 Иван Гончаров, обрыв, часть вторая, глава третья. Это звукозапись «Либревокс» является общественным достоянием. Райский взял фуражку и собрался идти в сад. Марфенька вызвалась показать ему всё хозяйство, и свой садик, и большой сад, и огород, цветник, беседки. «Только в лес боюсь, я не хожу с обрыва, там страшно, глухо», говорила она. «Верочка приедет, она проводит вас туда». Она надела на голову косынку, взяла зонтик, и летала по грядам и цветам, как сильв, блестя красками здоровья, весёлостью сероголубые глаз, и летним нарядом из прозрачных тканей. Вся она оказалась сама какой-то радугой из этих цветов лучей, тепла и красок весны. Борис видел всё это у себя в уме, и видел себя задумчивого, тяжёлого. Ему казалось, что он портит картину, для которой ему тоже нужно быть молодому, бодрому, живому, с такими же как у ней, налитыми, жизненной влагой глазами, с такой же резвостью движений. Ему хотелось бы рисовать её бескорыстно, как артисту, без себя, вот как бы нарисовал он, например, бабушку, фантазия услужлива рисовала её во всей старческой красоте и выходила живая фигура, которую он наблюдал покойно, объективно. А с Марфенькой это не удавалось, Иса отказалась ему хорош от того, что она тут. Марфенька реяла около него, осматривала клумбы, поднимала головку то у того, то у другого цветка. «Вот этот Розан вчера ещё почкой был, а теперь посмотрите, как распустился», говорила она, с торжеством показывая ему цветок. «Как ты сама», сказал он, «ну уж хороша роза, ты лучше её». «Понюхайте, как она пахнет», он нюхал цветок и шёл за ней. «А вот эти маргаритки надо палить, и пионы тоже», говорила она опять, и уже была в другом углу сада черпала воду из бочки, и с грыцозным усилием несла лейку, поливала кусты, и зорка осматривала, не надо ли палить другие. «А в Петербурге ещё и сирени не зацвели», сказал он. «Ужели, а у нас уж отцвели, теперь окации начинают свести. Для меня праздник, когда липы зацветут, какой пах». «Сколько здесь птиц?», сказал он, вслушиваясь в весёлую щебетание на деревьях. «У нас и соловье есть, вон там вроще, и мои птички все здесь пойманы», говорила она. «А вот тут во городе мои грядки я сама работаю, подальше там арбузы, дыни, вот тут цветная капуста, артишоки. Пойдём, Марфенька, к обрыву на волгу смотреть. Пойдёмте, только я близко не пойду, боюсь, у меня голова кружится, и не охотница, я до этого места. Я недолго с вами пробуду, бабушка велела, об обеде позаботится, ведь я хозяйка здесь, у меня ключи от серебра, от кладовой. Я вам велю достать вишнёвого варенья, это ваша любимая, Василиса сказала». Он улыбкой поблагодарил её. «А что к обеду?» спросила она, «бабушка намерена угостить вас на славу. Ведь я обедал, разве к ужину? До ужина ещё полдник будет, зачем просто к вашу подают, что лучше вы любите, творог со сливками, или «Да, я люблю творог», растеянно отвечал райский, или просто квашу. «Да, хорошо просто квашу, что же лучше?» спросила она, и не слыша ответа, обернулась посмотреть, что его занимает, а он пристально следил, как она, переступая через канавку, приподняла край платья и вышитые юбки, и как из-под платья вытягивалась кругленькая, точно выточенная и крепкая небольшая нога, в белом чулке, с коротеньким, будто обрубленным носком, а будто в локированный башмак, с красной сафьяной отделкой и спряшкой. «Ты любишь щегалять, Марфенька? Локированный башмак», сказал он. Он думал, что она смутится, пойманная врасплох, приготовилась и наслаждаться её смущением, смотреть, как она быстро из льди выбросит из рук платья и юбку. «Это мы с бабушкой на ярмарке купили», – сказала она, приподняв ещё немного юбку, чтобы он лучше мог разглядеть башмак. «А у фирочки ли ловы», – прибавила она. «Она любит этот цвет. Что же вам к обеду, вы ещё не сказали?» Но он не слушал её. «Милая дитя», – думал он, «Тебе не надо притворяться стыдливой. Я не хочу есть, Марфенька. Дай руку, пойдём к Волге. Он прижал её руку к груди и чувствовал, как у него бьётся сердце, чуя близость. Чего, наивного милого ребёнка, добрая сестры или молодой расцветшей красоты? Он боялся, станет ли его на то, чтобы наблюдать её как артисту, а не отдаться по обыкновению лёгкому впечатлению? У него перед глазами был идеал простой чистой натуры, и в душе созидался образ какого-то тихого семейного романа, и в то же время он чувствовал, что роман понемногу захватывал и его самого, что ему хорошо, тепло, что окружающая жизнь как будто втягивает его. «Ты поёшь, Марфенька», спросил он. «Да, немножко», застенчиво отвечала она. «Что же, русские романцы, начала итальянскую музыку до учителю уехал. Я пою у наводчи по кофа, только трудно очень для меня. А вы поёте?» «Диким голосом, но зато беспрестанно». «Что же?» «Всё». И он запел из ломбардов, потом марш из семерамиды, и вдруг замолк. Он взглядывал близко ей в глаза, жал руку, и сразмерял свой шаг с её шагом. «Ничего больше не надо для счастья», думал он. «Умей только остановиться вовремя, не заглядывать вдаль. Так бы сделал другой на моём месте. Здесь всё есть до тихого счастья, но это не моё счастье». Он вздохнул. Глаза привыкнут, воображение устанет, и впечатление износится. Иллюзия лопнет как мыльный пузырь, едва разбудив нервы. Он выпустил её руку и задумался. «Что же вы молчите?» спросила она. «Ничего не говорит», про себя прибавила потом. «Ты любишь читать? Читаешь?» Марфенька, спросила он, очнувшись. «Да, когда соскучусь, читаю. Что же? Что попадётся? Тит Никоныч журналы носит, повести читаю. Иногда у верочки возьму французскую книгу какую-нибудь. Елену Динавда читала, мисс Эджи Ворд, ещё Джен Эйр. Это очень хорошо. Я две ночи не спала, всё читала, не могла оторваться. Что тебе больше нравится, какой рот чтения? Она подумала немного, очевидно затрудняясь определить рот. «Да вы смеяться будете, как тавича над гусёнком?» сказала она, не решаясь говорить. «Нет, нет, Марфенька, смеяться над такой милой хорошенькой сестрой. Ведь ты хорошенькая? Ну, что за хорошенькая?» небрежно сказала она. «Толстая, белая, вот верочка, так хорошенькая, прелесть. Что же ты любишь читать? Поезию читаешь? Стиги? Да. Жуковского. Пушкина недавно мазепу прочла. Что же нравится? Она отрицательно покачала головой. Отчего? Жалко, Марию. Вот Гулливерова путешествие нашла у вас в библиотеке и оставила у себя. Я их раз семь прочла, забуду немного и опять прочиту. Ещё Катамура, братья сиропионы, песочный человек. Это больше всего люблю. Какие же тебе книжки ещё нравятся? Считала ли ты серьёзная что-нибудь? Серьёзная? Повторила она и лицо у ней вдруг серьёзно сморщилось немного. Да, вон у меня из ваших книг остались некоторые. Да я их не могу одолеть. Какие же? Шатабриана Ле Мертир. Это уж очень высоко для меня. Ну, а историю? Леонть Иванович давал. Мишле. Пресидие листва Модерн. Потом римскую историю кажется же Бона. То есть Гибона. Что же? Я не дочитала, слишком величественно. Это надо только учителям читать, чтобы учить. Ну Романа читаешь? Да, только такие где кончается свадьбой. Он засмеялся и она за ним. Это глупо, да? Спросила она. Нет, мило. В тебя глупого не может быть. Я всегда прежде посмотрю, продолжала она смелее. И если печальный конец книги, я не стану читать. Вон, басурма она начала, дверочке сказала, что жениха казнили ее и бросила. Стало быть ты и горе от ума не любишь. Там не свадьба кончается. Она потрясла головой. Софья Павловна гадкая, заметила она, отчатского жаль, пострадал за то, что умнее всех. Он с улыбкой вслушивался в ее литературный лепет и с возрастающим наслаждением вглядывался ей в глаза в беленькие тесные зубы, когда она смеялась. Мы будем вместе читать. Сказал он, у тебя сбивчивые понятия, вкус не развит. Хочешь учиться? Будешь понимать, делать верно критическую оценку? Да, только выбирайте книжки, где веселый конец, свадьба и детки, чтоб были. Лука воспросил он, чтобы одного кашкой кормили, другому оспочку перевывали, да? Злой, злой, ничего не стану говорить вам. Вы все замечаете, ничего не пропустите. Так ты не выйдешь ни за кого без бабушкина спроса? Не выйду. Сказала она с твердостью, даже немного хвостливо, что она не в состоянии сделать такого дурного поступка. Почему же так? А если он картежник или пьяница, или дома никогда не сидит, или безбожник какой-нибудь, он как Марк Иванович? Почем я знаю? А бабушка все узнает. А Марк Иванович безбожник? Никогда в церковь не ходит. Ну а если этот безбожник или картежник понравится тебе? Все равно я не выйду за него. А если полюбишь ты, картежника или такого, который смеется над религией, он как Марк Иванович. Будто это можно? Я с ним не заговорю никогда. Как же плюблю? Так что бабушка скажет, так тому и быть. Да, она лучше меня знает. А когда же ты сама будешь знать и жить? Когда буду в зрелых летах, буду своим домом жить, когда у меня будут свои дети, подсказала Райский. Свои коровы, лошади, куры, много людей в доме. Да и дети, краснее добавила она, а до тех пор все бабушка. Да, она умная, добрая, она все знает, она лучше всех здесь и в целом свете, с удушевлением сказала она. Он замолчал, припоминал Беловодову разговор с ней, сходство между той и другой, и разные причины этого сходства и причины не сходства. У него рисовались оба образа и просились во что-то. Обе готовые, обе прекрасные, каждая своей красотой, обе разливали яркий свет на какую-то картину. Что из этого будет он не знал и пока решил написать Марфенкин-портрет масляными красками. Они подошли к обрыву, Марфенка боязливо заглянула вниз и вздрогнув попятилась назад. Райский бросил взгляд на волгу, забыл все и замер неподвижно, воззрясь в ее задумчивое течение, глядя как она раскидывается полугам широкими разливами. Полноводие еще не сбыло, и река завладела плоским побережьем, а у крутых берегов шумливо и кругами омывала подножия гор. В разных местах незаметно, будто не двигаясь, плыли суда. Высоко в небе, рядами висели облака. Марфенка бы дошла к райскому и смотрела равнодушно на всю картину, к которой привыкла давно. «Вот эти суда по суду везут», говорила она, «а это расшивы из астрах они плывут, а вот видите как эти домики окружила водой, там бурлаки живут, а вон за этими двумя горками дорога идет к Попадье, там теперь верочка, как там хорошо на берегу, в июле мы будем ездить на остров Чайпить, там без нацветов», райский молчал. «Там зайцы водятся, только теперь их затопило, бедных, у меня кролики есть, я вам покажу». Он продолжал молчать. «В конце лета суда с арбузами придут», продолжала она, «сколько их тут столпится, мы покупаем только мочить, а к десерту свои есть крупные, иногда в пуд весом бывают, прошлый год больше пуда один был, бабушка архиерею отослала». Райский все смотрел, «все молчит», шепнула Марфенька про себя. «Пойдем туда», вдруг сказал он, показывая на обрыв и взял ее за руку. «Ах нет, нет, боюсь», говорила она, дрожжа и пятясь, «со мной боишься?» «Боюсь». «Я тебе не дам упасть, разве ты не веришь, что я сберегу тебя? «Верю, да боюсь, вон верочка не боится, одна туда ходит даже в сумерки, там убийца похоронен, а ей ничего». «Ну если б я сказал тебе, закрой глаза, дай руку и иди, куда я поведу тебя, ты бы дала руку, закрыла бы глаза». «Да, дала бы и глаза бы закрыла, только одним глазом тихонько бы посмотрела». «Ну вот теперь попробуй, закрой глаза, дай руку, ты увидишь, как я тебя сведу осторожно, ты не почувствуешь страха». «Давай же, верься мне, закрой глаза, она закрыла глаза, но так, чтобы можно было видеть, и только он взял ее за руку и провел шаг, она вдруг увидела, что он сделал шаг вниз, а она стоит на краю обрыва, вздрогнула и вырвала у него руку. «Ни за что не пойду, ни за что», с хохотом и визгом говорила она, вырываясь от него. «Пойдемте, пора домой, бабушка ждет, а что же к обеду?» спрашивала она. «Любители, вы макароны, свежие грибы?» он ничего не отвечал и любовался ею. «Какая ты прелесть, ты цельная, чистая натура, и как ты верна ей?», сказал он, «ты находка для художника, сама естественность, он поцеловал у нее руку. Чего-чего не наговорили обо мне? Да куда же вы?», ответа не было. Она подошла к обрыву шага надвое, робка заглянула туда и видела, как с шумом раздавались кусты в рось и как райский, точно по крупным уступам лестницы, прыгал по горбам и впаденам о врага. «Страсть какая!», с дрожжью сказала она, и пошла домой. Конец третий главы второй части. Иван Гончаров обрыв, часть вторая, глава четвертая. Это звукозапись «Либревокс» является общественным достоянием. Райский обогнул весь город и из глубины о врага поднялся опять на гору в противоположном конце от своей усадьбы. С вершины холма он стал спускаться в предместе, весь город лежал перед ним как на ладони. Он с пристрастным чувством, пробужденным старыми почти детскими воспоминаниями смотрел на эту кучу разнохарактерных домов, домиков, лачужек, сбившихся в кучу или разбросанных по высотам и по ямам, ползущих по окраинам о врага, спустившихся на дно его, домиков с балконами, с маркизами, с бельведерами, с пристройками, надстройками, с венецианскими окошками или едва заметными щелями вместо окон. С голубятними, скворешниками, с пустыми, заросшими травой дворами. Смотрел на искривленные бесконечные идущие между плетнями переулки, на пустые бездомов улицы с громкими надписями Московская улица, Астраханская улица, Саратовская улица, с базарами, где навалены груды, лык, соленые и сушеные рыбы, катки дехтью и колочи, назияющие ворота постоялых дворов, с далеко разносящимся запахом навоза и набринчащие по улице дрожки. Было заполдень давно. Над городом лежало оцепенение покоя, штиль на суше, какой бывает на море, штиль широкой, степной, сельской и городской русской жизни. Это не город, а кладбище, как все эти города. Он не то умер, не то уснул или задумался. Растворенные окна зияли как разверстые, но не говорящие уста. Нет дыхания, не бьется пульс. Куда же убежала жизнь? Где глаза и язык у этого лежащего тела? Все пестро, зелено и все молчит. Райский вошел в переулки и улицы, даже ветер не ходит. Пыль, уже третий день не тронутая, одним узором от проехавших колес лежит по улицам. В тени забора отдыхает козел, до куры, вырав ямки уселись в них, а неутомимый петух ищет поживы, проворно раскапывая то одной, то другой ногой кучу пыли. Собаки, свернувшись по три по четыре, лежат разношерстной кучей на любом дворе, бросаясь по временам от праздности с лаем на редкого прохожего, до которого им никакого дела нет. Простор и пустота, как в пустыне, кое-где высунется из окна голова с седой бородой, в красной рубашке поглядит, зевая на обе стороны, плюнет и спрячется. В другой окно, с улицы, увидишь храпящего на кожаном диване человека, в халате, под лениво на столике лежат ведомости, очки и стоит графин квасу. Другой сидит по целым часам уворот в картузе и в мирном бездействии смотрит на канаву с крапивой и на забор на противоположной стороне, давно уж мнёт носовой платок в руках и всё не решается высморкаться, лени. Там кто-то бездействует у окна с пинковой трубкой и когда бы кто ни прошёл, всегда сидит он с довольным, ничего нежелающим и не скучающим взглядом. В другом месте видел райский такую же сидящую у окна пожилую женщину, весь век, проведшую в своём пиуке без суматохи, без страстей и волнений, без ежедневных встреч с бесконечно разнообразной породой подобных себе и неведующую скуки, которую так глубоко и тяжко ведают в больших городах, в центре дел и развлечений. Райский, идучи из переулка в переулок, видел кое-где семью за трапезой, а там в Мещанском доме уж подавали самовар. В безлюдные улицы за версту слышно, как разговаривают двое трое между собой, звонка раздаются голоса в пустоте и шаги по деревянной мостовой. Где-то в сарае кучер рубит дрова, тут же поросёнок хрюкает в навозе, в низеньком окне, в уровень землёю отдувается коленкоровая зановеска с бахромой, путаясь в резиде, бархатцах и бальзаминах. Там сидит наклонённая над шитём бодрая хорошенькая головка и шьёт прилежно, несмотря на жар и всех одолевающую дремоту. Она одна ободростует в доме и может быть сторожит знакомые шаги. Из отворенных окон одного дома обдало его сотни звонких голосов, которые повторяли азы и делали совершенно лишнюю надпись на дверях школа. Дальше набрёл он на постройку дома, на кучу щепок, стружек, брёвен и на кружок расположившихся около огромной деревянной чашки плотников. Большой коровая хлеба, накрошенный в квас лук до кусок красноватой солёной рыбы, был весь обед. Мужики сидели смирно и молча, по очереди опускали ложки в чашку и опять клали их, жевали, не торопясь, не смеялись и не болтали за обедом, а прилежно и будто набожно исполняли трудную работу. Райскому хотелось нарисовать эту группу усталых серьёзных бурожёлтых, как у Атаитян лиц, эти чёрствые загорелые руки, снегнущие меси пальцами, крепко врошими будто железными ногтями, эти широко и мерно растворяющие серты и медленно жующие уста, и этот поглощающий хлеб и кашу голод. Да, голод, а не аппетит. У мужиков не бывает аппетита, аппетит вырабатывается праздностью, мационом и негой, голод, временем и тяжкой работой. Однако какая широкая картина тишины и сна, думал он, оглядываясь вокруг, как могила, широкая рама для романа. Только что я вставлю в эту раму, он мысленно снимал рисунок с домов, замечал выглядывавшие физиономии встречных, группировал лица бабушки, дворни. Все это пока толпилось около Марфинки. Она была центром картины. Фигура Беловодовой отступила на второй план и стояла одиноко. Он медленно, машинально, шел по улицам, мысленно разрабатывая свой новый материал. Все фигуры становились отчетливо у него в голове, всех он видел их там, как живыми. Что, если б на этом сонном, неподвижном фоне, долегла бы картина страсти, мечтал он, какая жизнь вдруг хлынула бы в эту раму, какие краски, да где взять красок и страсти тоже. Страсть, повторил он очень страстно, ах, если б на меня излился ее жгучей зной, сжог бы, пожрал бы артиста, чтоб я слепал тону в ней и утопил эти свои параллельные взгляды, это пытливое двойное зрение. Надо, чтоб я не глазами на чужой коже, а чтоб собственными нервами, костями и мозгом костей вытерпел огонь страсти и после желчью, кровью и потом написал картину ее эту геенну людской жизни. Страсть Софьи нет, нет, холодно думал он, она выше мира и страстей. Страсть Марфенький, он засмеялся. Оба образа побледнели и он печально опустил голову и равнодушно глядел по сторонам. Да, из них выйдет Роман, думал он, Роман пожалуй верный, но вялый, мелкий, у одной с аристократическими у другой с мещанскими подробностями. Там широкая картина холодной дремоты, в мраморных саркофагах, с золотыми, шитыми на бархате, гербами на гробах. Здесь картина теплого летнего сна, на зелени, среди цветов под чистым небом, но все сна, непробудного сна. Он пошел поскорее, вспомнив, что у него была цель прогулки и поглядел вокруг, кого бы спросить, где живет учитель Леонтий Козлов и никого на улице, не признака жизни. В конец он решился войти в один из деревянных домиков. На крыльце его обдал такой крепкий запах, что он засовался в затруднении, которую из трех бывших там дверей отворить поскорее. Заодно и послышалось движение, и он вошел в небольшую переднюю. «Кто там?», с изумлением спросила пожилая женщина, которая держала в объятиях самовар и готовилась нести его по-видимому ставить. «Не можете ли вы мне сказать, где здесь живет учитель Леонтий Козлов?» — спросил райский. Она с испугом продолжала глядеть на него во все глаза. «Кто там?», послышался голос из другой комнаты, их тоже время зашхаркали туфли и показался человек лет 50 в пестром халате с синим платком в руках. «Вот учителя какого-то спрашивает», — сказала дурелая баба. «Господин в халате тоже воззарился с удивлением на райского. «Какого учителя здесь не живет учитель?», — говорил он, продолжая с изумлением глядеть на посетителя. «Извините, я приезжий, только сегодня утром приехал и не знаю никого. Я случайно зашел в эту улицу и хотел спросить, а не угодно ли пожаловать в комнату?», — ласково пригласил хозяин войти. Райский последовал за ним в маленькую залу, где стояли простые обитые кожи из стулья, такое же конопе и ломберный столик под зеркалом. «Прошу садиться», — просил он. «Вы какого учителя изволите спрашивать?», — продолжал он, когда они сели. «Леонтия Козлова». «Есть купец, Козлов, торгует в рядах», — задумчиво говорил хозяин. «Нет, Козлов, учитель древней славесности,» — повторил Райский. «Славесности? Нет, не знаю, вам бы в гимназии спросить, она там на горе». «Это я и сам знаю», — подумал Райский. «Извините», — сказал он, «я думал, что всякий его знает, так как он давно в городе». «Возвольте, не он ли у председателя учит детей, так он там и живет, бравый такой из себя?» «Нет, нет, это не бравый», — с усмешкой заметил Райский, уходя. Вышедший на улицу, он наткнулся на какого-то прохожего и спросил, не знает ли он, где живет учитель Леонтий Козлов. «Тот подумал немного, оглядел с ног до головы Райского, потом отвернулся в сторону, высморкался в пальцы и сказал, указывая в другую сторону, «эра должно быть там, на выезде, за мостом, там какой-то учитель живет». К счастью Райского, прохожий «контонист» вслушался в разговору. «Эх ты, это садовник», — сказал он. «Знаю, что садовник, да он учитель», — возразил первый. «К нему господа на выучку ребят присылают, и мне его надо», — возразил писарь, глядя на Райского. «Пожалуй, идите за мной», — прибавил он и проворно пошел вперед. Райский следовал за ним из улицы в улицу, и наконец, вожатый привел его к тому дому, откуда звонка и дружно раздавались азы. «Вот школа, вон и учитель сам сидит», — прибавил он, указывая в окно на учителя. «Да это совсем не то», — с неудовольствием отозвался Райский, бесясь на себя, что забыл дома спросить адрес Козлова. «А то еще на горе есть гимназия», — сказал «контонист». «Ну хорошо, спасибо, я найду сам», — поблагодаря Райский, и вошел в школу, полагая, что учитель верно знает, где живет Леонтий. Он не ошибся. Учитель, загнув в книгу палец, вышел с Райским на улицу и указал, как пройти одну улицу, потом завернуть направо, потом налево. «Там упрётесь в садик», — прибавил он, «тут Козлов и живёт». «Да, долго ещё до прогресса», — думал Райский, слушая раздававшееся ему вслед детские голоса, и проходя в пятый раз по одним и тем же улицам, и опять не встречая живой души. Что за фигуры, что за нравы, какие явления? Все, все гадятся в роман, все эти штрихи, оттенки, обстановка, перлы для кисти. Каков-то Леонтий изменился или всё тот же учёный, но недогадливый младенец. Он тоже находка для художника, и вошёл в дом. Конец четвёртой главы второй части. Иван Гончаров обрыв, часть вторая, глава пятая. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. Леонтий принадлежал к поруде тех, погружённых в книги и ничего, кроме их неведающих учёных, живущих прошлую или идеальную жизнью, жизнью цифр, гипотез, теории и систем, и незамечающих настоящей кругом текущей жизни. Выводится и, кажется, вывелась теперь эта любопытная порода людей на белом свете. Изида сняла вуаль с лица, и жрецы её, стыдясь, сбросили по реки, мантии, длиннополые сюртуки надели фраки, пальто и вмешались в толпу. Редко, где встретишь теперь не бритых, не чёсаных учёных с неподвижным и вечно задумчивым взглядом с одной, вертящейся, около науки речью с односторонним ушедшим в науку умом, иногда и здравым смыслом, неловких, стыдливых, убегающих женщин, глубокомысленных с забавной рассейностью и с умилительной бладенческой простотой этих мучеников, рыцарей и жертв науки. И педант науки теперь стал анохронизмом, потому что ею не удивишь никого. Леонти принадлежал ещё к этой породе с немногими смягчениями, какие сделало время. Он родился в одном городе с райским, воспитывался в одном университете. Глядя на него ещё на ребёнка, непременно скажешь, что и учёные, по крайней мере такие, как эта порода, подобно поэтам, тоже наскунтур. Всегда бывало он с растрёпанными волосами, сблуждающими где-то глазами, вечно копающейся в книгах или в тетрадях, как будто у него не было детства, не было нерва. Шалить, резвиться. Потешалась же над ним и молодость. Том мазнёт его сажей по лицу какой-нибудь шалун, Леонти не догадается и ходит спятном целый день к потехе публики, да ещё ему же достанется от надзирателя, зачем выпочкался. Даст ли ему кто щелчка или дёрнет за волосы ущипнёт, он сморщится и вместо того, чтобы вскочить, бросится и догнать шалуна, он когда-то соберётся, обернуться и посмотрит рассейно во все стороны, а тот уж за версту убежал, а он почёсывает больное место, опять задумывается пока новый щелчок или звонок к обеду не выведут его из созерцания. Съедят ли у него из-под рук завтрак или обед, он не станет производить следствие, а возьмёт книгу посерьезнее, чтобы заморить аппетит или уснёт утомлённый годом. Промыслить обед, стащить или просто попросить, он был ещё менее способен, нежели преследовать похитителей, зато если ошибкой не взначай сам набридёт насъясное, чужой или своё ли, то непременно бывало съезд. Как однако, не потешались товарищи над его задумчивостью и рассеянностью, но его тёплое сердце, кротость, добродушие и поражавшее даже их мальчишек в школе, простота, цельность характера, чистого и высокого, всё это преберло ему ничем ненарушимую симпатию молодой толпы, он имел причины быть многими недоволен, им никто и никогда. Выросшие из периода шалости, товарищи поняли его и окружили уважением и участием, потому что кроме характера, он был авторитетом и познанием, он походил на немецкого геллертера, знал древние и новые языки, хотя ни на одном не говорил, знал все литературы, был страстный библиофил. Фактически знания его были обширны и не были стоячим болотом, не строились как у некоторых из усидчивых семенаристов в уме строится кладбище, где прибавляется знания за знанием, как строится памятник за памятником и все они порастают травой и безмолствуют. У Леонтия напротив, билась в знаниях своя жизнь, хотя прошлое, но живая, он открытыми глазами смотрел в минувшее, за строкой он видел другую строку, к древнему кубку приделывал и пир, на котором из него пили, к монете карман, в котором она лежала, часто с райским уходили они в эту жизнь, райский как дилетант, для удовлетворения мгновенной вспышки воображения козлов всем существом своим, и райский видел в нем в эти минуты то же лицо, как у Васюкова за скрипкой, и слышал живой вдохновенный рассказ о древнем быте или напротив сам увлекал его своей фантазией, и они полюбили друг в друге этот живой нерв, которым каждый был по-своему связан с знанием. Леонтий впадал в пристрастие к греческой и латинской грамоте и бывал иногда сух, казался педантичен, и это не из хвостовства, а потому что она была ему мила, она была одеждой, сосудом, облекавшим милую, дорогую, изученную им и приветливо открывавшуюся ему старую жизнь, давшую начало настоящей и грядущей жизни. Он любил ее, это родоначальницу наших знаний, нашего развития, но любил слишком горячо, весь отдался ей и от него ушла и спряталась современная жизнь. Он был в ней как будто чужой, несвой, смешной, неловкий. Леонтий был классик и безусловно чтил все, что истекало из классических образцов или что подходило под них. Уважал Корнеля, даже чувствовал слабость Красину, хотя и говорил с усмешкой, что они заняли только тоги и тунники, как в маскараде, для своих маркизов, но все же в них звучали древние имена дорогих ему героев и мест. В новых литературах, там где не было древних форм, признавал только одну высокую поэзию, а три веального вседневного не любил, любил Данте, Мильтона, усиливался прочесть клопштока и не мог. Шекспиру удивлялся, но не любил его. Любил Геоте, но не романтика Геоте, а классика. Наслаждался римскими элегиями и путешествиями по Италии больше, нежели Фаустом. Вельгима мейстера не признавал, но знал почти наизусть Прометея и Тасса. Он шел смотреть Рафаэля, но авторитет Фламандской школы не уважал, хотя невольно улыбался, глядя на Тенера. Он был так беден, как нельзя уже быть беднее. Жил в каком-то чуланчике между печкой и дровами, работал при свете плошки, и если бы не симпатия товарищей, он не знал бы где взять книг, а иногда белья и платья. Подарков он не принимал, потому что нечем было отдарить. Ему находили уроки, заказывали десертации и дарили за это белье, платье, редко деньги, а чаще всего книги, которых от этого у него накопилось больше, нежели дров. Все юношество кипело около него с жизнью, строя великолепные планы будущего. Один он не мечтал, не играл ни в полководцы, ни в сочинители, а говорил одно, «Буду учителем в провинции», считая это скромное назначение своим призванием. Товарищи, и между прочим, райские, старались расшевелить его самолюбие, говорили о творческой производительной деятельности и о профессорской кафедре. Это, конечно, был маршульский жезел, венец его желаний, но он глубоко вздыхал в ответ на эти мечты. «Да, прекрасно!», говорил он, вдумываясь на значение профессора, «действовать на ряды поколений живым словом, передавать все, что сам знаешь и любишь, сколько и самому для себя занятий, сколько средств, библиотека, живые толки с собратами, можно потом за границу в Германию, в Кембридж, в Эдденбург», одушевляясь прибавлял он, «познакомиться, потом переписываться». «Да нет, куда мне», прибавлял он, отрезвляясь, «профессор обязан другими должностями, он в советах, его зовут на экзамены, речь на акте надо читать, я потеряюсь, не, нет, буду учителем в провинции», заключал он решительно и утыкал нос в книгу или тетради. Все более или менее обманулись в мечтах. Кто хотел воевать, истреблять, род людской, не успел вернуться в деревню, как развел кучу подобных себе, и осовел на месте, погрузясь в толки о долгах в опекунский совет, в карты, в обеды. Другой мечтал добиться высокого поста в службе, которым можно свободно действовать на широкой арене, и добился место члена в клубе, которым и посвятил свои досуги. Вот и райский мечтал быть артистом, и все носит еще огонь в груди, все производит начатки, отрывки, мотивы, эскизы и широкие замыслы, а имя его еще не громко, произведения не радуют света. Один Леонтий достиг заданной себе цели и уехал учителем в провинцию. Пришло время расставаться, товарищи постепенно уезжали один за другим, Леонтий оглядывался с беспокойством, замечал пустоту и тасковал, не зная по непрактичности своей, что с собой делать, куда деваться. «И ты,» унылоговорил он, когда кто-нибудь приходил прощаться. Редкий мог не заплакать, расставаясь с ним, и сам он задыхался от слез, не помня ни щипков, ни пинков, ни проглоченных насмешек и непроглоченных, по их милости обедов и завтраков. Наконец, надо было и ему хлопотать о себе, но где ему? Райский поднял на ноги все, профессора приняли участие, писали в Петербург и выхлопотали ему желанное место в желанном городе. Там, на родине, Райский с помощью бабушки и нескольких знакомых устроили его на квартире и только уладились все эти внешние обстоятельства, Леонти принялся за свое дело с усердием и терпением вала и осла вместе и ушел опять в свою, или лучше сказать, чужую минувшую жизнь. Татьяна Марковна не совсем была внимательна к богатой библиотеке, доставшейся райскому, книги продолжали изводиться в пыли и в прах старого дома. Из них Марфенька брала изред какой-какие книги без всякого выбора, как например Свифта, Павла и Вергинию, или возьмет Шатабриана, потом Расина, потом Роман Мадам Жан Лис и книги Берегла, если не больше, то наравне с своими цветами и птицами. Прочими книгами в старом доме одно время заведывало Вера, то есть брала, что ей нравилось, читала или не читала и ставила опять на свое место. Но все-таки до книг дотрогивалась живая рука, и они кое-как уцелели, хотя некоторые постарее и позамасленнее тронуты были мышами. Вера писала об этом через бабушку Крайскому и он поручил передать книги на попечение Леонтия. Леонтий Обмер, увидят тысячи три Волюмов и старые запыленные заплесневелые книги получили новую жизнь, свет и употребление. Пока, как видно из письма Козлова, какой-то марк чуть было не до кончил дела мышей. Конец пятой главы второй части. Иван Гончаров, обрыв, часть вторая, глава шестая. Эта запись Лебревокс является общественным достаянием. Леонтий был женат. Эконом какого-то казенного заведения в Москве держал между прочим стол для приходящих студентов, давая зарубль с четвертью медью, три и заполтинник четыре блюда. Студенты гурьбой собирались туда. Их привлекали не одни щи, лапшама, короны, блины и тому подобное из казенной капусты, крупы и муки. Не дешевизна стола, а также и дочь Эконома, которая управляла и отцом и студентами. Она была очень молоденькая в ту эпоху, когда учились райские и Козлов, но, несмотря на свои 16 или 17 лет, чрезвычайно бойкая, всегда порхавшая, быстроглазая девушка. У ней был прекрасный нос и грыцозный рот с хорошеньким подбородком. Особенно профиль был правилен, линия его строга и красиво. Волосы рожеватые, немного потемнее на затылке, но чем шли выше, тем светлее. И верхняя половина косы, лежавшая на маковке, была золотиста красноватого цвета. От этого у ней на голове, на лбу, отчасти и на бровях тоже немного рожеватых, как будто постоянно горел луч солнца. Около носа и на щеках раились веснушки, и не совсем пропадали даже зимою. Из под них пробивался пунцовый пламень румянца. Но веснушки скрадывали огонь и придавали лицу тень, без которой оно казалось как-то слишком ярко освещено и открыто. Оно имело еще одну особенность – постоянно лежащий смех в чертах, когда и не было, чему и не расположено она была смеяться. Но смех как будто застыл у ней в лице и шел больше к нему, нежели слезы, да едва ли кто и видал их на нем. Студенты все влюблялись в нее, по очереди или по несколько, в одно время. Она всех вводила за нос и про любовь одного рассказывала другому и смеялась над первым, потом с первым над вторым. Некоторые из-за нее пересорились. Кто-то догадался и подарил ей парижские ботинки и серьги, она стала ласковее к нему, шепталась с ним, убегала в сад и приглашала к себе по вечерам пить чай. Другие узнали и последовали тому же примеру – кто дарил материю на платье, под предлогом благодарности о продовольствии, кто доставал ложу, носили ей конфекты и уленько стало одинаково любезно почти со всеми. Тут развернулись ее способности, если кто бывал станет ревновать ее к другим, она начнет смеяться над этим, как над делом невозможным и вместе с тем умела казаться строгой, бронила волоки за то, что завлекают и потом бросают неопытных девиц. Она порицала и осмеивала под рукой знакомых, когда они увлекались живо и с удовольствием расскажет всем, что сегодня на заре застали Лизу, разговаривающую с письмоводителем через забор в саду или что вон к той бароне и имя, отчество и фамилию скажет, ездит все барин в карете и выходит от нее часу во втором ночи. Соперников она учила что и как говорить, когда спросят о ней, когда и где были вчера, куда уходили, что шептали, зачем пошли в темную аллею или в беседку, зачем приходил вечером тот или другой, все. Леонти разумеется и не думал ходить к ней, он жил на квартире, на хозяйских однообразных харчах, то есть на щах и каши и такой роскоши, чтобы обедать за рубль с четвертью или за полтинник, есть какие-нибудь макароны или свины и котлеты, позволят себе не мог. И одеться ему было не во что, один вид с мундир и двое брюк, из которых одни нанковые для лето, вот весь его гардероб. Но райский раза три повел его туда, Леонти не обращал внимание на Ульяну Андреевну и жадно ел чавкая вслух и думая о другом, и потом робку уходил домой, ни говоря ни с кем, кроме соседа, то есть райского. И некрасив он был, худ, задумчив, черты неправильные как будто все в рось, ни румянца, ни белизны на лице, оно было какое-то бесцветное. Только когда он углубится в длинные разговоры с райским или слушает лекцию о древней и чужой жизни, читает старца классика, тогда только появлялась вдруг у него жизнь в глазах, и глаза эти бывали умны, оживленны. Но где у Леньки было заметить такую красоту? Она заметила только что у него, то на вид с мундире пуговица нет, то понталоны разорваны или худые сапоги. Да еще странно казалось ей, что он ни разу не посмотрел на нее пристально, а глядел как на стену, на скатерть. Этого еще никогда ни с кем не случалось, кто приходил к ней. Даже и не впечатлительные молодые люди, и те остановят глаза прежде всего на ней. А этот ни на нее, ни на кухарку Устинью не взглянет, когда та подает блюда меняет тарелки. А Устинья тоже замечательно в своем роде, она постоянный предмет внимания и развлечения гостей. Это была нескладная баба с таким лицом, которая как будто чем-нибудь сильно удивилась когда-то, да так на всю жизнь и осталась с этим удивлением. Но Леонти и ее не замечал. Уж у Уленьки не раз скалились зубы на его фигура и рассеянность, но товарищи особенно райский, так много бы наговорили ей хорошего о нем, что она ограничивалась только своим насмешливым наблюдением, а когда не хватало терпения, то уходила в другую комнату разразиться смехом. «Какой смешной этот козлов у вас», говорила она, «он придобрый», хвалил его кто-нибудь. Приумный, с такими познаниями, по-гречески только профессор Допротопоп в соборе лучше его знают, говорил другой. Его адюнктом сделают высокой нравственности, прибавлялся увлечением третий. Однажды, это было в пятый или шестой раз, как он пришел с райским обедать, он по рассеянности пересидел за обедом всех товарищей, все ушли, он остался один и задумчиво жевал какое-то пирожное из рису. Он не заметил, что Ульяна Андреевна подставила другую полную миску с тем же рисом, он продолжал машинально доставать ложкой рис и класть в рот. Она тихонько переменила третью, подложив еще рису, и сама из-за двери другой комнаты наблюдала, как он ел и зажимала платком рот, чтобы не расхохотаться в слух. Он все ел. Добрый, думала она, собак не бьет? Какая же эта доброта, коли он ничего подарить не может. Умный, продолжала она штудировать его, ест третью тарелку рисовой кашей не замечает, не видит, что все кругом смеются над ним, высоко нравственный. Она подумала, подумала, над этим эпитетом почесала себе пальцем темя, осмотрела рассеян на свои ногти и зевнула. На нем, кажется, и рубашки нет, не видать, хороша нравственность. Заключила она, он все ел. Эх, жрет и не взглянет, думала она и не выдержала, принялась хохотать. Он услышал смех, очнулся, растерялся и стал искать фуражку. Не торопитесь, доедайте, сказала она, хотите еще? Нет, нет, я домой, говорила он стыдливо, не глядя на нее и совался из угла в угла, отыскивая фуражку. А Уленька давно схватила ее с окна и надела на себя. Где же она? Кто-нибудь из ваших унес, сказала она. Не может быть, говорил Леонти и бросая туда и сюда рассеянные взгляды. Свою бы оставил, а то нет никакой, везде глядит только не на меня. Медведь, думала она, нет ли какой-нибудь шапки, спросил он, тут недалеко я дойду как-нибудь. Куда вы? Рано, пойдемте в сад, может быть фуражку сыщем? Звала она. Не затощил ли кто-нибудь туда в беседку? Он машинально пошел за ней, и когда они прошли шагов десять по дорожке, он взглянул случайно на нее и увидел свою фуражку. Кроме фуражки он опять ничего не заметил. Ах, обрадовался он, это вы? Вот только он взглянул на нее, потом на фуражку, опять на нее, и вдруг остановился с удивленным лицом, как уустиньи даже рот немного открыл и сосредоточил на ней испуганные глаза, как будто в первый раз увидел ее. Она засмеялась. На силу разглядел, подумала она и надела на него фуражку. Что ж вы стали, идите со мной, сказала она. Мне пора, отвечал он, не двигаясь с места. Куда пора? Успеете, я не пущу вас. Она быстро опять сняла у него фуражку с головы, он машинально обеими руками взял себя загулу, как будто осветельствовать, что фуражки опять нет. И Ленива пошел за ней, по временам робка, и с удивлением глядя на нее. Отчего вы к нам обедать не ходите, приходите завтра. Сказала она. Дорого, отвечал он. Дорого, Равзе, вы так бедны? Сульба быцетом спросила она. Да, я очень, отвечал он, потупись. Он был и застыдился своей бедности, потом вдруг ему стало стыдно этой мелкой черты, которая вдруг откуда-то ошибкой закралась к нему в характер. Я очень беден, сказал он. Разве вам не говорил райский, что мне иногда за квартиру нечем заплатить, вы видите, он показывал ей поленявший и отчасти замаслившийся рукав Вицмундира. Она равнодушно глядела на изношенный рукав, как на дело до нее не касающейся, потом на всю фигуру его довольно худую, на худу и руки, на выпуклый лоб и бесцветные щеки. Только теперь, разглядел Леонтий, этот далеко запрятанный в черты ее лица смех. Вы смеетесь надо мной, спросил он с удивлением. Так неестественно казалось ему смеяться над бедностью. И не думала, равнодушно сказала она, что за редкость изношенный мундир, мало ли я их вижу. Он недоверчиво поглядел на нее, она действительно не смеялась и не хотела смеяться, только смеялась у нее лицо. А вон у вас пуговица нет, постойте не уходите, подождите меня здесь. Заметила она, проворно побежала домой и через две минуты выратилась с ниткой, иглой, с наперстком и пуговицей. Стойте смирно не шевелитесь, сказала она, взяла в одну руку борт его сиртука, прижала пуговицу и другой рукой живы, начала сновать взад и вперед иглой мимоноса Леонти. Щика ее была у его щики и ему надо было удерживать дыхание, чтобы не дышать на нее. Он устал от этого напряженного положения и даже его немного бросила впот, он не спускал глаз с нее. Да у ней чистый римский профиль, с удивлением думал он. Через две минуты она окончила, потом крепко прижала щекой к его груди, около самого сердца и откусила нитку. Леонти анимел на месте и стоял растерянной, глязя на нее изумленными глазами. Это кошачье проворство движений, рука, чуть не задевающее его поносу, наконец прижатое к груди щека, кружили ему голову. Он будто ахмелел, от нее веило на него теплом и нежным запахом каких-то цветов. «Что это такое, что же это? Она окажется добрая, — вывела он заключение. Если бы она только смеялась надо мной, то пуговица бы не пришила. И где она взяла ее? Кто-нибудь из наших потерял. Что ж, стоите, скажите мне, ахсида, поцелуйте ручку? Ах, какой! — сказала она повелительно и прижала крепко свою руку к его губам. Все с тем же проворством, с каким пришевала пуговицу, так что поцелуй его раздался в воздухе, когда она уже отняла руку. Леонти взглянул на нее еще раз, и потом уже никогда не забыл. В нем зажглась вдруг сильная, ровная и глубокая страсть. — Приходите завтра обедать, — сказала она, — дорого, — отвечала он наивно, но занял у райского немного денег и пришел. Потом опять пришел. Это заметили товарищи, и райский стал приглашать его чаще. Леонти понял, что над ним подтрунивают, и хотел было сразу положить этому конец, перестав ходить. Он упрямился. — Пойдем, — звал его райский. — Нет, Борис, не пойду, — отговаривался он. — Что мне там делать? — Вы все любезны, красивы, — разговаривать, мастера, а я? — Что я ей? — А на вон все смеется надо мной. — Да может быть она не станет смеяться, — нерешительно говорил райский. — Когда покороче познакомиться с тобой? — Станет, как не станет, — говорил Леонти с жалкой улыбкой, оглядывая себя с ног до головы. Но однако ж пошел и ходил часто. Она не гулялась с ним по темной олее, не пряталась в беседку, и не разговорчив он был, не дарил он ее, но и не ревновал, не делал сцен, ничего, что делали другие, по самой простой причине. Он не видал, не замечал, и не подозревал ничего, что делала она, что делали другие, что делалось вокруг. Он видел только ее римский чистый профиль, когда она стояла или сидела перед ним, чувствовал веющий от нее на него жар и запах каких-то цветов, да часто потрогивал себя за пришитую ей упуговицу. Он слушал, что она говорила ему, не слыхал, что говорила другим, и верил только тому, что видел и слышал от нее. И ей не нужно было притворяться перед ним лгать, прикидываться. Она держала себя с ним прямо, просто, как держала себя, когда никого с ней не было. Он так и принимал за чистую монету всякий ее взгляд, всякое слово, молчал, много ел, слушал, и только иногда воззрится в нее странными, будто испуганными глазами, и молча следит за ее проворными движениями, зареза речью, звонким смехом, точно вчитывается в новую, незнакомую еще ему книгу, в ее немое, вечно насмешливое лицо. Что ты видишь в ней, приставали товарищи? Он смущался, уходил и сам не знал, что с ним делается. Перед выходом у всех оказалось что-нибудь, у кого колечко, у кого вышит и кисет, не говоря о тех знаках нежности, которые не оставляют следа по себе. Иные удивлялись, кто почувствительнее, ударились в слезы, а большая часть посмеялись над собой и друг над другом. Только Леонти продолжал смотреть на нее серьезно, задумчиво, и вдруг объявил, что женится на ней, если она согласится, лишь только он получит место и устроится. Над этим много смеялись товарищи, и она так же. Она прозвала его женихом, и, смеясь, обещала написать к нему, когда придет время выходить замуж. Он принял это не шутя, с тем они и расстались. Что было с ней потом, никто не знает, известно только что отец у ней умер, что она куда-то уезжала из Москвы и воротилась больная, худая, жила у бедной тетки, потом, когда поправилась, написала к Леонтию, спрашивала, помнят ли он ее и свои старые намерения. Он отвечал утвердительно, и лет через пять после выпуска ездил в Москву и приехал оттуда женатым на ней. Он любил жену свою, как любят воздух и тепло. Мало того, он, погруженное в созерцание жизни древних в их мысль и искусство, умудрился видеть и любить в ней какой-то блеск и колорит древности, античность формы. Вдруг иногда она мелькнет мимо него, сядет с шитьем напротив, он нечаянно из-за книги поразиться лучом какого-то света, какой играет на ее профиле, на рыжих висках или на белом лбу. Его поражала линия ее затылка и шеи. Голова ее оказалась ему похожей на головы римских женщин на классических барельефах, на камеях, с строгим чистым профилем, с такими же каменными волосами, не мигающим взглядом и застывшим в чертах лица с держанным смехом. Конец шестой главы второй части. Иван Гончаров, обрыв, часть вторая, глава седьмая. Это звукозапись «Либревокс» является общественным достоянием. Леонти не узнал райского, когда тот внезапно показался в его кабинете, а позвольте узнать, с кем я имею часть говорить, начал было он, но только Борис Павлович заговорил, он упал в его объятия. «Жена, Уленька, поди-ка посмотри, кто приехал», кричал он в садик жене. Та бросилась и поцеловала райского. «Как вы возмужали и похорошели?», сказала она, и глаза у нее загорелись от удовольствия. Она бросила беглый взгляд на лицо, на костюм райского, и потом Лукава и смело глядел ему прямо в глаза. «Вы всех здесь с ума сведете меня первую. Помните?» Начала она и глазами договорила воспоминания. Райский немного смутился и поглядывал на Леонтия, что он, а он ничего. Потом он, не скрывая удивление, поглядел на нее, и удивление его возросло, когда он увидел, что годы так пощадили ее. В тридцать с небольшим лет она оказалась, если уже не прежней девочкой, то только разве расцветшей, развившейся и прекрасно сложившейся физически женщиной. Бойкость выглядывала из ее позы глаз всей фигуры, а глаза по-прежнему мечут искры, тот же у ней пунцовый румянец, веснушки, тот же веселый, беспечный взгляд и, кажется, та же девическая резвость. «Как вы сохранились?», сказал он, «все такая же! Моя рыжая клеопатра!» заметил Леонтий. «Что ей делается? Детей нет, горе мало. Вы не забыли меня. Помните?» спросил она. «Еще бы не помнить!» отвечал за него Леонтий. «Если я ее забыл, так кашу не забывают. А Уленька правду, говорит, ты очень возмужал. Тебя узнать нельзя с усами, с бородой. Ну, что, бабушка? Как, я думаю, обрадовалась. Не больше, впрочем, меня. Да радуйся же, Уля, что ты уставил на него глаза и ничего не скажешь. Что же мне сказать? Скажи, с Альвея Амико, ну ты своё, я и без тебя сумею поздороваться, ни учи. Не знает, что сказать лучшему другу своего мужа. Ты вспомни, что он познакомил нас с тобой. С ним мы просиживали ночи, читывали. Да, если б не ты, перебил райский, римские поэты и историки были бы для меня всё равно, что китайские. От нашего Ивана Ивановича немного узнали. А в школе, продолжал Козлов не слушай его, защищал от забияк и сам во всё время оттаскал меня за волосы всего два раза. Так было и это, спросила жена, уже ли вы его били? Вероятно шутя. Ах, нет Борис, больно, сказал Леонти, иначе бы я не помнил, а то помню и за что. Один раз я нечайно на твоём рисунке, на обороте сделал выписку откуда-то. Для тебя же ты взбесился, а в другой раз ошибкой съел что-то у тебя не рисовое ли кашу, спросила жена. Вот она мне эта рисовая каша житья не даёт, заметил Леонти, уверяет, что я незаметно съел три тарелки, и что за кашей и за кашу влюбился в неё, что я в самом деле урод, что ли. Нет, ты у меня умный, добрый и высокой нравственности, сказала она, с своим застывшим смехом в лице и похлопала мужу полбу, потом поправила ему галстук, выправила воротнички рубашки и опять поглядела Лукава Нарайского. Он, по взглядам, какие она обращала к нему, видел, что в ней улыбаются старые воспоминания, и что она не только не хоронит их в памяти, но передаёт глазами и ему. Но он сделал вид, что не заметил того, что в ней происходило, он наблюдал её молча, и у него в голове начался новый рисунок и два нового характера – её и Леонтия. Всё та же, всё верна себе, не изменилось, думал он, а Леонтия знает ли, замечает ли? Нет, по-прежнему, кажется, знает наизусть чужую жизнь и не видит своей. Как они живут между собой? Увижу, посмотрю. Кстати, Акаши, ты с нами обедаешь, да? спросил Леонтий. Как это можно? вступилась жена, приглашать на такой стол как наш, ведь вы уж не студенты, Борис Павлович Петербурги избаловался, я думаю, ты что ешь? спросил Леонтий, всё, отвечал райский, а если всё так будешь сыт, ну вот как я рад, ах Борис, право и высказать не умею. Он стал собирать со стола бумаги и книги, бабушка как бы не стала ждать, колебался райский, ну уж ваша бабушка. С неудовольствием заметила Ульяна Андреевна. А что, не люблю я её, за что же, командовать очень любит и осуждать тоже. Да, правда, она десподка, это от привычки владеть крепостными людьми, старые нравы. Если послушать её, продолжала Ульяна Андреевна, так все сиди на месте, не повороти головы, не взгляни ни направо, ни налево, ни с кем слово не смея сказать, мастерица осуждать. А сама Ститом ни к ночам не разлучна, то ты дню и то ночует там. Райский засмеялся, что, она просто святая, сказал он. Ну уж святая, то нехорошо, другое нехорошо, только и света, что внучки. А кто их знает, какие они будут, Марфенька только с канарейками да с цветами возится, а другая Стит как дымовой в углу и слова от нее не добьешься, что будет из нее посмотрим. Это Верочка, я ее еще не видал, она за Волгой гостит. А кто ее знает, что она там делает за Волгой? Нет, я бабушку люблю как мать, сказал Райский, от многого в жизни я отделался, а она все для меня авторитет. Умна, честна, справедливо, своя обычна, у ней какая-то сила есть, она не дюжинная женщина, мне кое-что мелькнуло в ней. Поэтому вы поверите ей, если она, у Лиана Андреевна, от Велорайского кокну, пока муж ее собирал и прятал по ящикам разбросанные постовы бумаги и ставил на полки книги. Поэтому вы поверите, если она скажет вам, всему, сказал Райский. Не верьте, не правда, говорила она, я знаю, она начнет вам шептать вздор про месье Шарле. Кто это месье Шарле? Это француз, учитель товарищ мужа, они там сидят, спитают вместе до глубокой ночи, чем я тут виновата, а по городу Бог знает, что говорят, будто я, будто мы… Райский молчал. Не верьте, это глупости, ничего нет. Она смотрела каким-то русалочным, фальшивым взглядом на Райского, говоря это, что мне задело, сказал Райский, порываясь от нее прочь, я и слушать не стану. Когда же к нам опять придете? Спросила она. Не знаю, как случится. Приходите почаще, вы бывало любили, вы все еще помните прошлые глупости, сказал Райский, отодвигаясь от нее, ведь мы были почти дети. Да, хорошие дети, я еще не забыла, как вы мне руку отцарапали. Что вы, сказал Райский, еще отступай от нее. Да-да, а кто до глубокой ночи караулил у решетки. Какой я дурак был, если это правда. Да нет, быть не может. Да, а вы теперь умные стали, и тоже, я думаю, высокой нравственности, шалун. Прибавила она певучим нежным голосом. Полноте, полноте, унимала на ее, ему становилась неловко. Да, мое время проходит, сказала она со вздохом, и смех на минуту пропал у нее из лица. Немного мне осталось. Что это, как мужчины счастливы, они долго могут любить. Любить. Иронически почти про себя, сказал Райский. Вы теперь уже не влюбитесь меня, нет? Говорила она. Полноте, ни в вас, ни в кого, сказал он. Мое время уже прошло, вон сидена пробивается. И что вам за любовь, у вас муж, у меня свое дело. Мне теперь предстоит одно, искусство и труд. Жизнь моя должна служить и тому, и другому. Он задумался, и Марфенька, чистая, безупречная, с свежим дыханием молодости, мелькнула у него в уме. Его тянуло домой, к ней, и к бабушке, но радость свидания с старым товарищем удержала. Ну уж, выдумают, труд. С досадой отозвалась Ульяна Андреевна. Состояние есть, с собой молодец. Только бы жить, а они труд. Что это право? Скоро все на Леонтия будут похожи. То тут кнет нос в книге, и знать ничего не хочет. Да, пусть его. Вы-то зачем туда же? Пойдемте в сад, помните наш сад? Да-да, пойдемте, пристал к ним Леонтий. Там и обедать будем. Вели уленько давать, что есть, скорее. Пойдем, Борис, поговорим. Да-а-а. Вдруг похватился он. Что же ты со мной сделаешь за библиотеку? За какую библиотеку? Что ты мне там писал? Я ничего не понял. Какой-то Марк книги рвал. Ах, Борис Павлович, ты не можешь представить, сколько он мне горя наделал этот Марк. Вот посмотри. Он достал книги три, и показал райскому Томы с выровенными страницами. Вот что он сделал из Вольтера. Какие тоненькие Томы диксионера философик стали. А вот тебе Дидро, а вот перевод Беккена, а вот Макия Вели. Что мне за дело? С нетерпением сказал райский отталкивая книги. Ты точно бабушка. Та лезет с какими-то счетами, этот с книгами. Разве я затем приехал, чтобы вы меня со света гнали? Да как же, Борис? Не знаю, там с какими она счетами лезла к тебе. А ведь это лучшее достояние твое, это книги. Книги, ты посмотри. Он с гордостью показывал ему ряды полок до потолка, кругом всего кабинета и книги в блестящем порядке. Вот только на этой полке почти все попорчено, проклятый Марк. А прочие все целы, смотри, у меня каталог составлен, полгода сидел за ним, видишь. Он хвостливо показывал ему толстую писанную книгу в переплете. Все своей рукой написал. Прибавил он, поднося книгу к носу Райского. Отстань, я тебе говорю, с нетерпением отозвался Райский. Ты вот садись на кресло и читай вслух по порядку, а я влезу на лестницу и буду тебе показывать книги. Они все по номерам. Говорил Леонти. Вон, что выдумал, отстань, я есть хочу. Ну так после обеда, и в самом деле теперь не успеем. Послушай, тебе хотелось бы иметь такую библиотеку. Спросил Райский. Мне такую библиотеку? Ему вдруг, как будто солнцем ударило в лицо, он просиял и усмехнулся во всю ширину рта, так что даже волосы на лбу зашевелились. Такую библиотеку? произнес он. Ведь тут тысячи три, почти все. Сколько мемуаров от них? Мне. Он качал головой. С ума сойду? Скажи, ты любишь меня? Спросил Райский по-прежнему. Ещё бы, из нужды выручал, оттаскал завлосы всего два раза. Ну так возьми себе эти книги в вечное и потомственное владение. Но на одном условии. Мне взять эти книги? Леонти смотрел то на книги, то на Райского, потом махнул рукой и вздохнул. Не шути, Борис. У меня в глазах ребит. Нет, Ваде Ретро, не обольщай. Я не шучу. Бери, когда дают. Жива прибавила жена, которая услышала последние слова. Вот она у меня всегда так, жаловался Леонти, откупцов на праздники и к экзамену родители явятся с гостинцами. Я вон гоню отсюда, а она их примет оттуда со двора взятошница. С виду, точь в точь, торквиниевая лукреция, а любит лакомица не так, как та. Райский улыбнулся, она рассердилась. Поть ты со своей лукрецией, небрежно сказала она, с тем он там меня не сравнивает. Я и клеопатра, и какая-то пастумия, и лавиния, и корнелия, еще матрона. Ты лучше книги бери, когда дарят. Борис Павлович подарит мне, не смей просить. Повелительно крикнул Леонти, а мы что ему подарим? Тебя что ли оттам? Добавил он, нежно обняв ее рукой. Отдай, я пойду, возьмите меня, сказала она, вдруг сверкнув Райскому глаза взглядом, как будто огнем. Но если не берешь, так я отдам книги в гимназию, дай сюда каталог. Сегодня же отошлю к директору, сказал Райский, и хотел взять у Леонти риэстр книг. Помилуй, это значит, гимназия не увидит ни одной книги, ты не знаешь директора. С жаром восстал Леонти и сжал крепкий каталог в руках. Ему столько же дело до книг, сколько мне до духов и помады. Растаскают, разорвут, хуже марка. Ну, так бери. Да как же, вдруг, я такая сокровища подарить. Ее продать в хорошие надежные руки, так, ах, боже мой, никогда не желал я богатство, а теперь тысяч бы пять дал. Не могу, не могу взять. Ты мод, ты блудный сын. Или нет, нет, ты слепой младенец, невежа. Покорно благодарю. Нет, нет, не то, говорил растерявшись Леонти, ты артист, тебе картины, статуи, музыка, тебе что, книги, ты не знаешь, что у тебя тут за сокровища, я тебе после обеда покажу. А, ты и после обеда, вместо кофе, хочешь мучить меня книгами. В гимназию. Ну, ну, постой, на каком условии ты хотел отдать мне библиотеку. Не хочешь ли из жала не вычитать, я все продам, заложу себя и жену, пожалуйста, только не меня. Вступилась она. Я и сама сумею заложить или продать себя, если захочу. Райский поглядел на Леонти, Леонтина Райского. За словом в карман не пойдет, сказал Козлов, на каком же условии, говори. Обратился он к Райскому, чтоб ты никогда не заикался мне о книгах, сколько бы их Марк не рвал. Так ты думаешь, я Марку дам теперь близко подойти к полкам, он не спросится тебя подойдет и сам. Сказала жена, чего он испугается этот урод. Да, это правда, надо крепкие замки приделать. Заметил Леонти. Да и ты хороша. Вот, говорил он, обращаясь к Райскому, любит меня, как дай бог, чтоб всякого так любила жена. Он обнял ее за плечи, она опустила глаза. Райский тоже, смех у ней пропал из лица. Если б не она, ты бы не увидал на мне ни одной пуговицы, что продолжал Леонти, я ем, сплю спокойно, хозяйство хоть и маленькое, айдет хорошо. Какие мои средства, она все хватает. Она мало-помало подняла глаза и смотрела прямее на них обоих, от того, что последнее было правда. Только вот беда, продолжал Леонти, к книгам холодна. По-французски болтает проворно, а дашь книгу половина не понимает, по-русски, а сю пору с ошибками пишет. Увидит греческую печать, говорит, что хорошо бы это и узор носитец, и ставит книги вверхном, а полоты ни за главе не разберет. Опера Хоратии переводит Гаррациевы Оперой. Ну не поминай же мне больше о книгах, на этом условии я только и не отдам его в гимназию, заключил Райский, а теперь давай обедать, или я к бабушке уйду, мне есть хочется. Конец седьмой главы второй части. Иван Гончаров обрыв, часть вторая, глава восьмая. Это звукозапись «Либревокс» является общественным достоянием. «Скажи, пожалуйста, ты так век думаешь прожить?» спросил Райский после обеда, когда они остались в беседке. «Да, как же, чего же мне еще?» спросил с удивлением Леонтий. «Ничего тебе не хочется, никуда не тянет тебя. Не просит голова свободы, простора? Не тесно тебе в этой рамке?» Ведь в глазах, вблизи, все вон этот забор, в доли вон этот купол церкви, дома, под носом. «А под носом вон что?» Леонтий указал на книги. «Мало, что ли? Книги, ученики, жена в придачу» он засмеялся. «Да, душевный мир. Чего больше? Книги. Разве это жизнь? Старые книги сделали свое дело, люди рвутся вперед, ищут улучшить себя, очистить понятия, прогнать туман, условиться по определительнее в общественных вопросах, в правах, в нравах, наконец привести в порядок и общественное хозяйство. А он глядит в книгу, а не в жизнь. Чего нет в этих книгах того и в жизни нет? Или не нужно?» торжественно решил Леонтий. «Вся программа и общественный и единичной жизни у нас позади, все образцы даны нам. Умей напасть на свою форму, а она готова. Не отступай только и будешь знать, что делать. Позади найдешь образцы, форм и политических и общественных порядков. И лично для себя то же самое, кто ты, полководец, писатель, сенатор, консул или невольник или школьный мастер или жрец. Смотри, вот они все живые здесь, в этих книгах. Учи их жизнь и живи, учи их ошибки и избегай, учи их добродетели и, если можно, подражай. Да, трудно! Их лица строги, черты крупные, характеры цельные и неразбавлены мелочью. Трудно вливаться в эти величавые формы, как трудно надевать их латы, поднимать мечи, секиры, не поднять и подвигав их. Мы и давай выдумывать какую-то свою новую жизнь, вот от чего мне никогда ничего и никуда дальше своего угла не хотелось. Не верю я в этих нынешних великих людей. Он говорил с жаром, и черты лица у самого у него сделали, как у всех героев, о которых он говорил. Стало быть, по-твоему жизнь там и кончилась. А это всё не жизнь. Ты не веришь в развитие, в прогресс? Как не верить, верю! Вся эта дрянь мелочь, на которую рассыпался современный человек, исчезнет. Всё это – подеготовительная работа, сбор и смесь ещё неосмысленного материала. Эти исторические крохи соберутся и сомнутся рукой судьбы опять в одну массу, и из этой массы выльются со временем опять колоссальные фигуры, опять потечёт ровная, цельная жизнь, которая впоследствии образует вторую древность. Как не верить в прогресс? Мы потеряли дорогу, отстали от великих образцов, утратили многие секреты их бытия. Наше дело теперь понемногу опять взбираться на потерянный путь и достигать той же крепости, того же совершенства в мысли, в науки, в правах, в нравах и в твоём общественном хозяйстве, цельности в добродетелях и, пожалуй, в пороках. Низость, мелочь, дрянь, всё побледнеет, выправится человек и опять, встанет на железные ноги, вот и прогресс. Ты всё тот же старый студент Леонтий, всё нянчишься с отжившей жизнью, а о себе не подумаешь, кто ты сам? Кто? Повторил козлов, учителя латинского и греческого языков. Я так же нянчусь с этими отжившими людьми, как ты своими никогда нежившими идеалами и образами, а ты кто? Ведь ты художник, артист. Что же ты удивляешься, что я люблю какие-нибудь образцы? Давно ли художники перестали черпать из древнего источника? Да, художник, со вздохом сказал райский, художество моё здесь, он указал на голову игруть, здесь образы, звуки, формы, огонь, жажда творчества, и вот ещё я почти не начал. Что же мешает, ведь ты рисовал какую-то большую картину, ты писал, что готовишь её на выставку. Чёрт с ними с большими картинами, с досадой сказал райский, я бросил почти живопись. В одну большую картину надо всю жизнь положить, а не выразишь и сотой доли, и с того живого, что проносится мимо и безвозвратно утекает. Я пишу иногда портреты, что же ты делаешь теперь? Есть одно искусство, оно лишь может удовлетворить современного художника, искусство слова, поэзия, оно безгранично, туда уходит и живопись, и музыка, ещё там есть то, чего не даёт ни то ни другое. Что ж ты, пишешь стихи? Нет, с досадой сказал райский, стихи это младенческие лепет, им испоёшь любовь, пир, цветы, соловья, лирическое горе, такую же радость и больше ничего. А Сатира, возразил Леонтий, вот постой, вспомним римских старцев, он пошёл было к шкафу, райский остановил его, сиди смирно, сказал он, да, иногда можно удачно хлестнуть стихом по больному месту. Сатира плеть, ударом обожжёт, но ничего тебе не выяснит, не даст животрепещущих образов, не раскроет глубины жизни с её тайными пружинами, не подставит зеркало. Нет, только роман может охватывать жизнь и отражать человека. Так ты пишешь роман, о чём же? Райский махнул рукой, и сам ещё не знаю, сказал он. Не пиши, пожалуйста, только этой мелочи и дряни, что и без романа на всяком шагу в глаза лезет. В современной литературе всякого червяка, всякого мужика, бабу, всё в роман суют. Возьми на предметы из истории, воображение у тебя живое, пишешь ты бойка, помнишь, о древней Руси ты писал. А то далась современная жизнь, муравейник, машина и возня, дело и это искусство, это газетная литература. Ах ты, старовер, как ты отстал здесь, о газетах потише, это архимедов рычаг, они ворочают миром. Ну уж мир, эти ваши Наполеоны, Дапольмерстоны, это современные титаны, Цесари и Антонии, сказал Райский. Полно, полно, с усмешкой остановил Леонтий. Разве титанины, выродки старых больших людей, вон почитаю, мусе Шарли есть книжечка, Наполеон Лёпетти, Гюго. Он современного Цесаря представляет в настоящем виде, как этот регул во фраке дал клятву почти на форуме спасать отечество, а потом, а твой титан – настоящий Цесарь. Что, не то же ли самое хотел сделать, хотел, да подле случился другой титан и не дал? «Ну, мы затеяли с тобой опять старый бесконечный спор», сказал Райский. «Когда ты оседлаешь своего конька, за тобой не угоняешься, оставим это пока. Обращусь опять к своему вопросу, уже ли тебе не хочется никуда отсюда дальше этой жизни и занятий?» Козлов отрицательно покачал головой. «Помилуй, Леонтий, ты ничего не делаешь для своего времени, ты пятишься, как рак. Поставим римлян и греков, они сделали своё. Будем же делать и мы, чтобы разбудить это, он указал вокруг нас пящие улицы, сады и дома, будем превращать эти обширные кладбище в жилые места, встряхивать спящие умы от застоя. Как же это сделать? Я буду рисовать эту жизнь, отражать, как в зеркале. А ты? Я тоже кое-что делаю. Несколько поколений к университету приготовил. Робка заметил Козлов и остановился, сомневаясь, заслу Голиэта. «Ты думаешь?» Продолжал он. «Я схожу в класс, а оттуда домой, да и забыл? Заводочку, потом вечером за карты или трусю губернатора по вечерам? Ни-ни! Вот моя академия», говорил он, указывая на беседку. «Вот и портик, это крыльцо, а дождь идёт в кабинете, наберётся ко мне юности, облепит меня, я с ними рассматываю рисунки древних зданий, домов, утвари, сам черчу, объясняю, как бывало тебе, что сам знаю, всем делюсь. Кто постарше, с теми вперёд, заглядываю, разбираю им Сафокла, Аристофана? Не всё, конечно, нельзя всего. Где наготы много, я там прималчиваю. Толкую им эту образцовую жизнь, как толкуют образцовых поэтов. Разве это теперь уж не надо никому?» Борилон глядево просительно Нарайского. «Хорошо, да всё это не настоящая жизнь», сказал Райский. «Так жить теперь нельзя. Многое умерло из того, что было, и многое родилось, чего не ведали твои греки и римляни. Нужны образцы современной жизни, о человечестве себя и всего около себя. Это задача каждого из нас. Ну, за это я не берусь. Довольно с меня и того, если я дам образцы старой жизни из книг, а сам буду жить про себя и для себя. А живу я тихо, скромно, ем, как видишь лапшу. Что же делать?» Он задумался. «Жизнь для себя и про себя не жизнь, а пассивное состояние. Нужно слово и дело, борьба. А ты хочешь жить барашком. Я уже сказал тебе, что я делаю своё дело и ничего знать не хочу, никого не трогаю и меня никто не трогает. Ты напоминаешь мне Софью к Кузину, та тоже не хочет знать жизни, зато она великолепная кукла. Жизнь достанет везде и тебя достанет. Что ты тогда будешь делать, непреготовленный к ней? Что ей меня доставать? Я такой маленький человек, что она и не заметит меня. Есть у меня книги, хотя и не мои, он робко поглядил Нарайского, но ты оставляешь их в моём полном распоряжении. Нужны мои невелики. Скоки не чувствую. Есть жена, она меня любит. Райский посмотрел в сторону. А я люблю её. Добавил Леонти тихо. Посмотри, посмотри. Говорил он, указывая настоявшую на крыльце жену, которая пристально глядела на улицу и стояла к ним боком. Профиль, профиль. Видишь, как сзади отделился этот локон? Видишь этот немегающий взгляд? Смотри, смотри. Линия затылка, очерклба, падающая на шею коса. Что, не римская голова? Он загляделся на жену, и тайное умеление медленным лучом прошло у него по лицу и застыла в задумчивых глазах. Даже румянец пробился на щеках. Видно было, что рядом с книгами, которыми питалась его мысль, у него горячо приютилось и сердце. И он сам не знал, чем он так крепко связан с жизнью и с книгами, не подозревал, что если пропали книги, не пропала бы жизнь, а отними у него эту живую римскую голову, по всей жизни его прошел бы паралич. Счастливая дитя, думал райский, спит и в ученом сне своем не чует, что подля него эта любимая им римская голова полна тьмы, а сердце пустоты. И что одной ей, бессирен он, преподать образцы древних добродетелей. Конец восьмой главы второй части. Иван Гончаров обрыв часть вторая, глава девятое. Эта звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. Уж на закате вернулся райский домой, его встретила на крыльце Марфенька. «Где это вы пропадали, братец? Как на вас сердится бабушка? — сказала она. — Просто не глядит. — Я у Леонти был, — отвечал он равнодушно. — Я так и знала, уж я уговаривала, уговаривала бабушку и слушать не хочет, даже с Титом Никонычем не говорит. Он у нас теперь, и Полина Карповна тоже. Нила Андреевич, Книгиня, Василия Андреевич присылали поздравить с приездом. — Им что за дело? — Они каждый день присылали узнавать о приезде. — Очень нужно? — Падите, падите к бабушке, она вам даст. — пугала Марфенька. — Вы очень боитесь, сердце бьется? — Райский усмехнулся. — Она очень сердита, мы наготовили столько блюд. — Мы ужинать будем, — сказал Райский. — В самом деле, вы хотите, будете? — Бабушка, бабушка, — говорила она, радостно бригая в комнату. — Братец пришел, ужинать будет. — Но бабушка нас супясь, сидела и не глядела, как вошел Райский, как они обнимались с Титом Никонычем, как Жиман наклонилась Полина Карповна, 45-летняя разряженная женщина в кисейном платье с весьма открытой шеей, с плохо застегнутыми на груди крючками, с тонким кружебным носовым платком и с веером, которым она играла, то складывала, то, как я отлива обмахивалась, хотя уже не было жарко. — Каким молодцом, как возмужали, вас не узнаешь, — — говорил Тит Никоныч, сияя добротой и удовольствием. — Очень, очень похорошели, — протяжно говорила почти про себя, Полина Карповна-Критская, которая к соблазну бабушке в прошлый приезд наградила его поцелуем. — Вы не переменились, — заметил Райский, оглядывая его. — Почти не постарели, — так бодры, свежи и так же добры, любезны. — Тит Никоныч расшаркался, подняв немного одну ногу назад. — Слава Богу, только вот ревматизмы и желудок не совсем, старость. Он взглянул на дам и конфузливо остановился. — Ну, слава Богу, вот вы и наш гость, благополучно доехали, — продолжал он, — а Татьяна Марковна опасались за вас, и о враги и разбойнике надолго пожаловали. — А, верно, лето пробудите, — заметила Критская, — здесь природа, чистый воздух, здесь так многие интересуются вами. Он сбоку поглядел на нее и ничего не сказал. — Как у предводителей все будут рады, как вице-губернатор желает вас видеть, окрестные помещики нарочно приедут в город, — приставала она. — Они не знают меня, что им. — Так много слышали интересного, — говорила она, смело глядя на него. — Вы помните меня? — Бабушка отвернулась в сторону, заметив, как играла глазами Полина Карповна. — Нет, признаюсь, забыл. — Да, в столице все впечатление, скоро проходит, — сказал Анна Томна. — Как хорош ваш дорожный туалет! — прибавила, потом оглядывая его. — В самом деле, я еще в дорожном пальто, — сказал райский. — Там надо бы вынуть из чемодана все платье и белье. Надо позвать Егора. Егор пришел и райский отдал ему ключ от чемодана. — Вынь все из него и положи в моей комнате, — сказал он. — Он вынеси куда-нибудь на чердак. — Вам, бабушка, и вам, милые сестры, я привез кое-какие безделицы на память, — надо бы принести их сюда. Марфенька вся покраснела в удовольствие. — Бабушка, где вы меня поместите? — спросил он. — Дом твой, где хочешь? — холодно, — сказала Анна. — Не сердитесь, бабушка, я в другой раз не буду, — смеясь, — сказал он. — Смейся, смейся, Борис Павлович, — а вот при гостях скажу, что нехорошо поступил, — не успел носа показать и пропал из дома. — Это не уважение к бабушке. — Какое неуважение, ведь я с вами жить стану каждый день вместе, — я зашел к старому другу и заговорился. — Конечно, бабушка, братец, ненарошно, Лёньти Иванович такой добрый. — Молчи ты, с удара, — никогда тебя не спрашивают. — Рано тебе перечить, бабушки, — она знает, что говорит. — Лёньтика покраснела и с усмешкой села в углу. — Ульяна Андреевна, сумела лучше угостить тебя, — где мне столичных франтов принимать, — продолжала своё бабушка. — Что она там тебе, каких фрикассе наставила? — отчасти с любопытством, — спросила Татьяна Марковна. — Была лапша, — вспоминал райский, — пирог с капустой и яйцами, — жареная говядина с картофелем, Берешкова иронически засмеялась, — лапша и говядина. — Да, ещё каша на сковороде, — привкусная, — да сказал райский. — Таких редкостей ты, я думаю, давно не пробовал в Петербурге. — Как давно? Я очень часто обедаю с художниками. — Это вкусные блюля, — снисходительно заметил Тит Никоныч. — Но тяжелые для джелудка. — И вы тоже. — Ну хорошо, — развеселясь, — сказала бабушка. — Завтра, Марфенька, мы им велим потрахов наготовить, студеня, пирогов с морковью, — не хочешь ли ещё гуся? — Фий, — сказала Полина Карповна, — станут ли они кушать такие неделикатные блюда? — Хорошо, — сказал райский, — особенно если начинить его кашей. — Это неудобосворимое блюдо, — заметил Тит Никоныч. — Лучше всего лёгкие супецы, — с крупы, — котлетку, цыплёнка и жиле. — Вот настоящий обед. — Нет, — я люблю кашу, — особенно ячменную или из полбы, — сказал райский, — люблю ещё деревенский студень. — Велить приготовить, — я давно не ел. — Грибы, братья, слюбите? — спросила Марфенька, — у нас множество. — Как не любить? — Нельзя ли кужину? — Прикажи Марфенька Петру, — сказала бабушка. — Напрасно, мадушка, напрасно, — говорил морще Тит Никоныч. — Тяжелое блюдо. — Ты не шутя ужинать будешь? — спросила Татьяна Марковна, смягчаясь. — И очень не шутя, — сказал райский, — и если в погребах моего имения есть шампанское, — прикажите подать бутылку к кужину мы с Титом Никонычем выпьем за ваше здоровье. — Так, Тит Никоныч, — дал и поздравим вас с приездом, хотя на ночь грибы и шампанское неудобосворимо. — Опять за свое, — вели Марфенька шампанское блюд поставить, — сказала бабушка. — Как угодно, — все кефон ву! — любезно заключил ватутин, шаркнув ножкой, и спрятав ее под стул. — Ужина, ужина, — обедать следовала дома. Вот ты огорчил бабушку, — в первый день приезда из семьи ушел. — Ах, Татьяна Марковна, — вступилась критская, — это у нас помещанский, — а в столице, — глаза бабушки засверкали. — Это не Мещане, — Фалина Карвовна, — с крепкой досадой сказала Татьяна Марковна, указывая на портреты родителей Райского, а также веры и Марфеньки, развешанные по стенам. — И не чиновники из палаты, — прибавила она, намекая на покойного мужа Критской. — Борис Павлович хотел сделать перед обедом мацион, вероятно, — зашел далеко и тем самым поставил себя в некоторого рода невозможность поспеть, — начал опрадовать его тит Никоныч. — Молчите вы со своим мацелоном, — добродушно крикнуло на него Татьяна Марковна. — Я ждала его две недели, — от окна не отходила, — сколько обедов пропадала. Сегодня наготовили, — вдруг приехал и пропал, — на что похоже, — и что скажут люди, — обедал у чужих лапшу до кашу, — как будто бабушки нечем накормить, — тит Никоныч уклончиво усмехнулся, немного склоня голову и замолчал. — Бабушка, заключим договор, — сказал райский, — предоставим полную свободу друг к другу и не будем взыскательны. — Вы делаете как хотите, и я буду делать, что и как вздумаю. — Обед я ваш съем сегодня за ужином, вино выпью, и ночь всю пробуду до утра по крайней мере сегодня. А куда завтра денусь, где буду обедать и где ночую? — Не знаю. — Браво, браво! — С детской резвостью восхлицала Кридская. — Что же это такое, — цыган, что ли ты, — с удивлением сказала бабушка, — все райский поэт, — а поэт и свободный как ветер, — заметила Полина Карповна, опять играя глазами, шевеля на скомба шмака и всячески стараясь задеть чем-нибудь внимание райского. Но чем она больше хлопотала, тем он был холоднее. Его уж давно коробил от ее присутствия. Только Марфенька, глядя на нее, из-под тишка посмеивалась. Бабушка не обратила внимания на ее замечания. — Два своих дома — земля, крестьяне, сколько серебра, хрусталя, — а он будет из угла в угол шататься как окаянный, как Маркушка бездомный. — Опять Маркушка. Надо его увидать и познакомиться с ним. — Нет, ты не огорчай бабушку, не делай этого, — повелительно сказала бабушка. — Где завидишь его? Беги! — Почему же? — Он тебя с пути собьет. — Нужды нет, а любопытно. Он должно быть замечательный человек. — Правда, Тит Никоныч? — Ватутину смехнулся. — Он, так сказать, загадка для всех, — отвечал он. — Должно быть сбился в ранней молодости с прямого пути, но, кажется, с большими дарованиями и сведениями мог бы быть полезен. — Групп невежа, — сказала с достоинством Критская, глядя в сторону, она немного пришипетовала. — Да, с дарованиями, — три мяса рублей поплатились вы за его дарование, — отдал ли он вам, — спросила Татьяна Марковна. — Я не спрашивал, — сказал Тит Никоныч. — Впрочем, он со мной почти вежлив. — Не бьет при встрече, — не стрелял еще в вас. — Чуть не ла Андреевич и не застрелил, — сказала она райскому. — Собаки его мне шли, — разорвали, — жаловалась Критская. — Не приходила опять обедать к вам без церемоний, — спросила опять бабушка Ватутина. — Нет, вам неугодно, чтобы я его принимал, и я ей отказываю, — сказал Ватутин. — Он однажды пришел ко мне с охоты ночью, и попросил кушать, сутки не кушал, — сказал Тит Никоныч, обращаясь к райскому. — Я накормил его, и мы приятно провели время. — Приятно, — возразила бабушка, — слушать точно, пришел бы ко мне об эту пору, — я б ему дала обед. — Нет, Борис Павлович, ты живи, как люди живут, — побудь с нами дома, кушай, гуляй, с подозрительными людьми, не водись. — Смотри, как я распоряжаюсь имением, — поброни, если что-нибудь не так. — Все это бабушка скучно, — будем жить, как кому вздумается. — Обедать где попало, лапшу кашу, — не прийти домой — так, что ли? — Хорошо же. — Вот я буду уезжать в Новоселова свою деревушку, или соберусь гостить конни Ивановне Тушиной за волгу, — она давно зовет, и возьму все ключи, не велю говорить, — а ты вдруг придешь к обеду, что ты скажешь? — Ничего не скажу. — Не удиви ты, не огорчит это тебя. — Нисколько? — Куда же ты денешься? — В трактир пойду. — В трактир? — с ужасом сказала бабушка, и Тит Никоныч сделал движение. — Кто же вас пустит в трактир? — возразил он. — Мой дом, кухня, люди, я сам к вашим услугам — я за честь поставлю. — Разве ты ходишь по трактирам? — строго ж спасила бабушка. — Я всегда в трактире обедаю. — Не играешь ли на бельярде, или не куришь ли? — Охотник играть и курю. — Надо достать сигары. Я вас отличными поподчую, Тит Никоныч. — Похорнейше благодарю, я не курю. Никотин очень вредно действует на легкие и на желудок. Осадок делает и насильственно ускоряет пищеварение. При том неприятно дамам. — Странный необыкновенный человек, — сказала бабушка. — Нет, бабушка, вы необыкновенная женщина. — Чем же я необыкновенная? — Как же? Ешь дома, не ходи туда, спи, когда не хочется. — Зачем стеснять себя? — Чтобы угодить бабушке. — О, Десподка, вы бабушка-эгоистка. — Угодить вам — не угодить себе. — Угодить себе — не угодить вам. — Нет ли выхода из этой крайности? — Отчего же вы не хотите угодить внуку? — Слышите, бабушка, угодай внуку. Да я тебя маленького на руках носила. — Если вы будете очень стары, я вас на себе повезу. — Разве я не выгодаю тебе? Кого я ждала неделю, почти не спала? — Заботилась готовить, что ты любишь, хлопотала, красила, убирала комнаты и новые рамы вставила, зновески купила шелковые. — Это все вы угождали себе, а не мне. — Себе? С изумлением повторила она. — Да, вам эти хлопоты приятны, они занимают вас. Признайтесь, вам бы без них и делать нечего было. Обедом вы хотели похвастаться, вы добрая, радушная хозяйка. — Приди Маркушка к вам, вы бы и ему и нагтовили всего. — Правда, правда, братец, непременно бы нагтовила, — сказала Марфенька. — Бабушка придобрая, только притворяется. — Молчи ты, тебя не спрашивают. — Опять остановила ее Татьяна Марковна. — Все, переговаривает бабушку. — Это она при тебе такая стала, она смирная, а тут вдруг чего не выдумает Маркушку угощать? — Да, да, следовательно, вы делали, что вам нравилось. — А вот, как я вздумал захотеть, что мне нравится, это расстроило ваше распоряжение, оскорбило ваш деспотизм. — Так, бабушка, да? — Ну, поцелуйте же меня и дадим друг другу волю. — Какой странный человек, слышите, Титя Некинать, что он говорит? — обратилась бабушка к Ватутину, отталкивая райского. — Приятно слушать, очень, очень умно, я ловлю каждое слово, — — сказала Критская, которая все ловила взгляд райского, но напрасно. — Титя Некинать потупился, потом дружеско улыбнулся райскому. — И я не выжила из ума, — отозвалась сердита бабушка на замечание гостей. — Видно, что Борис Павлович читал много новых хороших книг, — уклончиво произнес Ватутин. — Слог прекрасный, однако матушка суда самовар несут, я боюсь угара. — Пойдемте на крыльцо, в садик, чай пить, — сказала Татьяна Марковна. — Не сыр или будет там, — заметил Ватутин. В тот же вечер бабушка и райский заключили, если не мир, то — перемирие. Бабушка убедилась, что внук любит и уважает ее, и как мало надо было, чтобы убедиться в этом. Райский разобрал чемодан и вынул подарки. Бабушке он привез несколько фунтов отличного чаю, до которого она была большая охотница. Потом — новое изобретение кофейник с машинкой и шелковое платье темно-коричневого цвета. Сестрам — по браслету с вырезанными шифрами. Титу Никонычу замшиваю фуфайку и панталоны, как просила бабушка, и кусок морского каната класть в уши, как просил он. Бабушка была тронута до слез. — Меня старуху вспомнил, — говорила она, севший подля него и трепля его по плючу. — Кого же мне вспомнить? — Вы у меня одни, бабушка. — Да как же это? — говорила она. Счет рвал, на письма не отвечал и менее бросил, а тут вспомнил, что я люблю иногда рано утром одна на пицце кофе кофейник привез. Не забыл, что чай люблю и чаю привез, да еще платье. Боловник — мод. — Ах, Борюшка, Борюшка, ну не странный ли ты человек. Марфенька так покрасняла то удовольствие, что щеки у ней во все время пока рассматривала подарки и говорили о них, оставались красны. Она, как случается с детьми, от сильной радости забыла поблагодарить Райского. — А ты и не благодаришь, хороша. — Как обрадовалась, — сказала Татьяна Марковна. Марфенька сконфузилась и присела. Райский засмеялся. — Какая я дура, приседаю, — сказала она. Она подошла и обняла его. Тит Никоныч смутился, рестерялся в шаркании и благодарственных приветствиях. Райский тоже, увидя свою комнату, следя за бабушкой, как она чуть не сама делала ему постель, как опускала за навески, чтобы утром не беспокоила его солнце, как заботливо расспрашивала, в котором часу его будить, что приготовить чаю или кофе по утру, масло или яиц, сливок или варенья, убедился, что бабушка не все угождает себе этим, особенно когда она попробовала рукой, мягкала перина, сама поправила подушки повыше и велела поставить графин с водой на столик, а потом раза три заглянула, спит ли он, не беспокойно ли ему, не нужно ли чего-нибудь. Тит Никоныч и Критская ушли. Последняя затруднялась, как ей одно идти домой. Она говорила, что не велела приехать за собой, надеясь, что ее проводит кто-нибудь. Она взглянула на райского, Тит Никоныч сейчас же вызвался к крайнему недовольствию бабушки. «Егорка бы проводил», шептала она. «Сидела бы дома, кто просил? Благодарю вас, благодарю», сказала Полина Карповна, мимоходом райскому. «За что?» спросила он с удивлением. «За приятный умный разговор, хотя не со мной, но я много унесла из него. Разговор больше практический», сказал он, а Каши, а Гусе, потом ссорились с бабушкой. «Не говорите, я знаю», говорила она нежно. «Я заметила два взгляда, два только, они принадлежали мне, да, признайтесь. Ох, я чего-то жду и надеюсь!» С этим она ушла. Райский обратился к Марфеньке, взглядан, спрашивая, что это такое. «Какие это два взгляда?», сказал он. Марфенька засмеялась. «Она всегда такая у нас», заметила она. «Что она там тебе шептала? Не слушай её», сказала бабушка. «Она всё ещё о победах мечтает». Райский сбросил было долой гору наложенных одна на другой мягких подушек и взял с дивана одну жёсткую. Потом прогнал Егорку, посланного бабушкой раздевать его. Но бабушка переделала опять по-своему, велела положить на своё место подушки и воротила Егора в спальню Райского. «Какая настойчивая десподка!», говорил Райский, терпеливо снося, как Егорка снимался поги, расстегнул ему платье, даже хотел было снять челки. Райский утонул в мягких подушках. Через полчаса бабушка заглянула к нему в комнату. «Что вы?» спросил он. «Я пришла посмотреть, горит ли у тебя свечка, что ты не погасишь?» Заметил она, он засмеялся. «Покурить хочется, до сигара забыл у вас на столе», сказал он. Она принесла сигары. «Ну вот, кури, скорее, а то я не лягу, боюсь!» Говорил она. «Ну так я не стану курить. «Кури, говорят тебе!», приказывала она. Но он потушил свечку. «Какой свой обычный, даже бабушке не слушает, странный человек!» думала Татьяна Марковна, ложась. Райский прожил этот день, как давно нежил. Их заснул таким вольным, здоровым сном, каким, казалось ему, не спал с тех пор, как оставил этот кровь. Конец девятой главы второй части.