 Николай Семенович Лисков. Святочные рассказы. Том второй. Эта запись сделана для проекта LibriVox. Все записи LibriVox являются общественным достоянием. Для справа к помощи проекту, пожалуйста, посетите сетевую страницу LibriVox.org Секция первая. Старый гений. Придисловие автора. Предлагаемые в этой книге Святочные рассказы написаны мною разновременно для праздничных преимущественно для рождественских и новогодних номеров разных периодических изданий. Из этих рассказов только немногие имеют элемент чудесного, в смысле сверхчувственного и таинственного. Впрочих, причудливая или загадочная имеет свои основания не в сверхъестественном или сверхчувственном, а истекает из свойств русского духа и тех общественных веений, в которых для многих, и в том числе для самого автора, написавшего эти рассказы, заключается значительная доля странного и удивительного. Старый гений. Эпиграф. Гений лет не имеет. Он преодолевает все, что останавливает обыкновенные умы. Лорош Фуко. Глава первая. Несколько лет назад в Петербург приехала маленькая старушка помещиться, у которой было по ее словам «вопиющие дело». Дело это заключалось в том, что она, по своей сердечной доброте и простоте, чисто из одного участия, выручила из беды одного великосведского франта, заложив для него свой домик, составлявший все до стояния старушки и ее недвижимой, увечной дочери до внучки. Дом был заложен в 15 тысячах, который Франт полностью взял с обязательством уплатить в самый короткий срок. Добрая старушка этому верила, да и не мудрено было верить, потому что должник принадлежал к одной из лучших фамилий, имел перед собой блестящую карьеру и получал хорошие доходы с именей и хорошее жалование по службе. Денежные затруднения, из которых старушка его выручила, были последствием какого-то мимолетного увлечения или неосторожности за картами в дворянском клубе, что поправить ему было, конечно, очень легко, лишь бы только доехать до Петербурга. Старушка знавала когда-то мать этого господина, и во имя старой приязни помогла ему. Он благополучно уехал в Питер, а затем, разумеется, началась довольно обыкновенная в подобных случаях, игра в кошку и мышку. Приходят сроки. Старушка напоминает о себе письмами, сначала самыми мягкими, потом немножко пожёстче. Он, наконец, и бронится, намекает, что это нечестно. Но должник её был зверь травленый, и всё равно ни на какие её письма не отвечал. А между тем время уходит, приближается срок закладной, и перед бедной женщиной, которая упавала дожить свой век в своём домике, вдруг разверзается страшная перспектива, холода и голода с увечной дочерью и маленькою внучкою. Старушка в отчаянии поручила свою больную и ребёнка доброй соседке, а сама собрала кое-какие крохи и полетела в Петербург хлопотать. Глава вторая Хлопоты её вначале были очень успешны. Адвокат ей встретился участливый и милостьевый, и в суде ей решение вышло скорое и благоприятное. Но как дошло дело до исполнения, то ты пошла за корюка, да такая, что и ума к ней приложить было невозможно. Не то чтобы полиция или иные, какие пристава должнику, мерволили, говорят, что тот им самим давно надоел, и что они все старушку очень жалеют и рады ей помочь, да не смеют. Было у него какое-то такое могущественное родство или свойство, что нельзя было его пристроить, как всякого иного грешника. О силе и значении этих связей достоверно не знаю, да думаю, что это и не важно. Всё равно, какая бабушка ему не выражила и всё на милость приложила. Не умею тоже вам рассказать в точности, что над ним надо было учинить, но знаю, что нужно было вручить должнику с распискою какую-то бумагу, и вот этого-то никто, никакие лица никакого уряда не могли сделать. К кому старушка не обратится, все ей в одном роде советуют. «Ах, сударыня, и охота же вам! Бросьте лучше! Нам очень вас жаль, да что делать, когда он никому не платит? Утешьте с тем, что не вы первая, не вы последняя». Батюшки мои, отвечает старушка, да какой же мне в этом утешении, что не мне одной худ будет? Я бы голубчики гораздо лучше желала, чтобы и мне, и всем другим, хорошо было. Ну, отвечают, что всем-то хорошо вы уже-то оставьте. Эт специалисты выдумали, и это невозможно. Оттав простоте своей пристаёт. А почему же невозможно? У него состояние во всяком случае больше, чем он всем нам должен. И пусть он должны отдаст, а ему ещё много останется. «И, сударыня, у кого много, тем никогда много не бывает, а им всегда недостаточно. Но главный дел в том, что он платить не привык, и если очень докучать станете, может вам неприятность сделать. Какую ли неприятность? — Ну, что вам расспрашивать? Гуляйте лучше тихонько по Невскому проспекту, а то вдруг уедете. — Ну, извинить, говорит старушка, я вам не поверю, он замотался, но человек хороший. — Да, отвечают, конечно, он барин хороший, но только дурной платить, а если кто этим занялся, то и всё дурной сделает. — Ну, так тогда употребите меры. — Да вот тут-то, — отвечают, и точка с запятою, мы не можем против всех употреблять меры. Зачем с такими знались? — Какая же разница? — А вопрошаемые на неё только посмотрят, да отвернутся, или даже предложат идти высшим жалутся. — Глава третья. — Ходила она и к высшим. Там и доступ труднее, и разговору меньше, даёт влечённее. — Говорят, да где он? — О нём доносят, что его нет. — Помилуйте, плачет старушка, да я его всякий день на улице вижу, он в своём доме живёт. — О, это вовсе и не его дом, у него нет дома, это дом его жены. — Видеть всё равно, а муж и жена одна сатана. — Да, это вы так судите, но закон судит иначе, жена на него тоже счёты предъявляла и жаловалась суду, и он у неё не значится. — Он чёрт его знает, а он всем нам надоел. И зачем вы ему деньги давали? Когда он в Петербурге бывает, он прописывается где-то в меблёрованных комнатах, но там не живёт. А если вы думаете, что мы его защищаем, или нам его жал, то вы очень ошибаетесь. Ищите его, поймайте. Это ваше дело, тогда ему вручат. Утешительнее этого старушка ни на каких высотах ничего не добилась. И по провинциальной подозрительности стало шептать, будто всё это от того, что сухая ложка рот дерёт. — Что ты, говорит, мне не уверяй, а я вижу, что всё оно от того же самого движет, что надо смазать. Пошла она мазать, и пришла ещё более огорченная. Говорит, что прямо с целой тысячи начала, то есть обещала тысячу рублей из взысканных денег, но её и слушать не хотели. А когда она, благоразумно прибавляя, насулила до трёх тысяч, то её даже попросили выйти. Трёх тысяч не берут, зато только чтобы бумажку вручить, видят, что ж такое. Нет, прежде лучше было. — Ну, тоже, напоминаю ей, забыли вы, верно, как тогда хорошо шло, кто больше дал, то ты прав был. — Это отвечает твоя совершенно правда. Но только между старинными чиновниками бывали отчаянные доки. — Бывал его спросишь, а можно ли? — А он отвечает. — В России невозможности нет. И вдруг выдумку выдумает и сделает. Вот мне и теперь один такой объявился, и пристаёт ко мне, да не знаю, верить или нет. Мы с ним вместе в маринском пассаже усаечника у Василья обедаем, потому что я ведь теперь экономлю и над каждым грошом трясусь. Я горячего уж давно не ем, всё надела берегу. А он, верно, тоже по бедности или петущей. Но, приубедительно, говорят, дайте мне 500 рублей, и я вручу. — Как ты об этом думаешь? — Голубушка моя, отвечаю ей. Уверяю вас, что вы меня своим горем очень трогаете. Но я и своих-то дел вести не умею, и решительно ничего не могу вам посоветовать. Расспросили бы вы, по крайней мере, о нём кого-нибудь, кто он такой, и кто за него поручиться может. — Да уж я саечника расспрашивала, только он ничего не знает. Так говорит, надо думать или купеться, притишил торговлю или подупавший из каких-нибудь своих благородий. — Ну, самого его прямо спросите. — Спрашивала, кто он такой, и какой на нём Чин? — Это говорит, у нашем обществе рассказывать совсем лишнее, и не принято. — Называйте меня Иван Иванович, и Чин на мне из 14-я в Чин, какую захочу, то вверх шерстью и выврачу. — Ну вот видите, это выходит совсем какая-то тёмная личность. — Да, тёмная. Чин из 14-я в Чин. Это я понимаю, так как я сама за чиновником была, и это значит, что он 14-го класса. А насчёт имени и рекомендаций прямо объявляет, что насчёт рекомендаций говорит, я ими пренебрягаю, и у меня их нет. — Я очень гениальные мысли в своём лыбу имею, и знаю достойных людей, которые всякий мой план готовы привести за 300 рублей в исполнение. — А почему же, бачка, непременно 300? — Почему же, бачка, непременно 300? — О так, уже-то у нас такой префикс, с которого мы уступать не желаем, и больше не берём. — Ничего, судор, я не понимаю. — Да и не надо. Нынешние ведь много тысяч берут, а мы сотни. Мне 200 за мысль и за руководство до 300 исполнительному герою, всоразмерие, что он может за исполнение три месяца в тюрьме сидеть, и конец дело венчает. Кто хочет, пусть нам верит, потому что я всегда берусь за дела только за невозможные, а кто верно не имеет, с тем делать нечего. — Ну что до меня касается, прибавляет старушка, то представь ты себе моё искушение, я ему почему-то верю. — Решительно, говорю, не знаю, отчего вы ему верите. — Вы образи, предчувствие у меня, что ли, какой-то и сны я вижу, и всё это как-то так тепло убеждает довериться. — Не подождать ли ещё? — Подожду, пока возможно. — Но скоро это сделалось невозможно. Глава четвёртая Приезжает ко мне старушка в состоянии самой трогательной и острой горести. Во-первых, настаёт рождество. Во-вторых, из дома пишут, что дом на сих же днях поступает в продажу. И в-третьих, она встретила своего должника, под руку с дамой, и погналась за ними, и даже схватила его за рукав, и взывала к содействию публики, крича со слезами «Боже мой, он мне должен!» Но это повело только к тому, что её от должника с его дамою отвлекли, а привлекли к ответственности за нарушение тишины и порядка в людном месте. Ужаснее же этих трёх обстоятельств было четвёртая, которая заключалась в том, что должник старушки добыл себе заграничный отпуск, и не позже как завтра уезжает с роскошной дамою своего сердца за границу, где, наверное, пробудит год или два, а может быть и совсем не вернётся, потому что она очень богатая. Сомнений, что всё это именно так, как говорила старушка, не могло быть ни малейших. Она научилась зорко следить за каждым шагом своего неуловимого должника, и знала все его тайности от подкупленных его слуг. Завтра стало быть конец этой долгой и мучительной комедии. Завтра он несомненно улезнёт, и надолго, а может быть и навсегда, потому что его компаньонка все, конечно, не желала афишировать себя за миг или краткое мгновенье. Старушка всё это во всех подробностях повергла уже обсуждению дельца, имеющего чин из 14-х чин, и тот там же, сидя за ночами, у саечника в мариинском пассаже, отвечал ей. — Да, дел кратко, но помочь ещё можно. Сейчас 500 рублей на стол, и завтраш ваша душа на простор, а если не имеете ко мне веры, ваши 15 тысяч пропали. — Я, друг мой, — рассказывает мне старушка, — уже решился ему довериться, что ж делать, всё равно ведь никто не берётся, а он берётся, и твёрд говорит я вручу. — Не гляди, пожалуйста, на меня так, глаза испытующие, я немало не сумасшедший я, а и сама ничего не понимаю, но только имею к нему какое-то таинственное доверие в моём предчувствии, и сны такие снились, что я решилась, и увела его с собой. — Куда? — Да видишь ли, мы у саечника ведь только в одну пору всё в обед встречаемся, а тогда уж поздно будет, так я его теперь при себе веду, и не отпущу до завтрила. В мои годы, конечно, уже об этом никто ничего дурного подумать не может, а за ним надо смотреть, потому что я должна ему сейчас же все 500 рублей отдать и без всякой росписи. — И вы решаетесь? — Конечно, решаюсь. Что же ещё сделать можно? Я ему же сто рублей за датку дала, и он теперь ждёт меня в трактире. Чай пьёт. — А я к тебе спрость бою. У меня ещё 250 рублей есть, а полутораста нет. Сделай милость. Суди меня, я тебе возвращу, пусть хоть дом продадут, всё-таки там полтораста рублей ещё останется. Знал я её за женщину прекрасной честности, да и горе её такое трогательное. Думаю, отдаст или не отдаст, от полутораста рублей не разбогатеешь и не обеднеешь, а между тем у неё мучение на душе не останется, что она не все средства испробовала, чтобы вручить бумажку, которая могла спасти её дело. Взяла она просимые деньги и поплыла в трактир к своему отчаянному дельцу. А я с любопытством дожидал её на следующее утро, чтобы узнать, на какое ещё новое штукарство изловчают соплутовать в Петербурге. Только то, о чём я узнал, превзошло мои ожидания. Пассажный гений не постыдил ни веры, ни предчувствий доброй старушке. Глава Пятая На третий день праздника она влетает ко мне в дорожном платье, и с саквояжем, и первое, что делает, кладёт мне на стол занятый у меня полтораста рублей, а потом показывает банковую переводную расписку слишком на пятнадцать тысяч. Глазам своим не верю. Что это значит? А ничего больше, как я получил все свои деньги с процентами? Каким образом? Неужели всё это четырнадцатявчинные Иван Ванчи устроил? Да, он, впрочем, был ещё и другой, которому он от себя триста рублей дал, потому что без помощи этого человека обойтись было невозможно. Это что же ещё за деятель? Вы уже скажите всё, как они вам помогали? Помогли. Очень честно. Я, как пришла в трактир, и отдала Иван Ванчи деньги он сосчитал, принял и говорит, теперь госпожа, поедем. Я говорит, деньги и помысли моей, но мне нужен исполнитель моего плана, потому что я сам таинственный незнакомец и своим лицом юридических действий производить не могу. Ездили по многим низким местам и по баням, всё искали какого-то сербского сражателя, но долго его не могли найти. Наконец нашли. Вышел этот сражатель из какой-то ямки, в сербском военном костюме весь оборванный, а в зубах пипчика из газетной бумаги и говорит, я всё могу, что кому нужно, но прежде всего надо выпить. Все мои трое в трактире сидели и торговались, и сербский сражатель требовал по сто рублей на месяц за три месяца. На этом порешили. Я ещё ничего не понимала, но видела, что Иван Иванович ему деньги отдал, стал быть он верит, и мне полегче стало. А потом я Иван Иванович к себе взяла, чтобы в моей квартире находился, а сербского сражателя в бане ночевать отпустили, с тем, чтобы утром явился. А он утром пришёл и говорит, я готов. А Иван Иванович мне шепчет. Пошелите для него заводочкой, от него нужна смелость. Много я ему пить не дам, а немножко необходимо для храбрости. Настаёт самое главное его исполнение. Выпил сербский сражатель, и они поехали на станцию Железной дороги с поездом, который Старушкин должник, и его дама должны были уехать. Старушка всё ещё ничего не понимала, что такое они замыслили и как исполнят, но сражатель её успокаивал, и говорил, что всё будет честно и благородно. Тало съезжаться к поезду публика, и должник явился тут как лист перед травою, и с ним дама, лакей берёт для них билеты, а он сидит со своей дамой, чай пьёт, и тревожно осматривается на всех. Старушка спряталась за Иван Ивановича и указывает на должника, говорит, вот он. Сербский воитель увидел, сказал, хорошо, и сейчас же встал, и прошёл мимо Франто Рес, потом во второй, а потом в третий раз, прямо против него остановился и говорит, чё это вы на меня так смотрите? А тот отвечает, а я на вас вовсе никак не смотрю, я чай пью. А, говорит воитель, вы не смотрите, а чай пьёте, так я же вас заставлю на меня смотреть. И вот вам от меня к чаю лимонный сок, песок и шоколаду кусок, да с этим хлоп-хлоп-хлоп его три раза по лицу и ударил. Дама бросилась в сторону, господин тоже хотел убежать и говорил, что он теперь не в претензии, но полиция подскочила и вмешалась. Это угорит нельзя, это в публичном месте, и херпского воителя арестовали, и побитого тоже. Тот в ужасном был, волнение не знает, не то за своей дамой бросится, не то полиция отвечать, а между тем, уже и протокол готов, и поезд отходит, дама уехала, а он остался. «И как только объявил свое звание имя и фамилию, полицейский говорит, ты к вот у меня, кстати, для вас и бумажка в портфеле есть для вручения?» Тот, делать нечего, при свидетелях поданную ему бумагу принял, и чтобы освободить себя от обязательств о невыезде, немедленно же с полна и с процентами уплатил чеком весь долг своей старушки. Так были побеждены неодолимые затруднения, правда восторжествовала, и в честном, но бедном доме во дворился покой, и праздник стал тоже светил и весил. Человек, который нашелся, как уладить столь трудное дело, кажется, вполне имеет право считать себя, в самом деле, гением. Конец первой секции. Николай Лесков «Святочные рассказы», том второй. Это запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Секция вторая. Путешествие с негилистом. Эпиграф. Кто скачет? Кто мчится в таинственной мгле? Геотэ. Глава первая. Случилось провести мне рождественскую ночь в вагоне и не без приключений. Дело было на одной из маленьких железнодорожных ветвей, так сказать, совсем в стороне от большого света. Линия была еще не совсем окончена, поезда ходили неаккуратно, и публику помещали, как попало. Какой класс не возьми, все выходит одно и то же, все являются вместе. Буфетов еще нет. Многие, чувствуя холод, греются из дорожных фляжек. Согревающие напитки развивают общение и разговоры. Больше всего толкуют о дороге, и судят о ней снисходительно, что бывает у нас нечасто. Да, плохо нас везут, сказал какой-то военный, а все спасибо им, лучше, чем на конях. На конях в сутки бы не доехали, а тут завтра к утру будем, и завтра нас задможно. Должна сным людям то удобство, что завтра с родными повидаешься, а после завтра я опять к службе. Вот и я тоже самая, поддержал встав на ноги и держась за спинку с камьи большой сухощавый духовный. Вот у них в городе диакон, глазом подупавший, многолетие, вроде как петух выводит, пригласили меня за десятку пузднюю обедню сделать. Многолетие проворчу и опять в ночь в свое село. Одно находили на лошадях лучше, что можно ехать в своей компании и где угодно остановиться. Ну да ведь здесь компания-то ненавек, а начас, молвил купец. Однако иной, если и начас навяжется, то можно его всю жизнь помнить, отозвался диакон. Чего же я так? А если, например, не елист, да в полном своем облачении со всеми составами и револьвер-барбосом, это сюжет полицейский. Всяквоет касается, потому вы знаете ли, что от одного даже трясения пов и готово. Оставьте, пожалуйста, к чему вы это к ночь завели, у нас этого звания еще нет. Может, с пол взяться. Луч спать, давайте. Все послушались купца и заснули, и не могу уже вам сказать, сколько мы проспали, как вдруг нас так сильно встряхнуло, что все мы проснулись, а в вагоне с нами уже был неделист. Глава вторая. Откуда он взялся? Никто не заметил, где этот неприятный гость мог взойти, но не было ни малейшего сомнения, что это настоящий, чисто кровный неделист, и потому сон у всех пропал сразу. Рассмотреть его еще был невозможно, потому что он сидел в потемчках, в углу, у окна, но и смотреть не надо, это так уже чувствовалось. Впрочем, Дьякон попробовал произвести обозрение личности. Он прошел с выходной двери вагона мимо самого неделиста, и, возвратясь, объявил потихоньку, что весьма ясно приметил рукава с фибрами, за которыми непременно спрятан револьвер Барбос или Бинамид. Дьякон оказывался человеком очень живым, и для своего сельского звания весьма просвещенным или бознательным, а к тому же и находчивым. Он немедленно стал подбивать военного, чтобы тот вынул попероску, и пошел к неделисту попросить огня от его сигары. «Вы, говорит, не цивильная, а вы со шпорью, вы можете на него так топнуть, что он, как бильярдный шар, выктица, военному все осмелее. К поездовому начальству напрасно было обращаться, потому что оно нас заперло на ключ и само отсутствовало. Военный согласился. Он встал, постоял у одного окна, а потом у другого, и наконец подошел к нигелисту и попросил закурить от его сигары. Мы зорко наблюдали за этим маневром и видели, как нигелист схитрил. Он не дал сигары, а зажег спичку, и молча подал ее офицеру. Все это холодно, кратко, отчатисто, но безучастливо, и в совершенном молчании. Ткнул в руки зажженную спичку и отворотился. Но однако для нашего напряженного внимания было довольно и одного этого светового момента, пока сверкнула спичка. Мы разглядели, что этот человек совершенно сомнительный, даже не определенного возраста, точно данской рыбец, с которого не отличишь нынешний он или прошлогодний. Но подозрительного много. Грефовские круглые очки, неблагонамеренная фуражка, неправославным блином, а с еретическим надзатыльником, и на плечах типический плед, составляющий в нигелистическом сословии своего рода мундирную пару. Но что более всего нам не понравилось, это его лицо. Непотлатая и воеводственная, как бывало у артодоксальных нигелистов 60-х годов, а нынешняя, щуковатая, так сказать, фальсифицированная и представляющая как бы некую невозможную помесь нигелистки с жандармом. В общем, это являет собой уподобие геральдического козирога. Я не говорю геральдического льва, а именно геральдического козирога. Помните, как их обыкновенно изображают по бокам аристократических гербов? По середине пустой шлем и забрала, а на него щерятся лев и козирог. У последнего вся фигура беспокойная и острая, как будто счастье он не ищет и не от счастья бежит. Вдобавок и калера, в которой был окрашен наш неприятный спутник, не обещали ничего доброго. Волосенки цвета гаванна, лицо зеленоватое, а глаза серые и бегают как метроном, поставленный на скорый темп «Аллегра Удирата». Такого темпа в музыке, разумеется, нет, но он есть в нигелистическом жаргоне. Черт его знает, не то его кто-то догоняет, или он за кем-то гонится, никак не разберешь. Глава третья. Военный, возвратясь на свое место, сказал, что на его взгляд нигелист немножко чисто одет, и что у него на руках есть перчатки, а перед ним на противоположной лавочке стоит бельевая корзинка. Диакон, впрочем, сейчас же доказал, что все это ничего не значит, и привел к тому несколько любопытных историй, которые он знал от своего брата, служащего где-то при томожне. Через них, говорил он, распроезжал даже не в простых перчатках, а Фильдепом, а как стали его обыскивать, обозначился Шульер. Думали, смирный, посадили его в подводную тюрьму, а он из-под воды ушел. Все заинтересовались, как Шульер ушел из-под воды. А очень просто, разъяснил Диакон. Он начал притворяться, что его занапрасно посадили, и начал просить свечку. Мне говорит, в темноте очень скучно прошу дозволить свечку, я хочу на поверхностную комиссию графу Лорис Мельхову объявление написать, кто я таков, и в каких упаваниях прошу пощады и хорошее место. Но комендант был старый, мошкетного пороху, знал все их хитрости и не позволил. Кто к нам говорит, залучен, тому нет пощады. И так все его в патьмах и томил. А как этот помер и нового назначили? Шульер видит, что этот, из неопытных, на взрыт перед ним взрыдал, и начал просить, чтобы ему хоть самый маленький сальный агарчик дали и какую-нибудь божественную книгу. Для того говорит, что я хочу благочестивые мысли читать и в раскаяние прийти. Новый комендант и дал ему свечной агарок и духовный журнал православное воображение. А тот и ушел. — О, как же он ушел? — С агарком и ушел. — Военный посмотрел на Дьякона и сказал, — Вы какой-то вздор рассказываете. — Немал не вздор, а следствие было. — Да что ж ему агарок значил? — Отчерк его знает, что значил. Только после стали везде по коморке смотреть ни дыры никакой, ни щелчки, ни чего нет и агарка нет. А из листов, из православного воображения, остались одни корневильские корешки. — Ну вы совсем чёрт знает, что говорите? Не терпеливо молвил военный. — Ничего не вздор, а я вам говорю, и следствие было и узнали потом, кто он такой, да уже поздно. — Да кто же он такой был? — На халке конец из-за Ташкенту. Генерал Черняев его вверхом на битьюке послал, чтобы он болгаром от кокрива пятьсот рублей отвез, а он по театрам да побалам, да все деньги в карт проиграл и убежал. Свечным салом смазался, а со святилием ушел. Военный только рукой махнул и отвернулся. Но другим пассажирам слово охотливый дьячок немало не наскучил. Они любовно слушали, как он от коварного на халке конца с корневильскими корешками перешел к настоящему нашему собственному положению с подозрительным нигилистом. — Дьякан говорил. — Я на его чистоту не лечусь. — А вот как придет сейчас первая станция, здесь одна сторожиха из керосиновой бутылочки водку продает. Я поднесу кондуктору бутершафт, и мы его встряхнем, и что в бельевой корзине есть, посмотрим, какие там у него составы. — Только надо осторожнее. — Будь покойны, мы с молитвою, по милыми, о Боже. Тут нас вдруг и толкнуло и завязжало, многие вздрогнули и перекрестились. — Вот оно и есть, — воскликнул Дьякан, наехали на станцию. Он вышел и побежал, а на его место пришел кондуктор. Глава четвертая. Кондуктор стал прямо перед нигилистом и ласково молвил. — Не желает ли господин корзиночку в багаж сдать? Нигилист на него посмотрел и не ответил. Кондуктор повторил предложение. Тогда мы в первый раз услыхали звук голоса нашего ненавистного попутчика. Он дерзко отвечал. — Не желаю. Кондуктор ему представил резоны, что у таких больших вещей не дозволено с собой вагоны носить. Он процедил сквозь зубы и прекрасно, что не дозволено. — Так желайте, я корзиночку сдам в багаж? — Не желаю. — Как же, сами правильно рассуждаете, что это не дозволяется, и сами не желаете? — Не желаю. Взошедший на эту историю Дьякон не утерпел и воскликнул, «Рась, так можно?» Но, услыхав, что кондуктор пригрозил обером и протоколом, успокоился и согласился ждать следующей станции. — Там город, — сказал он нам, — там его искрутят. — И что в самом деле за упрямый человек? Ничего от него не добьется, кроме одного не желаю. Неву, что тут и вправду замешаны корневильские корешки. Стало очень интересно, и мы ждали следующей станции с нетерпением. Дьякон объявил, что тут у него жандарм, даже кум, и человек старого мушкетного пороху. Он говорит, ему такую завинтушку под ребро откнет, что из него все это рояльное воспитание выскочит. Обер явился еще на ходу поезда и настойчиво сказал. — Как приедем на станцию и звольте эту корзину взять? А тут опять, тем же том, отвечает, — не желаю. — Да вы прочитайте правила. — Не желаю. — Так, пожалте со мною объясниться к начальнику станции. Сейчас остановка. Глава Пятая Приехали. Станционные здания побольше других, и подделания, видны огни, самовар, на платформе и за стеклянными дверями, буфет и жандармы, словом, все, что нужно. Наш неделист, который оказывал столько гробового сопротивления во всю дорогу, вдруг обнаружил намерение сделать движение, известное у них под именем «Олегро удирато». Он взял в руки свой маленький секвояжек и направился к двери. Надьяк конзаметил это и очень ловким маневром загородил ему выход. В эту же самую минуту появился обер-кондуктор, начальник станции и жандарм. — Это ваша корзина? — спросил начальник. — Нет, — отвечал неделист. — Как нет? — Нет. — Все равно, пожалуйте. — Не уйдешь, брат, не уйдешь, — говорил Дьякон. Неделиста и всех нас в качестве свидетелей попросили в комнату начальника станции и сюда же внесли корзину. — Какие здесь вещи? — спросил строго начальник. — Не знаю, — отвечал неделист. Но с ним больше не церемонились. Корзинку мгновенно раскрыли и увидали новенькое голубое дамское платье, а в это самое мгновение в контору с отчаянным воплем ворвался еврей и закричал, что это его окорзинка, и что платье, которое в ней он везет одной знатной даме, а что корзину действительно поставил он, а никто другой, в том он сослался на нигелиста. И тот подтвердил, что они взошли вместе, и еврей действительно внес корзинку и поставил ее на лавочку, а сам лег в подсиденье. — А билет? — спросили у еврея. — Ну, что билет? — отвечал он. — Я не знал, где брать билет. Еврея велено придержать, а от нигелиста потребовали удостоверение его личности. Он молча подал листок, взглянув на который начальник станции резко переменил тон и попросил его в кабинет, добавив при этом. — Ваш превосходительство здесь ожидают. А когда тот скрылся за дверью, начальник станции, приложил Ладони рук рупором карту и отчетливо объявил нам — это прокурор судебной палаты. Все ощутили полное удовольствие, и перенесли его в молчание, и только один военный воскликнул. — А все это наделал этот болтун, Диакон. Ну как дел он? Куда он делся? Но все напрасно оглядывались. — Куда он делся? — Диакона уже не было. Он исчез, как на халке конец, даже и без свечки. Она, впрочем, была и не нужна, потому что на небе уже светало, и в городе звонили к рождественской заутрине. Конец рассказа о путешествии с нигелистом. Конец второй секции. Николай Лисков. Святочные рассказы. Том второй. Это запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Секция третья. Маленькая ошибка. Секрет одной московской фамилии. Глава первая. Вечерком, на святках, сидя в одной благоразумной компании, было говорено о вере и о неверии. Речь шла, впрочем, не в смысле высших вопросов деизма или материализма, а в смысле веры в людей, одаренных особыми силами предвидения и прорецания, а, пожалуй, даже и своего рода чудо-творства. И случился тут же некто степенный московский человек, который сказал следующее. Нелегко это, господа, судить о том, кто живет с верою, о которой не верует, ибо разные тому в жизни бывают прилоги. Случается, что разум-то наш в таковых случаях впадает в ошибки. И после такого вступления он рассказал нам любопытную повесть, которую я постараюсь передать его же словами. Дядюшка и тетушка мои одинаково прилежали покойному чудо-творцу Иван Яковлевичу. Особенно тетушка, никакого дела не начинала у него не спросившись. Сначала бывало сходит к нему в сумасшедший дом и посоветуется, а потом попросит его, чтобы за ее дело молился. Дядюшка был в себе на уме, и на Иван Яковлевича меньше полагался. Однако тоже доверял иногда и носить ему дары и жертвы не препятствовал. Люди они были небогатые, но очень достаточные. Торговали чаем и сахаром из магазина в своем доме. Сыновей в них не было, а были три дочери. Капиталина Никична, Катерина Никична и Ольга Никична. Все они были с собой недурны и хорошо знали разные работы и хозяйства. Капиталина Никична была замужем, только не закупцом, а за живописцем. Однако очень хороший был человек и довольно зарабатывал. Все брал подряды, выгодно в церкви расписывать. Одно в нем всему родству неприятно было, что работал божественное, а знал какие-то вольнодумства из курганова письмовника. Любил говорить про хаос, про овидия, про премифея, и охотник был сравнивать баснословия с бытописанием. Если б не это, все было бы прекрасно. А второе то, что у них детей не было, и дядюшку с теткой это очень огорчало. Они еще только первую дочь выдали замуж и вдруг она три года была бездетна. За это других сестер женихи обегать стали. Тетушка спрашивала Иван Яковлевича, через что ее дочь не родит. Оба говорит молоды и красивы, а детей нет. Иван Яковлевич забормотал. Есть у Бони обо небесе, есть небо небесе. Его подсказщицы перевели тетки, что батюшка велит, говоря от вашему зятю, чтобы он Бог умолился, а он должно пти вас маловерующий. Тетушка так и ахнула, все говорит ему явленно, и стала она приставать к живописцу, чтобы он поисповедался. А тому все от рентрава ко всему легко относился, даже по постам скоромно и ел. И притом слышт они стороной, будто он и червей, и устриц вкушает. А жили они все в одном доме и часто сокрушались, что есть в их немкупеческом родстве такой человек без веры. Глава вторая. Вот и пошла тетка Иван Яковлевичу, чтобы попросить его разом помолиться, еже рабе капиталине, отверсти ложе сна, а раба Лария, так же вописца звали, просветите верою, просят об этом вместе и дядя, и тетка. Иван Яковлевич залипетал что-то такое, чего и понять нельзя, а его послушные женки, которые возле него присидели, разъясняют. Он, говорят, ныне невнятен. А вы скажите, о чем просите, мы ему завтра на записочке подадим. Тетушка стала сказать, а те записывают. Рабе капиталине, отверсти ложе сна, а рабу Ларию усугубить и веру. Оставили старики эту просительную записочку, и пошли домой веселыми ногами. Дома они никому ничего не сказали, кроме одной капочки, и то с тем, чтобы она мужу своему неверному живописцу этого не передавала, а только жила бы с ним как можно ласковее и согласнее, и смотрела за ним, не будет ли он приближаться к вере в Иван Яковлевича. А он был ужасный чертыханщик, и все с присловьями точно скоморох с пресней. Все ему шутки до забавки. Придет в сумерке к тесте. Пойдем, говорит, часа слов в пятьдесят два листа читать, то есть значит в карты играть. Или с Одинцы, говорит, с уговором, чтобы играть до первого обморока. Тетушка бывала этих слов слышать не может. Дядя ему и сказал, не огорчай так ее, она тебя любит и за тебя обещание сделала. А он рассмеялся и говорит теще. Зачем вы неведомые обещания даете? Или вы не знаете, что через такое обещание глава Ивана Предтечи была отрублена? Смотрите, может у нас в доме какое-нибудь неожиданное несчастье быть? Тещу это еще больше испугала. И она всякий день в тревоге в сумасшедший дом бегала, там ее успокоят, говорят, что дело идет хорошо. Батюшка всякий день записку читает, и что теперь, о чем писано, то скоро сбудется. Вдруг избылось. Да такое, что и сказать неохотно. Глава третья. Приходит к тетжке средняя ее дочь, девица Катечка, и прям ей в ноги, и рыдает, и горько плачет. Тетжка говорит, что тебе, кто обидел? А то сквозь рыдание отвечает, милая тетенька, и сама я не знаю, что это такое и от чего впервые в последний раз делалась. Только вы от тятеньки мой грех скройте. Тетушка на нее посмотрела, да прямо пальцем в живот ткнула, и говорит, это место. Катечка отвечает. Да, тетенька, как вы угадали, сама не знаю от чего. Тетушка только ахнула, до руками всплеснула. Детя моё говорит, и не узнавайся. Это, может быть, я виновата в ошибке. Я сейчас узнать съезжу. И сейчас на извозчике полетела Кован, я кричу. Покажите, говорит мне, записку нашей просьбы, о чём батюшка для нас просит, рабе божьей плод чрева, как она писана. Присидящие поискали на окне и подали. Тетушка взглянула, и мало ума не решилась. Что вы думаете? Действительно ведь всё вышло по ошибочному малению, потому что на место рабы божьей капиталины, которые я замужем. Там писана раба Катерина, которая ещё не замужная девица. Жёнки говорят, а, видишь, какой грех. Имена очень сходственны. Но ничего, это можно поправить. А тетушка подумал, нет, Вриоте, теперь вам уж не поправить. Катя уже вымолена, и разорвала бумажку на мелкие частички. Глава четвёртая Главное дело, боялись, как дядюшки сказать. Он был такой человек, что если расходится, то его мудрено унять. К тому же он Катю меньше всех любил, а любимая дочь у него была самая младшая, оленька. Он ей всех больше и обещал. Думало, думало, тетушка, видит, что одним умом ей этой беды не обдумать. Зовёт зятя живописца на совет, и всё ему во всех подробностях открыло. А потом просят. Ты, говорит, хоть неверующий, однако могут в тебе быть какие-нибудь чувства. Пожалуйста, пожалей ты, Катю, пособи мне скрыть её девичьей грех. Оживописец вдруг лопно хмурил и строго говорит. Извинить, пожалуйста, вы, хотя моей жене мать, однако, во-первых, я этого терпеть не люблю, чтобы меня безверным считали. А во-вторых, я не понимаю, какой ж тут причитаете Катю и грех, если об ней так Иван Яклич столько времени просил. Я к Качке все братские чувства имею, и за неё заступлюсь, потому что она тут ни в чём не виновата. Тётушка пальць кусает и плачет, а сама говорит, но уж как ни в чём. Разумеется, ни в чём. Это ваш чудотворец всё напутал с него и взыскиваете. Так как Гойш с него взыскание, он праведник? Ну, а если праведник, так и молчите, пришлите мне с Катю три бутылки шампанского вина. Тётушка переспрашивает, что такое? А он опять отвечает, три бутылки шампанского, одну ко мне сейчас в моей комнаты, а две после, куда прикажу, только чтобы дома готовы были и во льду стояли заверчаны. Тётушка посмотрела на него и только головой покивала. Бог с тобой говорит, я думала, что ты только без одной веры, а ты святоелики изображаешь, а сам без всех чувства оказываешься, от того я твоим иконам и не могу поклоняться. А он отвечает, нет, вы насчет веры оставьте, это вы, кажется, сомневаетесь, и всё по естеству, думаете, будто тут собственная Катина причина есть, а я крепко верю, что во всём этом один Иван Якович причинен, а чувства мои вы увидите, когда мне с Катей в мою мастерскую шампанской пришлёте. Глава пятая Тётушка думала, подумала, да и послала живописцу вино с самой Катичкой, тав зашла с подносом, вся в слезах, а он вскочил, схватил её за обе ручки и сам заплакал. Скорблю, говорит голубочка моя, что с тобой случилось, однако дремать с этим некогда, дай мне скорее наружу все твои тайности. Девица ему открылась, как сшалила, а он взял до её у себя в мастерской на ключ и запер. Тётушка встречает зятья с заплаканными глазами и молчит, а он её обнял, подсаловал и говорит, ну не бойтесь, не плачьте, а вось бог поможет. Скажи же мне, шепчет тётушка, кто всему виноват? А живописец ей ласково пальцем погрозил и говорит, а вот это уже нехорошо, сами вы меня постоянно не верием поприкали, а теперь, когда вери ваше и дано испытание, я вижу, что вы сами немало не верите, неужто вам неясно, что виноватых нет, а просто чудотворец маленькую ошибку сделал? А где ж моя бедная котечка? А я её страшным художническим заклятием заклял, она, как клад от аминя, и рассыпалась. А сам ключ тёщи показывает. Тётушка догадалась, что он девушку от первого отцова гнева укрыл и обняла его. Шепчет, прости меня, в тебе нежные чувства есть. Глава шестая. Пришёл дядя по обычаю чаю напился и говорит, ну, давай читать часослов в пятьдесят два листа. Сели, а домашние все двери вокруг них затворили и на цыпочках ходят. Тётушка же то отойдёт от дверей, то опять подойдёт, всё подслушивает и всё крестится. Наконец, как там что-то звякнет, она подбежала и спряталась. Объявил, говорит, объявил тайну, теперь начнётся адское представление. И точно в раз дверь растворилась и дядя кричит, шубу мне и большую палку. Живописит с его назад, за руку и говорит, что ты, куда это? А дядя говорит, я в сумасшедший дом поеду чудотворца бить. Тётушка за другими дверями застанала, бегите, говорит, скорее в сумасшедший дом, чтобы батюшку Иван Ягольча спрятали. И действительно дядя бы его непременно избил. Но зять живописит с страхом веры своей и этого удержал. Глава седьмая стал зять вспоминать тесте, что у него есть ещё одна дочь. Ничего, говорит, той своя доля, а я корейшу бить хочу, после пусть меня судят. Да я тебя, говорит, не судом сращаю, а ты посуди, какой вред Иван Ягольч Ольге может сделать. Ведь это ужас, чем ты рискуешь. Дядя остановился и задумался. Какой же, говорит, вред он может сделать. А как раз такой самый, какой вред он сделал котеньке. Бегите, говорит, скорее в сумасшедший дом. Дядя поглядел и отвечает. «Полно вздор градить! Ради он это может? Оживописится, отвечает. Ну, я жили, ты, как я вижу, неверующий, то делай, как знаешь. Только потом не тужи и бедных девушек не виновать». Дядя и остановился. А зять его втащил назад в комнату и начал уговаривать. Лучше, говорит, по-моему, чудо-творца в сторону, а взять это дело и домашними средствами поправить. Старик согласился. Только сам не знал, как именно поправить, а взять живописиц и тут помог, говорит. Хорошее мысли надо искать не в огневе, а в радости. Какую, отвечает теперь братец, веселье при таком случае? А такое, что у меня есть два пузырька-шипучки, и пока ты их со мною не выпьешь, я тебе ни одного слова не скажу. Согласись со мною, ты знаешь, как я характерен. Старик на него посмотрел и говорит, «Подводи, подводи, что такое дальше будет? А, впрочем, согласился». Глава восьмая Живописиц живо скомандовал и назад пришел, а за ним идет его мастер, молодой художник с подносом, и несет две бутылки с бокалами. Как вошли? Так живописиц за собою двери запер и ключ в карман положил. Дядя посмотрел и все понял, а взять художнику кивнул. Тот взял и стал в смирную просьбу. Виноват? Простите и благословите. Дядюшка зятя спрашивает, «Бить его можно?» Зять говорит, «Можно, да не надо бы. Ну так пусть он передо мною по крайности на колено станет». «Зять» тому шепнул? «Ну, стань за любимую девушку на колено перед батькою». Тот стал, старик и заплакал. «Ольчень», говорит, «любишь ее». «Люблю!» «Ну, целуй меня». Так Иван Яклича маленькую ошибку и прикрыли, и оставалось все это в благополучной тайности, и к младшей сестре женихи пошли, потому что видят девицы надежные. Конец рассказа – маленькая ошибка, и конец третьей секции. Николай Лисков – святочные рассказы, том второй. Это запись проекта LibriVox находится в общественном достоянии. Секция четвертая. Пугало. Эпиграф. У страха большие глаза. Поговорка. Глава первая. Мое детство прошло в Орле. Мы жили в доме Немчинова, где-то недалеко от Маленького Собора. Теперь я не могу разобрать, где именно стоял этот высокий деревянный дом, но помню, что из его сада был просторный вид за широкий и глубокий овраг с обрывистыми краями, прорезанными пластами красной глины. За оврагом расстелался большой выгон, на котором стояли казенные магазины, а возле них летом всегда учились солдаты. Я всякий день смотрел, как их учили, и как их били. Тогда это было в употреблении, но я никак не мог к этому привыкнуть и всегда о них плакал. Чтобы это не часто повторялось, моя няня, престарелая московская солдатка Марина Борисовна, уводила меня гулять в городской сад. Здесь мы садились над мелководной окой, и глядели, как в ней купались и играли маленькие дети, свободе которых я тогда очень завидовал. Главная выгода их привольного положения в моих глазах состояла в том, что они не имели на себе ни обуви, ни белья, так как рубашонки их были сняты, и ворот их с рукавами связаны. В таком приспособлении рубашки получали вид небольших мешков, и ребятишки, ставя их против течения, налавливали туда крохотную серебристую рыбешку. Она так мала, что ее нельзя чистить, и это признавалось достаточным основанием к тому, чтобы ее варить и есть нечищенную. Я никогда не имел от ваги узнать ее вкус, но ловле ее, производившееся крохотными рыбаками, казалось мне верхом счастья, каким мальчиком моих тогдашних лет могла утешить свобода. Няня, впрочем, знала хорошие доводы, что мне такая свобода была бы совершенно неприлично. Доводы эти заключались в том, что я, дитя благородных родителей, и отца моего все в городе знают. Другое дело, говорила няня, если бы это было в деревне, там при простых серх мужиках, и мне, пожалуй, можно было позволить наслаждаться кое-чем в том же свободном роде. Кажется, от этих именно держивающих рассуждений меня стало сильно и томительно манить в деревню, и восторг мой не знал пределов, когда родители мои купили небольшое именеце в кромском уезде. Тем же летом мы переехали из большого городского дома в очень уютный, но маленький, деревенский дом с балконом, подсоломенную крышою. Лес в кромском уезде и тогда был дорог и редок. Эта местность степная и хлебородная, и при том она очень хорошо орошена маленькими, но чистыми речками. Глава вторая. В деревне у меня сразу же завелись обширные и любопытные знакомства с крестьянами. Пока отец и мать были усиленно заняты устройством своего хозяйства, я не терял времени, чтобы самым тесным образом сблизиться со взрослыми парнями и с ребятишками, которые посли лошадей на кулигах. Сноска. Кулига — место, где срублены и выжжены деревья. Чащоба. Пережога. Конец сноски. Сильнее всех моими привязанностями овладел, впрочем, дедушка Илья, совершенно седой старик с при большими черными усами. Он более всех других был доступен для разговоров, потому что на работе не отлучался, а или похаживал с навозными вилами по платине, или сидел над дрожащую скрынью и задумчиво слушал, ровно ли стучат мельничные колеса и не сосет ли где-нибудь под скрынью вода. Когда ему надо кучало ничего не делать, он заготовлял на всякий случай клиновые кулачья или цевки для шестерни. Но во всех описанных положениях он легко отклонялся от дела и вступал охотно в беседы, которые он вёл отрывками без всякой связи, но любил систему намёков и при этом подсмеивался не то сам над собой, не то над слушателями. По должности мельника дедушка Илья имел довольно близкое соотношение к водяному, который заведывал нашими прудами, верхним и нижним, и двумя болотами. Свою главную штаб-квартиру этот демон имел под холостою скрынью нашей мельнице. Дедушка Илья об нём всё знал и говорил — он меня любит. Он, если когда и сердит, домой придёт за какие-нибудь беспорядки. Он меня не обижает. Ляш тут другой на моём месте, на мешках. Он так и сорвёт с мешка и выбросит, а меня ни в жизнь не тронет. Все молодние люди подтверждали мне, что между дедушкою Ильёю и водяным дедкой действительно существовали описанные отношения. Но только они держались вовсе не на том, что водяной Илью любил, а на том, что дедушка Илья как настоящий заправский мельник знал настоящие заправское мельницкое слово, которому водяной и все его чертинята повиновались так же беспрекословно, как ужи и жабы, жившие под скрынями и на плотине. С ребятами я ловил пескорей и гольцов, которых было великое множество в нашей узенькой, но чистой речке Гостомли. Но по серьёзности моего характера оказался общество дедушки Ильи, опытный ум которого открывал мне полный таинственный прелести мир, который был совсем мне городскому мальчику неизвестен. От Ильи я узнал и про домового, который спал на катке, и про водяного, который имел прекрасное и важное помещение под колёсами, и про кикимору, которая была так застенчива и непостоянно, что пряталась от всякого нескромного взгляда в разных пыльных замётах, то в риге, то в авине, то на толчье, где осенью толкли замашки. Меньше всех дедушка знал Пралешева, потому что этот жил где-то далеко у Селиванова двора, и только иногда заходил к нам пустой ракитник, чтобы сделать себе новую ракитовую дудку, и поиграть на ней в тени усажалок. Впрочем, дедушка Илья во всю свою богатую приключениями жизни видел Лешева лицом к лицу всего только один раз, и то на Николин день, когда у нас бывал храмовый праздник. Леший пошёл к Илье, прикинувшись совсем и попросил понюхать табачку, а когда дедушка сказал ему чёрт с тобой, понюхай, и при этом открыл тавлинку, то Леший не мог более соблести хорошего поведения и со школьничал. Он так поддал ладонью под табакерку, что запорошил доброму мельнику все глаза. Все эти живые и занимательные истории имели тогда для меня полную вероятность. И их густое, образное содержание до такой степени переполняло мою фантазию, что я сам был чуть ли недуховицем. По крайней мере, когда я однажды заглянул с большим риском в толчейный амбар, то глаз мой обнаружил такую остроту и тонкость, что видел сидевшую там в пыли кикимору. Она была не умытая в пыльном повойнике и с золотушными глазами. А когда я, испуганный этим видением, бросился без памяти бежать оттуда, то другое мое чувство слух обнаружило присутствие Лешего. Я не могу поручиться, где именно он сидел. Вероятно, на какой-нибудь высокой ракете. Только когда я бежал от кикиморы, Леший во всю мощь засвистал на своей зеленой дудке и так сильно прихватил меня к земле за ногу, что у меня оторвался каблук от ботинки. Едва переводя дух я сообщил все это домашним и за свое чистосердечие был посажен в комнате читать священную историю. Пока послонный басой мальчик сходил в соседнее к солдату, который мог исправить повреждение, сделанное Лешим в моей ботинке. Но и самое чтение священной истории не защищало уже меня от веры в те сверхъестественные существа, с которыми я можно сказать сживался при посредстве дедушки Ильи. Я хорошо знал и любил священную историю. Я и до сих пор готов ее перечитывать. А все-таки ребячий, милый мир тех сказочных существ, о которых наговорил мне дедушка Илья, казался мне необходимым. Лесные родники осиротели бы, если бы от них были отрешены гении, представленные к ним народную фантазией. В числе неприятных последствий от Лешевой Дудки было еще то, что дедушка Илья, запрочитанный им для меня курсы демонологии, получил от матушки выговор и некоторый время меня дичился и будто не хотел продолжать моего образования. Он даже притворялся, будто гонит меня от себя прочь. «Ошел от меня прочь, иди к своей няньке! Говорил он, заворачивая меня к себе спиной и поддавая широкой, мозолистой ладонью под сиденье. Но я уже мог гордиться своим возрастом и считать подобное обращение со мною несовместным. Мне было восемь лет, и к няньке своей мне тогда ити было незачем. Я это и дал почувствовать Илье, принося ему полоскательную чашку Вишен из-под слитой наливки. Дедушка Илья любил эти фрукты, принял их, смягчился, погладил меня своей мозольной рукой по голове, и между нами снова восстановились самые короткие и самые добрые отношения. «Ты вот что, говорил мне, дедушка Илья, ты мужика завсегда больше всех почитай и люби слушать. Но того, что от мужика услышишь, тем сказывай, а не то прогоню. С тех пор я стал таить всё, что слышал от Мельника, и зато узнал так много интересного, что начал бояться не только ночью, когда все домовые, лешие и кикимары становятся очень дерзновенные и наглые, но даже стал бояться и днём. Такой страх овладел мною, потому что дом наш край оказался находился во власти одного пристрашного разбойника и кровожадного чародея, который назывался Селиван. Он жил от нас все во в шести верстах. На Розновилье, то есть там, где большой почтовый тракт развитвлялся на два. Одна новая дорога шла на Киев, а другая старая с дуплистыми ракитами Катерининского насаждения вела на фатеж. Это теперь уже брошено и лежит в запусте. В версте за этим Розновильем был хороший дубовый лес, а при лесе самый дренной, совершенно раскрытый и полуобвалившийся постоялый двор, в котором говорили будто никто никогда не останавливался. Но можно было легко верить, потому что двор не представлял никаких удобств для постоя, и потому что отсюда было слишком близко до города Кром, где и в те полудики времена можно было надеяться найти теплую горницу, самовар и колочи второй руки. Вот в этом-то ужасном дворе, где никто никогда не останавливался и жил пустой дворник Селиван, ужасный человек, с которым никто не рад был встретиться. Клава третья Повесть пустого дворника Селивана, по словам дедушки Ильи, была следующая. Селиван был кромской мещенин, родители и продавал колочи у кабака за орловской заставой. Мальчик он был хороший, добрый и послушный, но только Калашнику всегда говорили, что с Селиваном требовалась осторожность, потому что у него на лице было красное метинка, как огонь, а это никогда даром не ставится. Были такие люди, которые знали на это пословицу Бог Плута метит. Хозяин Калашник очень хвалил Селивана за его усердие и верность, но все другие люди по искреннему своему доброжелательству говорили, что истинное благоразумие все-таки заставляет его остерегаться и много ему не доверять, потому что Бог Плута метит. Если метка на его лице положена, то это именно для того, чтобы все слишком доверчивые люди его остерегались. Калашник не хотел отстать от людей умных, но Селиван был очень хороший работник. Калачи он продавал исправно и всякий вечер аккуратно высыпал хозяину из большого кожаного кошелька все пятаки и гривны сколько выручил от проезжавших мужичков. Однако метка лежала на нем не даром, а дослучая. Это уже всегда так бывает. Пришел в кромы из орла отслужившийся полач по имени Борька и сказано было ему ты был полач Борька а теперь тебе у нас жить будет горько и все. Насколько кто мог старались, чтобы такие слова не остались для отставного полача вообще. А когда полач Борька пришел из орла в кромы, с ним уже была дочь, девочка лет 15, которая родилась во строге, хотя многие думали, что ей бы лучше совсем не родиться. Пришли они в кромы жить по приписке. Это теперь непонятно, но тогда бывало так, что отслужившимся полачам дозволялось приписываться к каким-нибудь городишкам и делалось это просто ни у кого на то желание и согласие не спрашивая. Случилось и сборькой. Велел какой-то губернатор приписать этого старого полача в кромах. Его и приписали, а он пришел сюда жить и привел с собой дочку. Но только в кромах полач, разумеется, ни для кого не был желанным гостем, а напротив все им пренебрегали, как люди чистые, и не его, решительно никто не захотел пустить к себе на двор, а время, когда они пришли, было уже очень холодно. Попросился полач в один дом, потом в другой, и не стал более докучать. Он видел, что не возбуждает ни в ком ни малейшего сострадания и знал, что вполне этого заслужил. Но дитя, думал он, дитя, не виновата в моих грехах, кто-нибудь пожалеет дитя. И Борька опять пошел стучаться из двора во двор, прося взять, если не его, то только девчонку. Он заклинался, что никогда даже не придет, чтобы навестить дочь. Но и эта просьба была также напрасна. Кому охота с полочем знаться? И вот, обойдя городишко, стали эти злополучные пришельцы опять проситься во строг. Там хоть можно было обогреться от осенней мокроты из тужи. Но и во строг их не взяли, потому что срок их о строжной неволии минул, и они теперь были люди вольные. Они были свободны умереть под любым забором или в любой канаве. Милостыню плачу с дочерью иногда подавали, не для них, конечно, а Христа ради, но в дом никуда не пускали. Старик с дочерью не имели приюта, и ночевали то где-нибудь под кручею в глиноконных ямах, в шалашах на огородах, по долине. Срогую долю их делила тощая собака, которая пришла с ними из орула. Это был большой лохматый пёс, на котором вся шерсть завойлочилась в войлок. Чем она питалась при своих нищих хозяевах, это никому не было известно, но наконец догадались, что ей вовсе не нужно было питаться, потому что она была безчеревная, то есть у нее были только кости до кожа и желтые истомленные глаза, а в середине у нее ничего не было, и потому пища ей вовсе не требовалась. Дедушка Илья рассказывал мне, как этого можно достигать самым легким манером. Любую собаку, пока она щенком, стоит только раз напоить жидко расплавленным оловом или свинцом, и она сделается безчерева и может не есть. Но разумеется, при этом необходимо знать особливое колдовское слово. А за то, что палач очевидно знал это такое слово, люди, строгой нравственности, убили его собаку. Оно, конечно, так и следовало, чтобы не давать поблажки колдовству. Но это было большим несчастьем для нищих, так как девочка спала вместе с собакою и та уделяла ребенку часть теплоты, которую имела в своей шерсти. Однако для таких пустяков разумеется, нельзя было убивать волшебствам, и все были того мнения, что собака уничтожена совершенно правильно, пусть колдунам не удается морочить правоверных. Глава 4 После уничтожения собаки, девочку согревал в шалашах сам палач. Но он уже был стар, и к его счастью ему сильную для него заботу. В одну морозную ночь дитя ощутила, что отец ее застыл более чем она сама, и ей сделалось так страшно, что она от него отодвинулась и даже от ужаса потеряла сознание. До утра пробыла она в объятиях смерти. Когда стало светать и люди, жедшие к заутренне заглянули из любопытства в шалаш, то они увидели отца и дочь закоченевшими. Девочку кое-как отогрели, и когда она увидела у отца странно остолбинелые глаза и дико оскаленные зубы, тогда поняла в чем дело и зарыдала. Старикас хоронили закладбище, потому что он жил скверно и умер без покаяния, а про его девочку немножко позабыли. Правда, ненадолго, всего на какой-нибудь месяц, но когда про нее через месяц вспомнили, ее уже негде было отыскивать. Можно было думать, что сиротка куда-нибудь убежала в другой город или пошла просить милостыню по деревням. Гораздо любопытнее было то, что с исчезновением сиротки соединялась другое странное обстоятельство. Прежде чем хватились девочки, было замечено, что без вести пропал куда-то колашник Селиван. Он пропал совершенно неожиданно и при том так не обдуманно, как не делал еще до него никакой другой беглец. Селиван решительно ничего ни у кого не унес и даже все данные ему для продажи колочи лежали на его лотке и тут же уцелели все деньги, которые он выручил за то, что продал, но сам он домой не возвращался. И оба эти сироты считались без вести пропавшими целых три года. Вдруг однажды приезжает с ярмарки купец, с которому принадлежал давно опустелый постоялый двор в белье и говорит, что с ним было несчастье. Ехал он, да плохо направил ногать свою лошадь и его воз придавил, но его спас неизвестный бродяшка. Бродяшка этот был им узнан и оказалось, что это был никто иной как Селиван. Спасенный селиваном купец был не из таких людей, а по всем не чувствительной каказанной им услуги. Чтобы не подлежать на страшном суде ответу за неблагодарность, он захотел сделать добро бродяги. «Я должен тебя осчастливить», сказал он Селивану. «У меня есть пустой двор на разновилье. Иди туда, и сиди в нем дворником всего 100 рублей в год аренды». Селиван знал, что на шестой версте от городка, по запустевшей дороге, постоял ему двору не место, и в нем сидючи никакого заезда ждать невозможно. Но, однако, как это был еще первый случай, когда ему предлагали иметь свой угол, то он согласился. Купец пустил. Конец четвертой головы и конец четвертой секции продолжение следует.