых осталось у него смутное воспоминание. «А Василиса, ты бы пошла за ним», сказала бабушка. Василиса тронулась было с места. «Не надо, не надо, я один», упрямо сказал Борис и отправился, разглядывая тяжелый ключ, в котором пустые места между жзубцами заросли ржавчины. Егорка, прозванный зубаскалом, потому что сидел все в дивичии и не милосердне издевался над горничными, отпирал ему двери. «И я, и я пойду с дядей», попросилась было Марфенька. «Куда ты, милая, там страшно, у», сказала бабушка, Марфенька испугалась. Верочка ничего не сказала, но когда Борис пришел к двери дома, она уж стояла, крепко прижавшись к ней, боясь, чтобы ее не оттащили прочь и ухватясь за ручку замка. Со страхом и замиранием груди вошел райский в прихожую, ибо изливо заглянул в следующую комнату. Это была зала с колоннами, в два света, но до того с затянутыми пылью и плесенью окнами, что в ней было вместо двух светов двое сумерек. Верочка только что ворвалась в переднюю, как бросилась при прыжку вперед и исчезла из глаз, вскидывая далеко пятки и едва, глядя по сторонам на портреты. «Куда ты, Вера, Вера», кричал он. Она остановилась и глядела на небо молча, положив руку на замок следующей двери. Он не успел дойти до нее, а она уже скрылась за дверью. За залой шли мрачные, закоптевшие гостинные. В одной были закутанные в чехлы две статуи, как два приведения, и старые, тоже закрытые люстры. Везде почерневшие массивные дубовые и из черного дерева кресла, столы с бронзовой отделкой и деревянной мозаикой, большие китайские вазы, часы ваг, едущие на бочке, большие овальные в золочонах в виде веток рамах зеркала. Громадная кровать в спальне стояла как пышный гроб, покрытый глазетом. Райский с трудом представлял себе, как спали на этих катафалках. Казалось ему не уснуть живому человеку тут. Под балдахином, вызолоченный висящий купидон, весь в пятнах полинявший, натягивал стрелу в пастель, по углам резные шкафы с насечкой из кости и перламутра. Верочка отварила один шкаф и сунула туда личика, потом отварила один за другим ящики и так же сунула личика. Из шкафов понесло сыростью и пылью от старинных кафтанов и шитых мундиров с большими пуговицами. По стенам портреты, от них не уйдешь никуда, они провожают всюду глазами. Весь дом пропитан пылью и пустотой, по углам как будто раздается шорах. Райский ступил шаг и в углу как будто кто-то ступил. От сотрясения пола под шагами с колонн и потолков тихо сыпалась давнишня пыль. Кое где на полу валялись куски и крошки отвалишиеся штукатурки, в окне жалобно жижит и просятся в запыленное стекло наружу муха. Да, бабушка правда говорит, здесь страшно, говорил вздраги Байарайский. Но верочка обегала все углы и уже возвращалась сверху из внутренних комнат, которые в противоположность большим нижним залам и гостинам, походили на кельи, отличались с жатостью, уютностью и смотрели окнами на все стороны. В комнате суммрачно, мёртво всё, подобие смерти, а взглянешь в окно и отдохнешь. Там кайма синего неба, зелень мелькает, люди шевелятся. Верочка, походила на молодую птичку среди этой ветоши и не смущалась ни при следующими взглядами портретов, ни сыростью, ни пылью, всем этим печальным запустением. Здесь хорошо, место много, сказала она, оглядываясь. Как там хорошо вверху? Какие большие картины, книги, картины, книги, где? Как это я не вспомнил о них, ай да верочка, он поймал и поцеловал её, она отёрла губы и побежала показывать книги. Райский нашёл тысячи две томов и улыбился в чтение за главой. Тут были все энциклопедисты Ираасин с Корнелем, Мантескёя, Макиявелли, Вальтер, древние классики во французском переводе и Неистовый Орланд, и Сумороков с Державином, и Вальтер Скотт, и знакомый освобождённый Иерусалим и Илиада по-французски, и Осиан в переводе Карамзена, Мармонтель, и Шатабриан, и бесчисленные мемуары. Многие ещё не разрезаны, как видно, владетели, то есть отец и дед Бориса не успели прочесть их. С тех пор не стало слышно райского в доме, он даже не ходил на волгу, пожирая жадно в волюмы за волюмами. Он читал, рисовал, играл на фортепиано и бабушка заслушивалась, верочка не сморгнув, глядела на него во все глаза, положив подбородок на фортепиано. То писал он стихи и читал громко, упиваясь музыкой их, то рисовал опять берег и плавал в трепете в неге, чего-то ждал впереди, не знал чего, но вздрагивал страстно, как будто предчувствуя какие-то исполинские роскошные наслаждения, видя тот мир, где всё слышатся звуки, где всё носятся картины, где плещи ты грают, бьётся другая, заманчивая жизнь, как в тех книгах, а не та, которая окружает его. «Послушай, что я хотела тебя спросить», — сказал однажды бабушка, «зачем ты опять в школу поступил?» — в университет бабушка, а не в школу. «Всё равно, ведь ты учишься там, чему? Опекуна учился, в гимназе учился, рисуешь, играешь на клавикордах, что ещё, а студенты выучат тебя только трубку курить, да пожалуй, может, храни вино пить, ты бы в военную службу поступил, в гвардию». Дядя говорит, что средств нет, «как нет, а это что?», она указала напалять деревушку. «Да что ж это, чем тут, как чем?» и начала высчитывать сотни и тысячи. Она не жевала в столице, никогда не служила в военной службы и потому не знала, чего и сколько нужно для этого. — средств нет, да я тебе одной провизией на весь полк пришлю, что ты, средств нет, а дядяшка куда доход одевает? — я бабушка хочу быть артистом, — как артистом? — художником, после университета в академию пойду. — что ты, Борюшка, перекрестись, — сказала бабушка, едва поняв, что он хочет сказать. — это ты хочешь учителем быть? — нет, бабушка, не все артисты учители. Есть знаменитые таланты, они в большой славе и деньги большие получают за картины или за музыку. — так ты за свои картины будешь деньги получать? Или играть по вечерам за деньги? — какой срам? — нет, бабушка, артист, нет, Борюшка, ты не огорчай бабушку. Дай дожить ей до такой радости, чтобы увидеть тебя в гвардейском мундире, младцом приезжай сюда. — а дядюшка говорит, что б я шел встатскую? — в приказные. Писать, согнувшись, купаться в чернила, бегать в палату. — кто потом за тебя пойдет? — нет, нет, приезжай офицером, даже не с набогатой. Хотя Райский не разделял мнения ни дяди, ни бабушки, но в перспективе у него мелькала собственная его фигура, то в Гусарском, то в камер юнкерском мундире. Он смотрел, хорошо ли он сидит на лошади, ловко ли танцует. В тот день он нарисовал себя небрежно, опершивося на седло с буркой на плечах. Конец 10 главы Иван Гончаров, обрыв, часть первая, глава 11. Это запись «Либревок» является общественным достоянием. Однажды бабушка велела заложить свою старую высокую карету, надела чепчик, серебристая платья, турецкую шаль, лакею велела надеть ливрею и поехала в город с визитами показывать внучка и в лавке делать закупни. Их везла пара сытых лошадей, ехавших медленной рысью, в груди у них что-то отдавалось точно и кота. Кучер держал кнут в кулаке, возле лежали у него на коленях и он изредка подергивал ими с ленивым лювопытством и зевотой, поглядывая на знакомые предметы по сторонам. Это было более торжественное шествие бабушки по городу, не было человека, который бы не поклонился ей, сыными она останавливалась поговорить, она называла внуку всякого встречного, объясняла проезжая мимо домов, кто живет и как, все это бегло на ходу. Доехали они до деревянных рядов, купец встретил ее с поклонами и с улыбкой, держа шляпу на отлете и голову наклонив немного в сторону. «Татьяне Марховне», говорил он с улыбкой, показывая ряд блестящих белых зубов, «Здравствуйте, вот вам внука привезла настоящего хозяйное имение, его капитал мотаю я у вас в лавке, как рисует, играет на фортепиано?» Райский дернул бабушку за рукав, Кузьма Федоточ отвесил и райскому такой же поклон. «Хорошо ли торгуете?» спросила бабушка, грех пожаловать с усуярня, «Только вы редко стали жаловать?» отвечал он, смахивая пыль с кресла и, почти тем подвигая ей, а райскому поставил стул. В лавке были сукна и материи, в другой комнате сыр и леденцы и пряности и даже бронза. Бабушка пересмотрела все материи, приценилась их сыру и к карандашам, поговорила оценена хлеб и перешла в другую, потом в третью лавку, наконец проехала через базар и купила только веревку, чтобы не вешали бабы, белье на дерево и отдала прохору. Он долго ее рассматривал, все потягивая в руках каждый вершок, потом осмотрела бы конца и спрятал в шапку. «Ну, теперь пора с визитами», сказала она, «Поедем к Ниландреевичу». «Кто это Ниландреевич?» спросил Борис. «Разве я тебе не говорила? Это председатель палаты, важный человек, солидный, умный, молчит все, а если скажет, даром слов не тратит. Его все боятся в городе, что он сказал той свято. Ты преласкайся к нему, он любит пожурить. Что ж, бабушка, толку, что журит. Я не хочу. Молод, молод ты, после сам спасибо скажешь. Слава Богу, что не вывелись такие люди, что уму разуму учат. Зато как лесно, когда кого похвалит. Набожный такой, одного франта так отдел, узнав, что он в троицу не был в церкви, что тот и язык прикусил. «Я, говорит, донесу на вас, это вольнодумство. И ведь донесет с ним шутить нельзя. Двух помещиков под отпеку подвел. Его боятся как огня. А так он добрый, ребенка встретит, по голове погладит. Букашку на дороге никогда не раздавит и отодвинет тростью в сторону. Когда не можешь, говорит, дать жизни и не лишай. Из вида важный лоб, как у твоего дедушки, лицо строго, брови срослись. Как хорошо говорить заслушаешься, ты преласкайся к нему. И богат, говорят, что в кармане у себя он тоже казенную палату завел, да будто родную племянницу обобрал и в сумасшедший дом запер. Есть грех, есть грех. Но Нила Андреевича они не застали дома, он был в палате. Проезжая мимо дома губернатора, бабушка горделиво отвернулась. Тут живет губернатор Васильев или Попов какой-то. Бабушка очень хорошо знала, что он Попов, а не Васильев. Он воображает, что я явлюсь к нему первым связитом и не заглянул ко мне. Татьяна Марковна Берешкова поедет к какому-то Попову или Васильеву. Губернатор ничего не воображал, но Берешковой было досадно, что он не оказал ей внимания. Нила Андреевич, поважнее, постарше и посолиднее его. А в Новый год инопасху всегда заедет с визитом и кушать иногда жалует. Заехали потом к старой книге, не жившей в большом темном доме. Там жилым пахло только в одном уголке, где она гнездилась, а другие 20 комнат походили на покое в старом бабушкином доме. Книги не была в астроносе, а худенькая старушка в темном платье, в кружевах, в большом чепце, с сухими костлявыми маленькими руками, приплетенными синими жилами и со множеством старинных перстней на пальцах. «Книги не матушка, Татьяна Марковна», – воскликнули старушки, баллонка яроснолаяла из-под конопе. «Вот внука привезла показать настоящего хозяина, как играет, рисует?» Он должен был поиграть на фортепиано. Потом ему принесли тарелку земляники. Бабушка с книгинией пила кофе, райский смотрел на комнаты, на портреты, на мебель и навесила глядевшую в комнаты из сада зелень. Видел расчищенную дорожку, везде чистоту, чёпорность, порядок, слушал, как во всех комнатах попеременно пробили спалдюжины столовых, стеных, бронзовых и молохитовых часов. Рассматривал портрет Косова князя в красной ленте, самой книгини с белой розой в волосах, с румянцем, живыми глазами и сравнивал с оригиналом. И всё это точно складывал в голову, следил, как там где-то отражался дом, книгиня, баллонка, пожилой слуга с проседью в леврейном фраке, слышал с собой часов. Заехали они ещё к одной молодой бароне, местной львице, по линии Карпывни-Критской, которая смотрела на жизнь как наряд побед, считая потерянным день, когда на неё никто не взглянет нежно и не шепнёт ей хоть намёлка на нежность. Наравственные женщины, строгие судьи и, между прочим, Нила Андреевич, вслух парицалия её. Татьяна Марковна просто не любила, считала пустой вертушкой, но принимала как всех, дурных и хороших. Зато молодёжь гонялась за Критской. У Полина Карповны-Критской бабушка пробыла всего минут десять, но хозяйка успела надеть блузы с кружевами, плохо сходившуюся спереди. Она обливала взглядами райского, нужды ей нет, что он был ранний юноша, успел ему сказать, что у него глаза и рот оборожительны и что он много побед сделает, начиная с неё. «Что вы ему говорите, он ещё дитя!» Полугневно заметила бабушка и стала прощаться. Полина Карповна, извиняясь, что муж в палате, обещала приехать сама, а в заключение взяла руками райского за обе щёки и поцеловала в лоб. «Бесстыдница, беспутная, и ребёнка не пропустила», ворочала бабушка дорогой. А райский был смущён. Молодая женщина, белая шея, свободу в речах и обдавание с мелыми взглядами вскипятили воображение мальчика. Она ему казалась какой-то светлой богиней, королевой. «Армида», вслух забывшись, сказал он, внезапно вспомнив об освобождённом Иерусалиме. «Бесстыжая», ворчала бабушка, подъезжая к крыльцу предводителя. «Узнает, Нил Андреич, что он скажет, будет тебе вертушка! Какой обширный дом, какой вид у предводителя из дома?» Впрочем, в провинции из редкого дома нет прекрасного вида пейзажи, вода и чистый воздух. Там дешёвые и всем дающиеся благо. Обширный двор, обширные сады, господские службы, конюшни. Дум вытянулся в длину, в один этаж с мезонином. Во всём благословенное обилие. Гость приедет, как Одессеев, гости к царю. Многочисленное семейство, то и дело сидит за столом, а в семействе человек 18, то чай кушают, то кофе кушают в беседке, кушают на лужку, кушают на балконе. Экономка весь день гремит ключами, буфет не затворяется. По двору по минутно носят полные блюда из кухни в дом, а обратно человек тихим шагом несёт пустое блюдо пальцем или языком, очищая остатки. То бароней бульон, то тётеньке постная, то борчонку кашки, барину чего-нибудь посолиднее. Гостей вечной рой, слуг человек сорок, из которых иные по обедам прежде господ ленивы отмахивают мух ветвями, а другой задремав покроет ветвью лысую голову барина или величавый чипец барони. За обедом подают по два супа, по два холодных блюда, по четыре соуса и по пяти пирожных. Вина одно кислее другого, всё как следует в открытом доме в провинции. На конюшне двадцать лошадей, одни в карету барони, другие в коляску барину, то для парных дрожжей, то в одиночку, то для большой коляски, детей катать, то воду возить, верховые для старшего сына, клеппер для младших и наконец лошачок для четырёхлетнего. Комнат в доме сколько? Учителей, мамзелей, гувернаток, приживалок, горничных и долгов на доме сколько? Татьяну Марковну и Райского все встретили шумно, громко, человеческими голосами, собачьим лаем, поцелуями, двиганием стульев и сейчас начали кормить завтраком, поить кофе, подчевать ягодами. Побежали в кухню и из кухни лакеи, девки, как бабушка не отбивалась от угощения. Райского окружили сверстники, заставили его играть, рисовали сами, заставили рисовать, рисовали сами, привели французы учителя. «Ву заве дютелон, мусю, vraеме!» — сказал тот, посмотрев его рисунок. Райский был на седьмом небе. Потом повели в конюшню, оседлали лошадей, ездили в манеже и подвору, и Райский ездил. Две дочери, одна черненькая, другая беленькая, еще с красненькими длинными непоростыми кистями рук, как бывает у подрастающих девиц, но уже затянутые в корсет и бойко, говорящие французские фразы, обувражили юношу. С приятным волнением и задумчиво ехал оттуда Райский. Ему бы хотелось домой, но бабушка велела еще повернуть в какой-то переулок. — Куда бабушка, пора домой, — сказал Райский. — Вот еще к старичкам молочковым заедем, да и домой. — Чем же они замечательны? — Да тем, что они старички. — Ну вот, старички, — с ним удовольствием проговорил Райский, под впечатлением от живой картины предводительского дома и поцелуя Полина Карповны. — Почтенные такие, — сказала бабушка, — лет по восьмидесяти мужу и жене, и не слыхать их в городе, тихо у них и мухи не летают, сидят, дошепчутся, да угождают друг другу. — Вот пример всякому, — прожили век, как будто проспали, — ни детей у них ни родных, — дремлют, да живут. — Старички, — с ним удовольствием, — говорил Райский. — Что морщишься, — надо уважать старость. — В самом деле, муж и жена, к которым они приехали, были только старички и больше ничего, но какие бодрые, тихие, задумчивые, хорошенькие старички. Оба такие чистенькие, так свежие одеты, он выбрет, — она в седых буклях, так тихо говорят, так любовно смотрят друг на друга, и так им хорошо в темных прохладных комнатах с опущенными шторами, и в жизни должна быть хорошо. — Бабушка с почтением и с завистью, — Райский с любопытством, — глядел на стариков, слушал, как они припоминали молодость, не верил их словам, что она была первая красавица в губернии, а он молодец и сводил будто женщин с ума. Он поиграл и им, по настоянию бабушки, и унес какое-то тихое воспоминание, дремлюющее картины в голове, об этой давно и медленно ползущей жизни. Но Армида и две дочки предводителя царствовали на перекор всему, он попеременно ставил на пьеде стал то одну, то другую, мысленно становился на колени перед ними, пел, рисовал их или грустно задумывался, или мурашки бегали по нём, и он ходил, подняв голову высоко, пел на весь дом, на весь сад, плавал в безумном восторге, несколько суток он беспокойно спал, метался. Перед ним носится какая-то картина, он стыдливый лукава смеётся, кого-то ловит руками, будто обнимает и хохочет в диком опьянении. Конец 11 главы.